Ambience

      Много говорить было не в манере Генри. Конечно, если это не касалось занятий у Джулиана или цитирования Гомера — в таких случаях он мог не останавливаться. Но обычно, оставаясь наедине с Ричардом, он молчал и слушал, что говорит Пейпен. Или, когда и Ричард молчал, Генри мог тихо сесть рядом на диван, легко касаясь плечом чужего плеча, мог переплести их пальцы. Ему нравилось сидеть в тишине, в свете единственного торшера, отбрасывающего их тени на пол. Генри считал это отдельным времяпрепровождением, как, например, чтение книги, и считал, что тишина может многое сказать о тебе самом и о человеке рядом.       В некомфортной тишине обязательно проскользнёт какая-нибудь мысль, за которую зацепятся пальцы сознания, и усидеть на месте спокойно будет тяжело, захочется схватить первую попавшуюся книгу, или начать делать дополнительные задания, или мерить комнату шагами. Лишь бы убежать от мыслей. И другому человеку тоже захочется что-то обязательно сделать или начать бесполезный разговор о том, в чём нет уже нужды разбираться. Или сказать это бесполезное «так» как индикатор того, что ему нужно куда-то срочно бежать, спешить, суетиться, уже укутывать себя в шарф и надевать пальто.       В тишине же комфортной можно без страха дрейфовать по потоку внутреннего диалога от одной мысли к другой и точно знать, что твой партнёр по тишине тоже спокоен и расслаблен, что он не будет рушить момент ни для себя, ни для другого. Если надо, пойдёт и закроет шторы, или выключит свет, или ответит на звонок, как ни странно, не нарушая общей тишины и не поднимая суеты, не делая из чего-то такого мелкого целое событие. Даже если ему захочется пойти и заварить чай и посидеть на кухне, это можно сделать без шума и слов. И, сидя на кухне и в гостиной, можно всё равно делить эту тишину на двоих. В такой тишине не слышится и ход часов — на то это и тишина.       С Ричардом тишина была комфортная, без суеты и глупых, внезапных вопросов. Особенно после их разговора о чувствах Генри. С Ричардом вообще всегда теперь было спокойно, даже когда вокруг возня, а на кухне Фрэнсис и Чарльз готовят курицу, гремя посудой и дверью духовки, проверяя, не подрумянилась ли. Даже если они не одни и вокруг них ведётся разговор, в котором и Ричард участвует, смеясь от шуток, рассказывая о чём-то. Генри мог смотреть на него, на то, как меняются выражения его лица, как пальцы показывают что-то. Генри мог не следить за сменой тем и вовсе не учавствовать в веселье, а только сидеть рядом на диване, легко, почти незаметно, касаясь кончиками пальцев чужой ноги — и всё равно он чувствовал, как их связывает одно общее чувство.