Третий нефрит

      Чем еще урезонить растревоженный дух и поддавшуюся слабости плоть, когда ежедневные медитации, исполнение «Покоя», изнурительные тренировки и холодный источник оказались чуть менее чем бесполезны? Не излечили, не усмирили, не притупили, не заставили забыть… Чем же еще обуздать желания сердца и тела? Как усвоить раз и навсегда, что «нельзя!» и «не смей!», и «молчи, ради всего святого, просто молчи и лучше не смотри, чтобы не искушать себя»?       Лань Чжань думает, что теперь знает ответы на вопросы. Он думает, что нашел свое последнее спасение в чем-то настолько простом и естественном для почти любого из Лань, что ему становится даже немного обидно. Как он раньше к нему не пришел?       К наказанию.       Просто его самого слишком редко наказывали, еще реже — он действительно чувствовал вину, но сейчас Лань Чжань понимает, что виноват. И его мятущийся дух, и предавшее его тело — виноваты. И нет другого способа искупить этот грех, кроме наказания. И некому наказать, кроме себя самого, потому что… как в подобном признаться кому-то еще? Возжелал собственного брата, извратил ту чистую любовь, что всегда солнышком грела в груди, преобразил ее до неузнаваемости в жадное, похотливое, ревнивое чудовище! Нет, не сказать о таком… Лишь один у него поверенный в эту тайну — тугая и цепкая веревочная плеть.       В пронзительной боли неправильные чувства и тяготения понемногу теряются. В уединении давно опустевшего маминого домика посреди поля горечавки и в коленопреклоненной позе он подрагивающей от нахлынувшей слабости рукой приподнимает треххвостую в очередной раз и резким захлестом обрушивает на свою согнувшуюся нагую спину еще один удар. Металлические наконечники, закрепленные узлами на концах плети, разбивают кожу в кровь. Из горла вырывается только задушенный стон. О прощении.       И, кажется, Лань Чжань его получает, когда наконец падает, забываясь глухим и плотно-черным сном без образов сплетенных влажных тел и непристойных звуков.       Утро звенит в его голове пятичасовым колоколом и опустошением. Несколько блаженных мгновений Лань Чжань не шевелится и не думает. Не помнит и не понимает. А потом словно грозовым ливнем, взахлеб и громко…       Бесполезно.       Не проходит.       Болит сильнее, чем распаханная спина.       Как бы ни выглядела сейчас кожа на ней, в какие узоры бы ни сложились отметины, Лань Чжань осознает, что именно он любовно писал каждым росчерком плети.       А-Ин.       В семь он уже смиренно сидит в подобающей позе и завтракает с братьями. Дяди на этот раз с ними нет: отбыл срочно в Цайи на призыв о помощи. Гули. И хорошо. «Как же вовремя эти твари…» — сквозит недостойная мысль. Ночью гибли на реке рыбаки. «Плевать!» Этой ночью он и сам окончательно погиб.       После студеной воды уже не горит лицо, не пекут глаза. Затянутая слоями ткани спина идеально пряма, несмотря на боль. И все же он чем-то выдает себя, потому что Лань Хуань бросает еще более обеспокоенные взгляды, чем сразу после «того дня»… Лань Чжань стегает его прямым и осуждающим. Только взглядом и, пожалуй, еще холодным «старшему брату есть что сказать?». Больше Лань Чжань ничем не смеет задеть Лань Хуаня, пока А-Ин так откровенно благоволит их разнузданной близости — трется лохматой головой о чужое плечо, стараясь примоститься и доспать прямо так, за столом. Плетью задеть не посмел бы точно, пусть тот и заслужил! Не потому что старший брат, и не потому что сам Лань Чжань грешен в том же и поддался бы так же, а чтобы Лань Ин не возненавидел еще больше.       — Ванцзи… — делает попытку Лань Хуань и осекается. Тормошит жмурящегося Лань Ина и отстраняет от себя.       То-то же! Есть еще остатки совести, видно.       — М-м-м, — протестует младший брат. — Братец Хуань, я полночи не спал, сжалься. Все равно дяди нет — не накажет.       Лань Чжань закипает внутри от этих слов. И Лань Хуань явно опасается взрыва.       — А-Ин, я тоже могу тебя наказать, — говорит слишком неубедительно мягко. — Веди себя приличнее.       Лань Ин определенно не верит и смеется.       — Ах, пощади! Пощади, братец Хуань! Ты же не такой злобный тигр, как Чжань-Чжань! Вон как он своими горящими глазами на меня зыркает — вот он бы наказал! Но ты же не дашь меня в обиду?       Лань Чжань и сам бы не дал… Неужели А-Ин не понимает?       — Я закончил, — роняет Лань Чжань, поднимаясь. — И вы поторопитесь. Скоро занятия.       — Фу-у, скука, — кривится Лань Ин и неприлично ковыряет палочками клейкий пресный рис. — И еда скучная, не хочу это доедать. Ну почему дядя не взял нас с собой в Цайи? Охота на гулей всяко поинтереснее и полезнее для заклинательского дела будет, чем всякие нудные лекции. Да и кушанья в Цайи — просто объедение!       — Охота на темных тварей не праздная прогулка!       И почему он еще стоит здесь, зачем спорит?       — Так и я не праздный зевака, Чжань-Чжань! Я заклинатель, и я хочу на охоту! Братец Хуань, если дядя пришлет за тобой, пожалуйста, возьми меня…       Так заискивающе произносить подобные слова…       «Возьми меня», — умоляющее эхо из бесконечных томных снов. Насколько испорченным нужно быть, чтобы так произносить их? Насколько испорченным нужно быть, чтобы слышать пошлость там, где ее нет?       — … с собой, — без малейшей запинки или намека продолжает Лань Ин. — Не смотри так, я буду очень осторожен! Ну хочешь, я даже в реку не полезу, буду только с берега разить мечом и стрелами? Или вообще лишь забегу в харчевню вкусно покушать. Пожалуйста-пожалуйста!       «Пожалуйста… Хуань»       Лань Чжань понимает, что сходит с ума.       Может, и не было ничего между ними тогда? Может, он все придумал? Может, Лань Хуань всего лишь поправлял пояс на Лань Ине и расправлял живописнее складки ханьфу для очередной распутной картины? Может, случайно потерял равновесие, оттого и оперся ладонью на чужое колено? Может, от неожиданности сжал чуть сильнее терпимого, потому и зажмурился Лань Ин и не сдержался, выдохнув «Хуань»?       В ушах снова барабанит бешеный ритм сердца, а спина мокнет. Если на белых одеждах проступит кровь, объяснений не избежать, и Лань Чжань уходит, не дослушав разговор. Хоть бы гулей оказалось не так много! Хоть бы дядя не послал за подмогой! Потому что Лань Ин уговорит Лань Хуаня. На что угодно уговорит! А Лань Чжань сейчас слишком потерян и разбит, чтобы… Чтобы вообще что угодно!       Небеса его не щадят. Снова наказывают. Дядя все-таки посылает гонца за старшими адептами, потому что река, на берегах которой раскинулся самый оживленный рынок Цайи, просто кишит гулями. Взбудораженные невесть почему возросшей концентрацией темной энергии твари не таятся и нападают на лодочников и торговцев средь бела дня. И их поток не иссякает. Среди прочих Лань Цижэнь призывает старших племянников и еще несколько других учеников сразу на озеро Билин, откуда и прибывает поток нечисти.       Лань Чжань наспех перетягивает свежими бинтами спину, одевается и становится на меч, все еще надеясь, что старшему брату хватит мудрости не брать с собой Лань Ина. Но мудрости, быть может, ему и хватает, а вот твердости противостоять стенаниям и жалобным рожицам этого плута — нет. Лань Ин летит с ними, а это значит, что сердце Лань Чжаня будет все время не на месте.       Пролетая над речным рынком Цайи, они видят плачевную картину: прибрежные палатки со сластями и баоцзы разгромлены, множество мелких лодок и несколько покрупнее перевернуты, а какие-то даже разбиты в щепки, большинство людей уже разбежались в страхе, но некоторые, пытающиеся спасти имущество, упрямо остались, и теперь спасение требуется им самим. Одна молоденькая торговка, силящаяся оттащить подальше от воды две огромные корзины, полные локв, не успевает убрать ногу от тянущейся к ней вздувшейся конечности гуля и падает, пойманная в капкан из мертвой плоти. Девушка кричит, но оставшимся торговцам нет до нее дела, им бы свой товар оттащить! Еще в полете Лань Ин выпускает первую стрелу.       Конечно, кто бы еще так самонадеянно выстрелил в руку твари с такого расстояния, не боясь попасть в человека?! Кто бы еще нарушил строй и кинулся первым спасать глупую, неосторожную девчонку, которой две корзины локв дороже собственной жизни, вместо того, чтобы лететь запечатывать само место зарождения нечестивой энергии?! Теперь еще и его спасать придется! Схватить бы за шиворот да макнуть бы в воду, чтобы остудить пыл этого «заклинателя»!       — Я верну его, летите дальше, — бросает Лань Чжань старшему и устремляется вниз. Так же самонадеянно и без дозволения.       Только как он ни силится, за прытким Лань Ином чуть-чуть не поспевает. Суйбянь быстрее и маневреннее тяжелого Бичэня, и спина не дает свободно двигаться, корки на ней лопаются и пекут огнем. Когда Лань Чжань спрыгивает на землю и хватает меч, с одной тварью уже покончено, но следом лезут еще несколько. Бичэнь серебряной молнией поражает ближайшую к Лань Ину нечисть, а остальных разбрасывает ошметками по водной глади талисманом упокоения. Сил на это уходит много, зато ни один гуль не задевает его А-Ина, даже от частичек зловонной плоти Лань Чжань заслоняет его собой.       — Чжань-Чжань, я бы и сам справился! — дует губы его наказание. — Тебе обязательно забирать у меня славу перед очами прекрасной девы? Ты невыносим! Сестрица, ты не пострадала? Твою ножку не ранили?       Лань Ин подает руку плачущей от страха торговке и помогает подняться, продолжая говорить смущающие вещи:       — Береги себя. Даже все самые сладкие в Поднебесной локвы не стоят твоих горьких слез и слез твоей семьи, если ты вдруг погибнешь.       Лань Ин улыбается ей так, как может только он. Так ярко, что глазам больно. Невыносимо! Лань Чжань хватает его за запястье и дергает к себе.       — Ты! Прекрати это! Нам пора.       — Чжань-Чжань, тебе не хватает манер.       — А тебе дисциплины!       — Спасибо, господа заклинатели, — наконец выдавливает из себя торговка. — Приходите в любой день, и я угощу вас самыми вкусными локвами в округе. Вот, возьмите сколько хотите.       — Ты не только необычайно прелестна, сестрица, но и очень добра. Спасибо, мы обязательно придем, как только справимся со всей нечистью.       Прежде чем Лань Чжань успевает дернуть его за руку второй раз, Лань Ин подхватывает парочку локв из накренившейся полной корзины и откусывает от одной. Уже вскакивая на Суйбянь, он оборачивается к торговке и улыбается еще довольнее.       — Сладкие, как девичьи уста, сестрица! Я точно еще приду!       Девушка краснеет и прикрывает ладошкой рот, а Лань Чжань не выдерживает и волоком тянет несносного братца в небеса, так, что тот едва не падает с меча.       — Что бы ты понимал в девичьих устах! — ревниво вырывается у него.       — Уж поболе твоего понимаю, Чжань-Чжань.       Значит, не только со старшим братом, но и с какой-то девой?.. С кем еще тогда?!       — А ты хочешь попробовать?       — …       — Мою локву, — дразнит Лань Ин, а Лань Чжаню нестерпимо хочется попробовать сцеловать его блестящую от фруктового сока усмешку прямо сейчас. Он неосознанно подлетает вплотную.       — Фу-у, тебя всего забрызгало этой гадостью, братец. Ну и запах!       Лань Чжань сразу же стыдливо отшатывается обратно и держится весь полет до озера Билин на расстоянии.       Дядя хмурится, когда видит его неподобающий вид, и еще больше мрачнеет, когда смотрит на Лань Ина, но не отчитывает, только велит младшему племяннику не лезть. Не до этого сейчас. Под ногами заклинателей бушует уже вполне сформировавшийся бездонный омут. До него не менее тридцати чжанов, но потоки темной энергии дотягиваются и на такой высоте. Если бы не барьер, поддерживаемый дядей и еще несколькими старшими, несколько самых длинных вертких «щупалец» уже сдернули бы кого-то с меча. Во все стороны от эпицентра темной энергии расплывается нечисть: гули — тела еще неразложившихся утопленников и навки — разъяренные водные духи.       Лань Цижэнь командует новоприбывшим подпитать своей ци барьер и распределиться по широкой окружности для установления усмиряющей печати на всю территорию озера. Сил для укрощения бездонного омута нужно много, больше, чем Лань Чжань может сейчас отдать. «Как же невовремя эти твари…» — теперь он как никогда жалеет, что ранее подумал иначе. Если он оплошает и контур печати разорвется из-за его нынешней слабости, кто-то из адептов ордена может пострадать. Поэтому Лань Чжань вкладывает все что может и терпит. Руки, сложенные в знак усмирения, трясутся, силы, большая часть которых ушла сегодня на частичное исцеление тела, понемногу иссякают. Доходит до того, что последние минуты Лань Чжань держится на чистом упрямстве и страхе подвести. Он зажмуривает глаза и стискивает челюсти, пошатывается, а когда слышит утомленное дядино «готово», оступается на мече и соскальзывает вниз.       Лань Чжань даже не успевает сразу сообразить вновь призвать свой меч, и Бичэнь падает вместе с ним в пучины темных вод.       — Чжань-Чжань! — только и слышит он перепуганный вскрик, прежде чем проваливается на глубину, больно ударяясь спиной о поверхность воды. Воздух вышибает из легких, а по ушам бьет перепад давления. Лань Чжань судорожно хватает ртом гнилую на вкус воду и едва не захлебывается ею, чувствуя, как его неумолимо тянет на дно.       Цепкая рука хватает Лань Чжаня спереди за ворот и тащит. Туннельное зрение, полностью обрезавшее картину мира от периферии, концентрируется лишь на этой руке и больше ни на чем. Она напряжена до предела, до побелевших костяшек, острых, местами поцарапанных… Лань Иновых.       Звук возвращается чуть позже, уже на берегу, когда дрожащий от нервов братец порывисто обнимает сидящего на земле Лань Чжаня за плечи и сдавленно всхлипывает куда-то ему в покрытые водорослями сосульки волос.       — Чжань-Чжань, братик, не смей меня больше так пугать. Никогда больше не смей…       Лань Ин перехватывает его под руками и стискивает поперек спины, от чего ее будто сотней игл прошивает до костей. Мучительный стон невозможно сдержать.        — Что… Что? Чжань-Чжань, скажи мне, где болит! — суетится Лань Ин, отпуская и стараясь осмотреть со всех сторон, заглядывает через плечо Лань Чжаня. — Ох!       Он примерно представляет, какой именно «ох» открывается взору брата сзади, и жалеет, что проронил тот стон. Ощутить бы еще хоть пару мгновений объятья Лань Ина, как бы ни было невыносимо… Но теперь это уже не светит.       Озноб пробивает Лань Чжаня, и в глазах темнеет.       Приходит в сознание он уже в своей комнате, судя по знакомому потолку и привычному запаху сандаловых благовоний. Чувствует себя довольно сносно, только ощущения в спине необычные. Нет, уже почти не болезненные, скорее стягивающие и зудящие. А вот в груди как всегда жарко и тяжело.       Проходит некоторое время, прежде чем Лань Чжань осознает, что все-таки не как всегда. Он переводит взгляд вниз и рвано вздыхает. Прижавшись горячей щекой к его солнечному сплетению, бессовестно спит Лань Ин: эту родную лохматую макушку он узнал бы в любом состоянии. Небрежно завязанная лента с изображением плывущих облаков, видимо, в какой-то момент спала с головы брата и теперь лежит поверх одеяла, смущая и порождая ворох напрасных надежд и сомнений.       Лань Чжань украдкой тянется к ней, стараясь не потревожить сон Лань Ина, и прячет его ленточку в кулаке.       Как давно это было в последний раз… когда брат так доверчиво забирался к нему прямиком в кровать и спал рядом? Если хорошенько припомнить, то еще в далеком невинном детстве. Всякий раз, когда Лань Хуань ненадолго покидал Облачные Глубины с отцом или дядей, А-Ину снились кошмары, и тот спешил хоть как-то утешиться и развеять их в компании Лань Чжаня.       Лань Ин ворочается, жмется теснее, что-то невнятно мурлычет про «острые баоцзы со свининой» и шумно шмыгает носом, но не просыпается. Лань Чжаня вновь жалит чувство вины. Из-за него А-Ин наверняка так и не поел в Цайи, еще и простудился, похоже, но никому как обычно ничего не сказал, чтобы не пить горький целебный отвар. Зато на своих губах Лань Чжань ощущает эту горечь в избытке. Перебить бы ее сладостью локвы или…       — Чжань-Чжань…       — А-Ин?       Нет, все еще спит.       Лань Чжань только сглатывает и повторяет про себя вновь и вновь «нельзя» и «не смей», но ленточку из ладони так и не выпускает…