Третий нефрит

      «Сивансянь»*       Так старший брат назвал песню, которую Лань Чжань однажды подслушал за дверями этой музыкальной комнаты. Тогда стоял разгар жаркого лета, а теперь уже начинается туманная осень, и это время промелькнуло, словно падающая звезда.       Время летит слишком быстро, когда счастлив, а Лань Чжань счастлив как никогда. И пусть он почти не показывает этого лицом и не всегда может передать словами, но его чувства уже все равно никак не скрыть от возлюбленных ни за благопристойной позой, ни за сосредоточенностью на струнах Ванцзи и показной отрешенностью от всего остального. Когда Лань Ин, пустив в ход мурлыканье и кокетство, уговаривает Лань Хуаня сыграть «Сивансянь» вместо «Усмирения» — Лань Чжань полыхает ушами. Когда младший брат бесцеремонно лицом к лицу усаживается к нему на колени, загораживая собой гуцинь — сердце Лань Чжаня заходится бешеным стуком. Руки сами тянутся обнять и удержать, губы — поцеловать.       Он не смел и надеяться, что будет так счастлив. Что они втроем будут…       Мелодия внезапно смолкает на середине. Старший брат прислушивается.       — Странно…       — М-м? — удивляется А-Ин, с неприличным влажным звуком отрываясь от губ Лань Чжаня. — Братец Хуань, почему ты перестал играть?       — Мне показалось, что я слышал голос молодого господина Цзян.       — Быть не может! Сейчас все приглашенные ученики находятся на уроке у дяди и пишут проверочную работу по нашим уставам. Чэн-Чэн не отважился бы пропустить такое важное занятие.       — Нам тоже следовало бы уже приступить к занятию, — с долей сомнения говорит Лань Хуань.       — Мы и так страшно заняты. Друг другом, — беспечно отмахивается Лань Ин и с проказливой улыбкой дразнит. — Чжань-Чжаню нужно больше практиковаться, чтобы скорее все наверстать, верно?       Лань Чжань искренне считает, что он уже достаточно хорош, и обидчиво кусает младшего брата за губу. А тот довольно смеется, обхватывая ладонями его лицо:       — Шучу-шучу, ты безупречен! — и в утешение осыпает чувствительно горящие губы Лань Чжаня настолько нежными поцелуями, что кажется, будто на них ложатся невесомые лепестки цветов. А затем Лань Ин снова обращается к Лань Хуаню:       — Доиграй хотя бы мелодию до конца, дорогой братец. Она вышла чудесной — слушал бы и слушал.       Старший брат вздыхает.       — Доиграю. И начнем уже урок.       Лань Ин сияет широкой благодарной улыбкой и выдает:       — Люблю тебя.       Лань Хуань тут же отзывается не менее сияющим взглядом и подносит к губам сяо. Он хоть и старается быть ответственным, но перед таким подкупающим очарованием остается уязвимым. Нежная песня Лебин вновь льется, обращаясь к их сердцам, и Лань Чжань тоже слушал бы и слушал ее, держа в объятиях любого из своих нареченных. Лань Ин, словно угадав его мысли, жмется теснее и даже начинает тихонько напевать…       Но внезапно громкий стук открытых с ноги дверей и громогласный рокот наследника Цзян врываются в их идиллию.       — Ты! — рявкает он. — Лютый мертвец тебя дери! Это ты во всем виноват!       Он грубо тычет пальцем в сторону изумленно обернувшегося Лань Ина и ярко пышет неприкрытым гневом. Кажется, что даже воздух вокруг молодого господина Цзян начинает искрить и только повисший на нем младший господин Не мешает ему начать метать молнии. Лань Чжань угрожающе хмурится и пытается закрыть неподобающе сидящего на нем младшего брата широким рукавом, но тот — весь в любопытстве — вытягивает шею и выглядывает поверх него.       — Я? Виноват? В чем это?       — В том, что нас выгнали с урока!       — Как же я могу быть виноват, если меня там даже не было, Чэн-Чэн?       Молодой господин Цзян выдает нечленораздельное «ар-ргх!» и бессильно топает ногой, потому что младший господин Не сдавливает ему предплечьем шею, когда старается остановить.       — Цзян-сюн… Цзян-сюн, ты разве не видишь, мы прерываем чужое… м-м-м… занятие, — намекает тот. — Давай, ты Лань-сюну потом наедине как-нибудь выскажешь.       — Да отпусти ты! — он с трудом стряхивает с себя помеху. — Он же наше занятие испортил сейчас? Так пусть сейчас и слушает!       Наследник Цзян вообще не обращает внимания ни на некоторые необычные обстоятельства, ни на то, что кричит в присутствии двух других господ Лань, которые являются ответственными за дисциплину, тогда как младший Не отступает на шаг, кланяется и боязливо прикрывается веером.       — И как же я его испортил, Чэн-Чэн? — фыркает Лань Ин.       — Это ты убедил нас в том, что в задаче про озлобленный дух палача правильным решением будет пробудить его жертв и направить их гнев на него. Мы написали этот ответ в проверочной работе, и учитель Лань выгнал нас вон, бранясь самыми последними из приличных слов!       — Ах-ха-ха-ха-ха! — вдруг разражается хохотом Лань Ин, сгибаясь пополам и едва не опрокидывая их с Лань Чжанем набок. — Вы и правда так написали? Ну даете! И что, дядя правда сильно бранился? Ха-ха-ха-ха-ха!       — Ты! — давится взбешенным криком Цзян.       — Я-я… всегда я! Ха-ха-ха! А вы бы хоть сами подумали над ответом, прежде чем писать.       — Это ты бы подумал, прежде чем говорить такую чушь!       — И ничего не чушь. Это самый быстрый и верный способ разобраться с нечистью. Не моя вина, что он противоречит правилам. Я эти правила не писал.       — Ни разу, — подтверждает Лань Чжань вполголоса.       И молодой господин Цзян только сейчас по-настоящему обращает внимание на него. На них. На их позу. Он сперва бледнеет, потом краснеет, а потом издает какой-то совершенно жалобный и беспомощный звук.       — Вы… чт-то…? Вы что делаете, развратники?       — А что, по-твоему, мы делаем? Чэн-Чэн, неужели ты подумал о чем-то непристойном? Ай-яй-яй, ты перечитал эротических книг, Чэн-Чэн, — начинает заговаривать зубы А-Ин и ерзает, умащиваясь вновь поудобнее на коленях Лань Чжаня, случайно или нарочно потираясь об него интимным местом. — Ты же сам слышал, когда ворвался, что братец Хуань играл мелодию «Усмирения». Он обуздывал нрав Чжань-Чжаня, чтобы тот не бил провинившихся учеников слишком усердно. Он, знаешь ли, очень свирепеет, когда видит нарушения правил. А я вот, как видишь, держу его, чтобы он не набросился на тебя сейчас за крики и прерванное занятие.       Если Лань Чжань и собирается наброситься сейчас на кого-то, то явно не на этих возмутителей спокойствия Облачных Глубин. А на того, кто испытывает его собственное. Но он сидит, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица, и терпит и дразнящие движения А-Ина, и его нелепые речи.       — Разве так звучит музыкальная техника Гусу Лань? — с робким сомнением переспрашивает младший господин Не и тут же ойкает: — Я просто не знаю, я совсем не знаю, как она должна звучать!       — Молодой господин Не, молодой господин Цзян… — приходит в себя и пытается наконец вмешаться старший брат, но его перебивают.       — Что здесь за шум?! — гаркает дядя в дверях из-за спин этих нарушителей. — Я вас, бездельников, выгнал не для того, чтобы вы мешали заниматься прилежным ученикам, а чтобы вы поразмыслили над своими ошибками! Палок захотели?!       — Эти недостойные ученики просят прощения у учителя! — тут же выпаливают они в один голос, кланяясь.       Лань Ина будто ветром сдувает с коленей Лань Чжаня, прежде чем Лань Цижэнь находит его взглядом. Младший брат уже чинно сидит между двумя старшими и поднимает перед собой руки, в одной из которых сжимает невесть откуда взявшуюся Чэньцин, демонстрируя, что он действительно прилежно занимается, не выпуская флейты. Дядя с подозрением хмурит брови.       — Я прошу прощения у дяди за то, что допустил этот переполох, — говорит Лань Хуань. — Молодые господа Цзян и Не уже собирались уходить и обещали больше не шуметь.       — Немедленно ступайте переписывать трактат о надлежащем поведении! — велит им Лань Цижэнь. — Надеюсь, десяти раз с вас будет достаточно.       — Да, учитель!       Приглашенные ученики выметаются из музыкального класса даже быстрее, чем в нем появились.       — Усянь.       — Дядя? — невозмутимо откликается А-Ин.       — Это ты наговорил им той вопиющей ерунды про задачу о палаче?       — Может быть, я… а может, и нет… Разве я упомню все, что когда-либо говорил? Да гуль там плавал!       — Усянь! — одергивает его Лань Цижэнь от неподобающих словесных оборотов.       — Ой, дядя, бросьте. Я своими ушами только что аж отсюда слышал, как вы при учениках на выражения не скупились, — лжет, невинно округляя глаза, А-Ин и все же не сдерживается от тонкой озорной ухмылки, на что дядя едва ли не клацает зубами и рычит:       — Возвращайтесь к своему уроку.       — Да, дядя, — все втроем отвечают они, а когда Лань Цижэнь уходит, Лань Ин расслабляется и роняет голову на плечо Лань Хуаню: — Ф-ф-фу-уф, это было немножко страшно… Когда придет пора признаваться и отбивать поклоны, дядя меня точно прибьет. Он и тогда будет уверен, что я один во всем виноват и сам вас соблазнил.       — А разве это не так? — поддевает старший брат.       Высвободив зажатую между ними руку, он приобнимает Лань Ина и ласково гладит по голове.       — Хах, может быть… а может, и нет. Разве я упомню, кто кого первый начал обольщать? Да и какая разница, если всем хорошо? Правда, Чжань-Чжань?       — Мгм.       — Все, теперь твоя очередь гладить, — говорит А-Ин буквально через несколько мгновений и переваливается ближе к Лань Чжаню. А большая ладонь старшего брата так и остается лежать на взъерошенной макушке. — Ну же, ну же, Чжань-Чжань, гладь!       Лань Чжань с внутренним трепетом кладет поверх руки Лань Хуаня свою.