Бунька, Бунтарь

— Значит, ты мне не сын. Никогда не думал Мстислав Сергеевич, что скажет такое, но вот сказал. Не в пылу ссоры — да он вообще не вспыльчивый ни разу. Просто подытожил, окончательно уткнувшись в глухую стену, которую построил Бунька. А начиналось всё нехорошо, тревожно, скапливалось снежным комом. Бунька взрослел. Отпустил ужасные патлы, носил одежду, которой побрезговал бы любой бродяга, клянчил деньги то на кассеты, то на кино, то на мороженое — угостить девочек. И Мстислав Сергеевич ведь давал, не жалел! Понемногу, чтобы не разбаловать, но давал. И Лорка, наверное, тоже потихоньку совала, вечно она так. Будто откупается от пасынка, будто извиняется, что с его отцом живёт. Ей бы из принципа построже быть, а она — мягкая. Как знал, что гром грянет. Бунька в сотый раз завёл шарманку, что завтра новый фильм, а ещё неплохо бы новую рубашку, а вот Пашка-сосед как раз мопед продать хочет, надо брать. Не дал. Ни копейки не дал, только и сказал: — Хочешь денег — заработай. Где это видано, чтобы всё с неба падало? Бунька пожал плечами — лениво так, с презрением: — Ну и заработаю. Позже стал домой приходить, а как придёт, весь в машинном масле, грязный, потный. — Ты там не ввязался ли во что? — спрашивал Мстислав Сергеевич. — Ты смотри, мы с участковым дружим, если что, я быстро узнаю! — Бать, ну ты чего? — смеялся Бунька, да ещё пальцем у виска крутил, мол, совсем уже. Мстислав Сергеевич у Кольки-участкового про Буньку регулярно спрашивал, даже проследить просил. Но — ничего. Ни с угонщиками, ни с перекупщиками пацан не связывался, сидел у соседа в гараже да гайки на его драндулетах перебирал. Денег больше не просил, и Мстислав Сергеевич уже решил, что он обиделся. Раз сам сунул было сыну мятую трёшку, но тот отмахнулся: — Да не надо, бать, у меня есть. Не стал Мстислав Сергеевич выспрашивать, что да как, а зря. Вскрылось всё однажды в субботу за ужином. К Мстиславу Сергеевичу как раз давний товарищ Володька приехал. Посидели, за жизнь поговорили, а потом Володька и говорит: — А ты, Славка, фалеристику-то не забросил? — Спрашиваешь! Мстислав Сергеевич сразу же полез в секретный ящичек в серванте, ключ от шкатулки с самыми ценными значками достал и давай хвастаться. Володька всё охал завистливо, а Мстислав Сергеевич посмеивался: — Погоди, сейчас самый главный алмаз моей коллекции будет! Да только не было его, алмаза, и тут-то Мстислав Сергеевич всё и понял про Буньку. При товарище, конечно, ничего говорить не стал, вытащил какой-то из нагрудных знаков отличника. Володька присвистнул из вежливости, покивал: — Да, у меня тоже есть такой. Красивая вещь. А как ушёл товарищ, Мстислав Сергеевич сразу и взялся за Буньку. — Ты куда мой значок подевал? — Какой значок, бать? — Сам знаешь. Кому продал, признавайся! — Мстислав Сергеевич стукнул кулаком по столу, чтобы обозначить всю серьёзность ситуации, и Бунька вздрогнул. — Славик, — робко вступила Лорка. — Ну что ты, может, он не брал. — А кто брал, если не он? Даже ты не знаешь, где ключ, только я да он. Мстислав Сергеевич так и впился в сына глазами, раскаяние искал. Нашёл только упрямство. Вон он какой: взгляд прямой, подбородок вскинут, глаза прищурены с вызовом. Бунтарь, одним словом. — Решил соответствовать имени? Мстислав Сергеевич неодобрительно покачал головой, а Бунька фыркнул: — Уж как назвали. — Это не я придумал, а мать твоя, земля ей пухом, — откликнулся Мстислав Сергеевич, будто и вправду в имени была вся проблема. — Где значок? Задорого хоть продал? — Да не продавал я, бать! — А что, сменял, да? — спросил Мстислав Сергеевич и уже догадался, кивнул: — На мопед. — Ну бать! — воскликнул Бунька. — Я для тебя всё! А ты… — А я не брал. Так и смотрели друг на друга: Бунька — упрямо, Мстислав Сергеевич — разочарованно. Потом Мстислав Сергеевич мотнул головой, вырываясь из этого тупикового противостояния: — Лора, неси ремень. По-хорошему он не понимает. — Славик, ну ты что! — запротестовала Лорка. — Он же говорит, не брал! — Лора, принеси, а то ж я его… — Мстислав Сергеевич огляделся, ища подходящее орудие. — Ну не тапком же его пороть! Бунька молчал, сосредоточенно сдвинув брови. Лорка присела рядом на диван, зашептала: — Может, ты случайно взял, по ошибке? — Да отстань ты! — Бунька сердито стряхнул с плеча её руку. — Лора, принеси ремень, — почти по слогам повторил Мстислав Сергеевич. Лорка не сдвинулась с места. Пришлось самому идти. Бунька, как увидел ремень, сразу как-то младше стал, открытее, без этого своего налёта ленивой наглости. На то и расчёт был. — Где значок? — мягко спросил Мстислав Сергеевич и сложил ремень вдвое, старательно выровнял кончики. — Да я не брал! — воскликнул Бунька. — А где он тогда? — Давай я поищу, — предложила Лорка и вскочила. — Может, завалился куда. Какой он? — Значок ГТО, — сказал Мстислав Сергеевич, и Бунька добавил: — Там шестерёнка, а на ней звезда с бегуном. Мстислав Сергеевич закусил губу. Поторопился, не надо было говорить, Бунька бы сам себя выдал. Да он и так уже… — Откуда знаешь, который, если не брал? — За другие мопеда не дадут, — пожал плечами Бунька. — А тебе, значит, дали. Эх ты… — Мстислав Сергеевич обернул концы ремня вокруг руки. — Вор! — Бать, я не брал, — повторил Бунька. — Ложись. Мстислав Сергеевич Буньку наказывал редко, в самых исключительных случаях. Берёг единственного сына — и вот результат. Надо было построже, не пришлось бы расхлёбывать. — Не веришь? — спросил Бунька и оглянулся на Лорку: — Уйди, пожалуйста. — Слав, не трогай его! — воскликнула Лорка, но тут уж Мстислав Сергеевич её выпроводил из комнаты и закрыл дверь: — Мы сами разберёмся. Бунька уже спустил свои широченные клоунские штаны, улёгся, подставился: — Ну, бей. Наглец. Лжец. Вор. Мстислав Сергеевич размахнулся, стегнул ремнём раз, другой, третий. Всю горечь своих разочарований вкладывал, всю обиду. Бунька как весь сжался, закаменел — так и лежал камнем. У Мстислава Сергеевича уже рука устала, а то, что сделалось из белого розовым, а из розового — алым, подёрнулось налётом и снова превращалось в белое, но Бунька терпел молча. — Мало тебе? — вопросил Мстислав Сергеевич и стегнул изо всех сил. — Мало? Отвечай! Бунька молча сопел в сгиб локтя. — Значит, мало ремня, — решил Мстислав Сергеевич. — Ты полежи пока, подумай, в чём хочешь мне признаться. И не вздумай встать! Он швырнул ремень на стол, промаршировал мимо Лорки на кухню, вынул из ящика нож. — Слава! — вскрикнула Лорка и повисла на руке, вцепилась. — Дура! Порежешься. — Мстислав Сергеевич отодвинул её, усадил на табуретку. — Проследи, чтобы он не сбежал, я скоро. И не смей его жалеть! Он быстро управился, в сквере через дорогу нарезал толстых берёзовых розог, там же от листьев их ободрал — и назад. По себе знал, розги любому упрямцу язык развяжут. Лорка при виде такого букета охнула, а Мстислав Сергеевич положил нож обратно в ящик и снова к Буньке пошёл. — Бать, не надо, — сказал Бунька. Видать, надоело ему в партизана играть. — Где значок? — Да не знаю я! В шкатулке, наверное! Резануло сомнением прямо по душе от этих слов и от тона. Мстислав Сергеевич дрогнул, положил розги на стол, ушёл за шкатулкой. — На, ищи. Бунька привстал на локтях, пододвинул к себе шкатулку, стал в ней рыться. Руки дрожат, ресницы мокрые — всё же пробрал его ремень. Три раза все значки перебрал, перед собой разложил, прошептал: — Нету. — Вот и я говорю, — кивнул Мстислав Сергеевич. — Куда дел? Бунька помотал головой, шкатулку отодвинул и снова лёг, уронил голову на руки, повторил глухо: — Не знаю, не брал. Мстислав Сергеевич махнул прутом в воздухе. Отчего-то хотелось, чтобы звука хватило, чтобы выбить признание, но Бунька только попросил: — Не надо. — Отдавай значок. — Не брал. — Значит, надо. Под розгами у Буньки терпеть не получилось. Орал, на локтях привставал, молотил ногами. И после каждого удара Мстислав Сергеевич уговаривал: — Ну скажи ты, куда значок дел! Бунька тяжело дышал и мотал головой. Мстислав Сергеевич его всего располосовал, пять розог измочалил, а потом прибежала зарёванная Лорка, снова на руке повисла: — Не надо! Слав, оно не стоит того! — Да пойми ты, — устало сказал Мстислав Сергеевич. — Я же не из-за значка… Он собрал в кучу все прутья — измочаленные и свежие вперемешку — и оттащил их в мусоропровод, а потом вернулся, сел рядом с Бунькой. Лорка ушла обратно на кухню, и говорить было нечего. — Бать, — подал голос Бунька. — Скажешь, где значок? Бунька помотал головой. Вот тут-то Мстислав Сергеевич и сказал: — Значит, ты мне не сын. Бунька приподнялся, повернул к Мстиславу Сергеевичу зарёванное лицо: — И как мы теперь? — Раньше надо было думать. Мстислав Сергеевич ушёл и долго-долго бродил по городу, отчаянно себя ругая. Упустил сына, вырастил вместо порядочного человека преступника. Как жить-то теперь, как смотреть на вора? Это ж надо, какой закоренелый, не сознался, тоже на принцип пошёл! И когда, когда он успел так измениться? Да вот же, прямо на глазах у отца и портился, гнил изнутри… Вернувшись домой и нигде Буньки не обнаружив, Мстислав Сергеевич даже не удивился. Может, совесть проснулась, может, пошёл за значком? Лорка сказала: — Как ты ушёл, так и он сразу же. — Ничего не говорил тебе? Лорка помотала головой и прошептала: — Обнял. Проняло всё-таки! Никогда Бунька мачеху не обнимал, стеснялся. — Ну, скоро всё образуется, — сказал Мстислав Сергеевич. — Вернётся и покается. Но Бунька не вернулся ни вечером, ни на следующее утро, ни через три дня. Мстислав Сергеевич перебрал все значки, пересчитал деньги в заначке, в Лоркину шкатулку с украшениями заглянул — ничего не пропало. Подумалось страшное, но тут Лорка сказала, что пропали Бунькины штаны да пара рубашек. Может, ещё из белья что-то. — Ушёл, значит, — сказал Мстислав Сергеевич. И выдохнул. Не убился Бунька от обиды на отца, просто сбежал. — Ну, ничего. Надумает исправиться — пускай возвращается. Бунька не возвращался. Мстислав Сергеевич уж собирался идти к участковому, но тут пришла телеграмма от отца — первая весточка за много лет: «Бунька здесь зпт не волнуйся тчк». — Ты посмотри на этого неблагодарного! — всплеснул руками Мстислав Сергеевич. — Мы тут места себе не находим, а он к деду умотал. — Ты сам виноват, — сказала Лорка, и Мстислав Сергеевич от удивления не нашёлся с ответом. Боль от потери значка и конфликта с сыном немного притупилась после этой телеграммы. Мстислав Сергеевич смирился и пытался жить дальше. И жил вполне сносно, хоть в квартире и стало ужасно тихо: Буньки не было, Лорка совсем замкнулась в себе. А потом понадобилось передвинуть мебель, и на ковре, прямо за ножкой стола, за которым они с Володькой ужинали и любовались коллекцией, Мстислав Сергеевич увидел значок. Телефона у отца не было, извиняться телеграммой не хотелось, пришлось ехать. Переступать порог отцовской квартиры после всех обид было тем ещё испытанием, но Мстислав Сергеевич не колебался ни секунды. Отец молча посторонился, пустил его в пахнущую нафталином прихожую. — Бунька дома? — Дома. Отец пошёл куда-то вглубь коридора, постучал в дверь: — Бунтарь, к тебе гость. — Чего там, дед? — послышался бодрый Бунькин голос, и у Мстислава Сергеевича сжалось сердце. Ух, наворотил он дел — из-за какого-то значка! Надо было слушать Лорку, надо было верить. Ну да ничего, всё можно исправить. Бунька выглянул в коридор, увидел отца и помрачнел. — Я. Не брал. Твой. Значок. — Да я… Я вот… — Мстислав Сергеевич растерялся, замямлил, раскрыл потную ладонь, показывая шестерёнку со звёздочкой и бегуном. — Я знаю, что ты не брал. — Ну, поздравляю, — пожал плечами Бунька. — Сын, поехали домой, — миролюбиво сказал Мстислав Сергеевич. — Я тебе не сын, сам говорил, — безжалостно напомнил Бунька. — Ну я же… Прости меня. Я сам не понимал, что говорю. — Да всё ты понимал, — равнодушно сказал Бунька. — Хорошо, что значок нашёлся, он же дорогущий. Мстислав Сергеевич опустил голову и признал: — Справедливо. — Дед, я пойду, — сказал Бунька, снова отступая в комнату. — Ну, поговори ты с отцом, раз он приехал. Мстислав Сергеевич поджал губы, не зная, как реагировать на эту неожиданную поддержку. — У меня нет отца. Не пережил потерю значка, — сказал Бунька и закрыл за собой дверь.