Ambience

      Генри не помнит, кому хотелось подарить больше любви, чем Ричарду. Пожалуй, можно назвать Камиллу. Она очаровательна, правда, она притягивает своей силой. Несмотря на это, однако, её хочется защищать и любить, но это скорее можно описать словом στοργή, но не ἀγάπη. Любить Ричарда даже страшно, но не потому, что он мужчина — нет. Потому что риск обжечься слишком высок.       Страшно, что слишком поздно придёт осознание того, что это было ради денег, или статуса, или знаний, или… да Генри найдёт двадцать «или» почему его нельзя любить бескорыстно. Но, кажется, Ричард искренен. Он прижимается к нему во сне, когда ночует не в Общинах; улыбается, когда встречает взгляд Генри; внимательно слушает даже его самые длинные монологи на греческом; понимающе замолкает, тушит свет и открывает окно, видя знаки ауры; он полностью отдаётся Генри ночью, шепчет его имя снова и снова.       Винтер поражается тому, что Ричард, кажется, всё готов сделать для него, но совсем не понимает, какую власть сам возымел над Генри. Одно слово Пейпена может заставить его побитой собакой скулить в центре собственного сознания. Но такого никогда не случалось. Ричард ни разу не говорил ничего, что было бы способно скрутить в узел и заледенить душу.       Нет, он был солнцем, заполняющим комнату светом даже в глубокой ночи. «Тут, наверное, ошибка, — сказал как-то Фрэнсис Генри, увидев, как изменяется его лицо при виде Ричарда, — его фамилия, должно быть, Саммер, раз он способен растопить твои вечные льды.» На это Генри подумал, что лучше не Саммер, а Спринг, потому что лёд от высоких температур не тает, а трескается, но оставил эту мысль себе.       Но Генри, охваченный замкнутыми внутри страхами, однажды говорил о своих чувствах с Джулианом после занятий. Правда, говорил на латыни, полагая, что неродной язык снимет часть бремени с его плеч. Ведь так проще отделить себя от своих слов и быть откровенным, а не увиливать из стороны в сторону, пытаясь подобрать более обтекаемые синонимы. Говорил он долго, под конец у него разболелась голова и пересохло во рту. Он был благодарен Джулиану, что тот ни разу его не перебил, иначе собраться снова с силами для разговора не получилось бы. Но всё же он и после затянувшегося молчания не торопился нарушать тишину, сводя Генри с ума от ожидания и заставляя тревожно крутить запонки.       Джулиан не спешил с ответом, и нельзя было понять, по какой причине он это делает: то ли он пытался подобрать слова, то ли обдумывал несколько сбивчивую исповедь Генри, может, он не считал нужным отвечать. Он просто поставил перед Генри стакан с водой и сказал:       — Amorem canat aetas prima. Мы не во власти над сильными чувствами, Генри. Особенно в твоём возрасте. Но если ты не хочешь превратиться в тень своих страхов, тебе стоит поговорить с Ричардом о них.       И это всё, что Генри получил после своей получасовой исповеди — а лучше сказать трёпа, думал он. Винтер даже почувствовал себя обманутым. Как будто после долгожданного прыжка с парашютом тебя не захватил адреналин и восторг, и все мысли кружатся вокруг зря потраченного времени. Но он только сдержанно поблагодарил Джулиана.       Генри, правда, так и не поговорил с Ричардом и всё больше утаскивал себя в пучину из разнообразных «или» и «почему». И он, вероятно, утонул бы в них, если бы Ричард не начал расспрашивать его об этом. Пейпен прильнул к нему со спины, зарываясь руками в аккуратно уложенные волосы, и прошептал:       — Что случилось, Генри? Ты выглядишь расстроенным. Джулиан прислал мне записку.       Генри вздрогнул, но Ричард этого не заметил или только сделал вид. Покопавшись в кармане, он протянул тонкий листок с витиевато выведенным «Luqui ad eum». Винтер развернулся, освобождаясь от чужих рук.       — Почему ты решил, что Джулиан имел в виду меня?       Он выглядел почти так же растерянно, как и в тот вечер, когда узнал, что люди побывали на Луне, и Ричард рассмеялся:       — А кого ещё? Он точно не имел в виду Банни, Чарльза или Фрэнсиса: мне не о чем с ними разговаривать. — Пейпен снова взъерошил уже до этого испорченную причёску, — Знаешь, мне сложно понимать, что у тебя на уме, я порой даже не могу различить твои эмоции.       Он потянул Генри на себя, увлекая за руку в центр гостиной под свет потолочной лампы.       — Давай потанцуем, — предложил Ричард, и Генри почувствовал чужую руку на своей талии, притягивающую ближе.       Винтер неловко прильнул к Ричарду, позволяя ему вести, и они начали медленно двигаться по команте, неуклюже огибая мебель. Музыка не играла, но от этого было даже лучше: приятно было слышать чужое дыхание и скрип деревянного пола.       — Джулиан сказал тебе что-то большее, чем было в той записке?       — Нет, но я и сам вижу, что что-то не так. Ты можешь мне не рассказывать прямо сейчас, если не хочешь или не готов, — Ричард поцеловал костяшки чужих пальцев, смотря в глаза Генри совершенно чистым взглядом, — но я бы хотел знать, если что-то тебе не нравится, если ты чего-то хочешь или боишься. Правда, Генри, это важно.       — Да, ты прав, — Винтер вздохнул, — это важно. Я попробую объясниться сейчас, хорошо? — Ричард только кивнул, продолжая плыть по комнате, — Ego numquam ita in amore ante…       Пейпен рассмеялся:       — Me quoque, но, пожалуйста, говори по-английски.       — Bene, мне страшно тебя потерять, Ричард.       Генри остановился и взглянул в глаза напротив.       — Я привык стоять особняком от других людей. И это всё ещё сложно дня меня быть к тебе настолько близко. Это не доставляет мне дискомфорт, — поспешил объяснить Генри, — мне просто страшно, понимаешь? Я боюсь, что ты со мной не из-за любви, а по каким-то другим причинам. Может быть, из любопытства, может быть, из-за денег. А ещё я боюсь, что ты разочаруешься во мне после этого разговора, и я боюсь, что не оправдаю твоих надежд. Прости меня, Ричард.       Он замолчал, и руки Ричарда сомкнулись на его талии, а сам он прильнул к груди Генри.       — Господи, как долго ты об этом думал?       — Я думаю об этом достаточно часто.       — Генри… Генри, мне жаль. Я не знаю, что случилось в прошлом, что заставило тебя так думать, но будь уверен, что я с тобой не из любопытства и не из-за денег, и ты не разочаровал меня. Я понимаю, что просто словами твои сомнения не разрешить, но я буду рядом, Генри, и дам тебе время, сколько нужно.       Ричард проговорил это, утыкаясь носом в чужую шею. Сердце Генри бешено колотилось, и Пейпен переместил руку с талии на грудь, прижимая ладонь ближе к четырёхкамерному и чувствуя через рубашку жар и чёткий и быстрый ритм.       — Я люблю тебя, — прошептал Ричард, и Генри мог поспорить, что Пейпен точно чувствовал, как сердце под его ладонью пропустило удар.