Closed

      — Закрыл? Проверь ещё раз. Пожалуйста.       Сынмин цокает Чанбину на ухо и отходит от него к двери туалета. Закрыто, и на щеколду тоже — им никто помешать и никто их застукать не должен, пока либо не проломится пол, либо не выбьют дверь. Но выбивать будут вряд ли — помимо занятой ими есть ещё две изолированные глухие комнатки, на всех места должно хватить.       Единственное, что жаль — что в туалете светло; Сынмин предпочёл бы, чтобы света либо не было, либо чтобы он был хотя бы приглушённым. Но стробоскопы и лазеры, прорезающие темноту, остались в зале, а здесь в его распоряжении одна-единственная прикрытая плафоном белая лампочка, светящая даже слишком ярко.       За унизатом оказывается небольшая ниша в стене высотой как раз под руки Чанбина — он опирается на небольшую полочку, куда обычно ставят сумки или кладут телефоны, и отставляет зад, чуть переступая по чистому полу по бокам от унитаза. Любо дорого на него посмотреть, особенно сейчас, когда его плотные чёрные джинсы спущены до середины бедра, а сам он уже растянут и ждёт, когда наконец вставят. И даже наплевать, что снаружи двери ходят люди, что где-то в зале остались друзья и что даже сквозь выложенные кафелем стены слышно бит какой-то новомодной песни, которую они оба рискуют больше никогда не услышать.       Сынмин входит плавно и размеренно, давая себя ощутить и к себе привыкнуть. Чанбин закусывает костяшку и задерживает дыхание, но отмашку даёт — всё в норме, можно дальше. И он правда в норме, особенно когда член Сынмина чувствует в себе весь, а его самого ощущает навалившейся на плечи тяжестью — лишь немного глаза закатываются и напрягается горло от того, что голос приходится держать при себе.       Трек, играющий в зале, меняется, ритм оказывается более приятным, но следить за ним у Чанбина не получается — Сынмин берёт свой собственный темп и в нём размеренно Чанбина трахать начинает, пока он скребёт ногтями по кафелю и подмахивает на пробу, пытаясь на выгнутых ногах равновесие не потерять. Ладонь Сынмина накрывает и обнимает жаром член, и подаваться теперь ей навстречу хочется, но имеют тоже очень хорошо, а потому замереть приходится, чтобы понять, куда и что.       — Не напрягайся, — вкрадчиво-заботливым голосом на ухо, — я сам всё сделаю.       Чанбину не хочется, чтобы Сынмин всё сам, но ненадолго он и правда остаётся стоять ровно, пока чужие движения ускоряются и берут больший размах, пока чужие бёдра впечатываются в зад и пока с члена на бачок капает смазка. Руки сжимаются в кулаки сами по себе, а в голове становится приятно пусто, пока сзади заполняют почти до отказа.       В такой позе трахаться удобно, но Чанбину она не нравится — он предпочитает Сынмина видеть и на Сынмина смотреть, гладя и расцеловывая его шею и ключицы, а ещё залипая на то, как тяжелеет его взгляд и как весь он из любящего и заботящегося превращется в желающего обладать и подчиняющего себе. И Чанбин подчиняться, на удивление, рад — есть в энергетике Сынмина что-то такое, перед чем он устоять не может и не хочет.       И пока ему чужого тела перед глазами и под руками не хватает, Сынмин разгоняется сильнее, мягко опускает вторую руку на предоставленный ему зад и следит взглядом за тем, как хорошо собственный член проскальзывает внутрь и как под него растягиваются плотно обхватывающие края. Не встречался бы с Чанбином сам, ни за что бы не поверил, что он снизу быть любит почти так же, как сверху, и что ему может быть хорошо от глубоких размашистых толчков.       На них, собственно, Сынмин и переходит, обеими руками подхватывая под бёдра и упираясь лбом в чужой загривок. Чанбин ахает, простанывает слабо и плотно сжимает губы, тихонько скуля себе под нос, пока сам еле-еле стоит на носках и пытается опереться по-другому, чтобы с задеревеневших ног не рухнуть. Но в чужих тёплых объятиях ему это не так уж и страшно — знает, что его держат крепко, и знает, что поймают, если ноги всё же подведут.       Подвести они, впрочем, не успевают — Сынмин переходит на медленные и плавные движения, от которых всё внутри только сильнее изнывать начинает. Он входит до упора и почти сразу же выскальзывает наружу, и чувство холодной пустоты там, где ещё мгновение назад по стенкам проезжалась головка чужого члена, ощутимо подбешивает.       — В тебя кончать? — чуть хриплым от усталости голосом вдоль взмокшей далеко не от клубных танцев и выпивки шеи.       — Я бы очень хотел, чтобы да, но шмотки загадим, — Чанбин сам ведёт бёдрами и на него насаживается, позволяя себе коротко ахнуть, когда вжимается до упора и когда чужие руки его крепко поперёк груди обнимают.       — Ты пробку с собой не брал?       — Нет, естественно. Откуда же я знал, что ты захочешь трахнуть меня прямо здесь?       — Ладно, в следующий раз я сам возьму, — Сынмин его в шею целует, широко ведёт языком и следом покусывает, рук не разжимая. Чанбин еле стоит, и его руки вниз тянутся, к своему ноющему и пульсирующему члену, но дрочить ему не дают — ставят обратно к стенке, но на расстояние вытянутых от неё рук, и говорят держаться крепче.       Толчки срываются на частый-частый ритм, почти что в такт вновь сменившемуся треку, который, впрочем, Чанбин не замечает, всем своим существом концентрируясь на том, как в него вколачиваются до дрожи и до всполохов перед глазами приятно. Ему нравится, когда его не боятся и когда его желаниям, какими бы ему неподходящими и для него нетипичными они ни были, помогают исполниться, а потому в руки Сынмина он отдаётся весь без остатка, роняя враз потяжелевшую голову вперёд, на вытянутые руки.       — Кончаю, — роняет между рваными вдохами, которые смежаются с относительно тихими, всё же вырвавшимися стонами. А после, когда в него входят до самого конца и когда рукой по члену скользят быстро-быстро, и правда кончает, протяжно при этом не то воя, не то скуля. Его сперма неприятно булькает и остаётся белыми разводами на идущих под скос стенках открытого унитаза, но его это колышет мало.       Сынмину остаётся немного, буквально пару раз внутри него двинуться, но он медлит и нежничает, чувствуя, как Чанбин в очередной раз вокруг него сжимается, словно выпускать из себя не хочет. И правда ведь не хочет, потому что с чужим членом внутри ему просто тепло и спокойно, но он расслабляется всё же, даёт ещё несколько раз спешно в себе двинуться, а после слышит, как булькает во второй раз, и чувствует, как в его взмокшей шее топят по-приятному вымученный стон.       — Ты бы знал, как сильно я тебя обожаю, — Сынмин дышит тяжело, а его слова прерываются и глохнут, когда он Чанбина крепко обнимает, не давая одеться.       — Не обожал бы — не трахал бы в туалете клуба, — Чанбин на его плечо откидывается и в его руках млеет, понимая, что сил хватит только на то, чтобы дойти до столика и плюхнуться устало на диванчик, вкидывая внутрь очередную рюмку. Но сам же при этом сомневается, а получится ли — обещал ведь Джисону, что оттянутся до отказа ног.       Но Джисон и без лишних слов понимает всё, когда Чанбина видит — по нему неоновыми буквами написано, что его просто божественно отодрали там и тогда, где и когда он хотел, а потому с него и не спрашивает никто — дают по диванчику и по плечу Сынмина устало растечься и всовывают в руки рюмку со жгучей текилой, после по бедру слегка хлопая.       И именно сейчас Чанбину отчего-то кажется, что он счастлив так, как очень давно хотел быть счастливым.