Третий нефрит

      Даже самая умелая рука мастера, благословленная самими Небесами, не передаст в картине всей полноты и красоты действительности, неуловимой в одном застывшем мгновении. Не изобразит того, как отсветы и тени завораживающе танцуют на обнаженном теле, как быстро выступает испарина на шелковистой от почти невидимого пушка коже, как в нее же медленно впитываются и растекаются под верхним полупрозрачным слоем яркие следы от пылких ласк и жара возбуждения…       Ни в единой сцене из весеннего сборника не найти того волшебства и откровенности всего лишь одного призывно раскрывающегося движения бедер или хотя бы резкого вздоха наслаждения, вздымающего грудь и очерчивающего дуги ребер и четкие грани мышц живота…       Лань Чжань уже повидал кое-какие весенние картинки. Что-то украдкой подсмотрел когда-то в комнате А-Ина, что-то безразлично окинул взглядом в книжных лавках, которые не гнушались продавать литературу любого рода, что-то пытался рисовать сам… и жег, стыдясь посмотреть на получившееся безобразие второй раз. Убожество!       Единственной картинкой, что он сберег и которой любовался некоторое время, был нарисованный старшим братом портрет А-Ина. В зыбком вечернем полумраке он на миг оживал на смятой бумаге, двигался, «дышал» вместе с Лань Чжанем, пока тот его разворачивал. Но стоило только расправить рисунок полностью — иллюзия исчезала, и он вновь оказывался скомкан и отброшен в сторону.       Сейчас же скомканной и отброшенной оказывается одежда Лань Чжаня, а прямо под ним на его собственной постели двигается и рвано дышит настоящий А-Ин. Раскрепощенный, отзывчивый, жаждущий… Младший брат подставляет беззащитную шею под поцелуи и почти животные укусы и ерзает под его тяжестью, пытаясь наскоро стянуть с себя нижние штаны. Ему почти удается — они остаются болтаться на одной щиколотке. И пусть… не мешают.       — Чжань… Чжань! — пытается дозваться Лань Ин, чувствительно хватаясь руками за его плечи, возможно, упрашивая пощадить, а возможно, поторапливая перейти к чему-то большему, но Лань Чжань продолжает метить его. То, что он делает ртом, уже совершенно не похоже на поцелуи: он голодно лижет и обсасывает ключицы и грудь, словно пытаясь насытиться одной лишь солью с кожи трепещущего под ним брата. Маленькие и твердые соски раз за разом ощутимо проскальзывают по его мокрым от слюны губам, и порыв впиться в них, который зародился еще в источнике, находит свой выход. — А-Чжань! Боги, как хорошо… я хочу твой рот еще ниже!       Он может и ниже. Он везде может.       Так ли Лань Ина ублажал старший брат? Вряд ли. Лань Чжань помнит ту коленопреклоненную позу и крепкую, но вовсе не хищную хватку… помнит то боготворящее прикосновение губ к ладони… однако следов на теле А-Ина, похожих на отметину, показавшуюся в вырезе одежд Лань Хуаня, не припоминает. А таких, которые сейчас яркими хризантемами расцветают от его собственных губ — и подавно. Они распускаются прямо у него перед глазами — на шее, на выступающих тазовых косточках, на внутренних поверхностях бедер… Не оторваться.       Плоть А-Ина настойчиво и влажно мажет по его щеке. В который раз.       — Возьми, Чжань-Чжань… — отчаянно молит он.       — Мгм.       Часто сюжеты фривольных картинок сосредотачиваются на том, что девы или юноши одним только кончиком языка щекочут массивный сочащийся мужской орган. А Лань Чжаню кажется, что решившись на подобное, он действительно удовлетворится лишь тогда, когда вершина более изящного в этом месте А-Ина упрется ему в глотку и в ней же растает.       — Только не кусайся там, кровожадный тигр, — умудряется хрипловато посмеяться над ним Лань Ин и тут же шипит от настигшей его расплаты. Нет, Лань Чжань не пускает в ход зубы на таком чувствительном месте, но в распахнутые бедра вцепляется пальцами жестко, будто когтями, и заглатывает так, как ему хочется. Сразу. И вскоре вытягивает из желанного брата совсем не смешливое: — Ха-а-а…       Лань Ин всхлипывает, толкается в его рот несдержанно, беспорядочно, и Лань Чжань фиксирует его, раздвигая ноги еще шире и выше. Раскрывает полностью и широко лижет через всю промежность, а затем продолжает любить его ртом в своем напористом ритме до тех пор, пока А-Ина не встряхивает от наслаждения.       Лань Чжаню кажется, что ему все еще слишком мало вкуса младшего брата. Даже после того, как рот щедро затапливает насыщенным и пряным, он не перестает собирать этот вкус дочиста везде, где пролилась хоть капля.       — Ты… — пытается сказать А-Ин и не может, задыхается, млеет от чрезмерных ощущений, когда Лань Чжань отпускает бедра и раскрывает его тугой бутон, растягивая большими пальцами в стороны, и проникает языком внутрь.       — Развратник, — заканчивает вместо него старший брат. Но произносит это не с упреком, а с нетерпеливым придыханием.       Его настроение явно меняется. Похоже, что он не собирается дальше просто ждать своего часа и уступать всю инициативу Лань Чжаню. Теперь уже Лань Хуань стремительно подходит к нему и все-таки вынуждает оторваться от вожделенного пульсирующего входа А-Ина. Приподнимает за подбородок, так что ему приходится полностью выпрямиться, стоя на постели на коленях, и потянуться еще чуточку выше. Брат тягуче целует его в липкие от семени губы, облизывает, обдавая горячим дыханием, и снова целует… И если до этого Лань Чжань еще как-то мог едва-едва терпеть и сдерживать свое возбуждение ради А-Ина, то сейчас ощущает, как болезненное напряжение сводит и дергает, доводя его до невольных стонов. Ладонь старшего брата, теплая и широкая, ложится ему сзади на шею и тут же скользит ниже, оглаживая под щекочущей занавесью длинных волос обнаженную спину. Прикосновения пальцев чутко проходятся по оставшимся от плети бороздам шрамов, обводят их чересчур бережно — Лань Чжаню хотелось бы гораздо жестче, до саднящих царапин от коротких ногтей! — и возвращаются обратно к шее, а спустя несколько мгновений другая ладонь так же нежно трогает его внизу. У него стоит каменно, и такие трогания лишь дразнят.       — Еще… — требует он, размыкая поцелуй и сглатывая их общую вязкую слюну, — сильнее.       — Слишком торопишься, — шепчет брат.       — Слишком медлишь, — возвращает он, развязывает чужой пояс и распахивает полы одежд. И откуда столько дерзости? — Хочу уже… взять тебя… А-Ина… вас обоих…       Боги! Он, оказывается, так хочет их, что перед глазами резко становится темно!       — Нельзя, — тихо, но властно осаживает Лань Хуань, однако ласкать рукой не прекращает, обхватывает чуть плотнее и проходится размашистее, резче, а другой — путается в его волосах, сгребает их в кулак, а затем прижимается к завитку его уха губами. Выдыхает: — Я сам бы хотел… Но у нас сейчас нет ни масел, ни терпения, чтобы вышло без боли. Потом обязательно сделаем все что угодно, все что только пожелаешь, но пока обойдемся другим.       Его глубокий голос отзывается у Лань Чжаня дрожью и мурашками по рукам и затылку, а все более уверенные ускоряющиеся движения твердой ладони вырывают из горла совсем постыдные звуки и подводят к грани. Внизу живота начинает концентрироваться жар, сравнимый разве что с формирующимся золотым ядром, ноги слабеют, и хочется осесть на постель, раскрываясь перед любовником, или наоборот — вдавиться в него всем телом и напористо толкаться куда-нибудь промеж тесно сведенных бедер, пока не кончит, раз по-настоящему нельзя. Он обнимает старшего брата за шею, чувствуя, что уже вот-вот… но тот внезапно останавливается и крепко пережимает у основания, не давая ему пролиться.       — Братец Хуань жестокий, — томно усмехается Лань Ин. — Как можно удерживать тигра за холку, когда он уже схватил добычу?       — Сейчас, А-Чжань, потерпи немного, — просит Лань Хуань. Он чуть отстраняется и спускает нижние штаны, являя Лань Чжаню свое не менее совершенное, чем тело, мужское естество. — Иди сюда. Ближе…       Лань Хуань обнимает его за поясницу, подтягивает к самому краю кровати и обхватывает оба их возбуждения вместе. Лань Чжань теряется в своих ощущениях всего после пары коротких и быстрых движений руки. Обжигающая близость старшего брата заставляет его плавиться. Он зажмуривается и слепо тычется ему в губы своими губами, забывая целовать, просто дышит надсадно, мычит в них от подкатывающего наслаждения что-то невразумительное и низко выстанывает, когда достигает пика.       Теплое семя — не только его собственное — заливает живот, крупная дрожь сотрясает тело, а ладонь все скользит и скользит с непристойным мокрым хлюпаньем вверх-вниз, доводя его до сбивчивой мольбы:       — Пожалуйста, А-Хуань, я уже… хватит…       Лань Хуань сразу же прекращает, но не отпускает. Он проводит по напряженному бедру Лань Чжаня перепачканной влажной рукой, оглаживает ягодицы, сокровенную промежность между ними и пылко, глубоко целует напоследок, прежде чем помочь улечься рядом с младшим братом.       — Найдется ли мне место где-то возле вас? — спрашивает Лань Хуань, прерывисто дыша от переизбытка чувств, так ясно проявляющихся сейчас на его лице.       — Мн-н-нет, — тянет А-Ин. — Тут узко для нас троих. Есть место только на мне.       — На тебе как раз живого места нет после А-Чжаня.       — Для тебя всегда найдется.       Старший брат счастливо улыбается и все же укладывается на Лань Ина. Их тела совпадают сразу и везде, сливаются без притираний и неуклюжих движений, будто они давно две половины единого целого. Братья соприкасаются лбами и носами так интимно и любовно, что Лань Чжаню при виде этого становится слишком завидно, но он молчит, не смея выказать этого чувства. Смотреть на мягкие, расслабленные ласки между ними все еще трудно, однако сердце греет мысль о том, что это всего лишь начало. А потом будет…       «…все что угодно».