until i'm dead in the ground

      Жизнь Нила переплелась с доказательствами существования Эндрю Миньярда. Но они были его призраками, без проблеска жизни, который они обычно носили. Оставленные рубашки теперь пахли Нилом, хотя он всё ещё зарывался в них лицом в слепой надежде, что они всё ещё могут нести след Эндрю. Укулеле больше не издавала ни звука, неподвижно лежа на прикроватном столике Нила. Мир стал серым, покрытым страданием сожаления.       И всё же Нил цеплялся за всё, что осталось позади, за каждую украденную вещь. Они не принадлежали ему, никогда не принадлежали. Осознание того, что он сделал, весило больше, чем коробка в его руках, но его шаги не замедлились, когда он шёл к дому в конце Кловер-Драйв.       В кармане у него был ключ, тот самый, который был прижат к его ладони во время первой летней грозы. Единственным спасением от темноты были вспышки молний и мягкое мерцание трёх фитилей единственной свечи. Она пахла Рождеством, а у Эндрю был вкус виски.       У него никогда не было возможности использовать его, Эндрю всегда появлялся на орбите Нила прежде, чем он успевал даже подумать о его весе. Но коробка Эндрю была тяжелее, чем Нил мог удержать, и ключ не вставлялся. Внутри мало что можно было найти от близнецов. Нил никогда не спрашивал, почему они сохранили дом, а Эндрю никогда ему не рассказывал. Возможно, побег от их жизни. Дом, скрытый от остального мира.       Если бы Нил был умён, он оставил бы коробку за дверью и ускользнул. Он мог бы бросить ключ в реку, где его никогда не нашли бы. Не было никакой цели оставлять свой отпечаток в доме Эндрю. Но когда пылинки закружились в лучах бледного зимнего солнца, льющегося из окна, Нил понял, что идёт глубже в дом.       Плинтусы на верхней площадке лестницы были потёрты, чёрная полоса сочеталась с кусочками краски. Нил несколько долгих мгновений стоял и смотрел, представляя, какую мебель они, должно быть, передвигали, чтобы вызвать это. Мысль о близнецах, препирающихся на языке, которого Нил не знал, сжала его горло и впилась в грудь. Отвернувшись, он двинулся дальше по коридору.       Он никак не мог знать, какая комната принадлежала Эндрю. Он никогда не был там раньше, никогда не думал о том, что там может быть. Но когда он открыл вторую дверь слева, Нил понял, что нашел её.       Кровать все еще была застелена, смятая в конце из-за отсутствия груза. На видавшем виды стуле в углу висела толстовка с капюшоном, перекинутая через подлокотник, как будто владелец только что вышел и мог вернуться за ней в любой момент, когда вспомнит о зимнем холоде. На столе были разбросаны пустые пачки сигарет, пачка никотиновой жвачки и карманный нож фиолетового цвета.       А потом, куда бы он ни посмотрел, везде был Нил. Это были они.       На стене над кроватью были прикреплены полоски из фотобудки, которые, как думал Нил, Эндрю выбросил из давно минувших дней, их лица смотрели на него в ответ наборами по четыре штуки. Бейсболка Нила была зацеплена за столбик кровати, края её были более потертыми, чем он помнил до того, как она пропала. На столе лежала книга о комнатных растениях с небрежно прилепленными по краям закорючками, похожими на листья. Листая, Нил увидел почти неразборчивый почерк Эндрю, украшающий страницы, резкие круги и подчеркивания, заполняющие страницы наиболее знакомых Нилу.       Это была невозможная правда, ложь, сложенная сама по себе, пока не исказилась за пределы своего происхождения. К тому времени, как Нил добрался до улицы, он уже бежал.

—

      Каждое кольцо в его ухе повторялось четыре года. Слова пронеслись у него в голове, промелькнули на языке. Он проглотил большинство из них, складывая их аккуратными рядами «что, если» и «гарантии». Он знал, что ему нужно сказать, если Эндрю возьмёт трубку, и что ему нужно сделать, если он этого не сделает. Ужас и надежда разрывали его на части, жестокие и неумолимые. В этом не было выбора, только неизбежность, к которой Нил шёл дольше, чем хотел бы знать.       Когда линия соединилась, всё в нем закричало до визга, и слова, которые он так тщательно подбирал, замерли у него на языке. Проходили мгновения, и миры росли и умирали, прежде чем их можно было увидеть в затянувшейся тишине. Нил слушал, как Эндрю глубоко вздохнул — знакомая затяжка от сигареты. Он думал, что Эндрю ушёл. Именно эта непредсказуемая перемена вернула Нила в настоящее.       — Почему ты мне не сказал?       Не те слова, о которых он думал, не те, что были так тщательно подобраны, но это был единственный вопрос, на который Нил хотел знать ответ.       Выдох Эндрю был долгим, напряженным в конце. Нил почти видел его, его очертания запечатлелись в памяти, и его большой палец провёл по изгибу воображаемой щеки.       — Почему ты не слушал, когда я делал это?       Потому что теперь, когда Нил смотрел, это было повсюду. Должно быть, он был слеп, если не видел этого раньше.       Он закрыл глаза, представил себе вес Эндрю на кровати рядом с ним.       — Теперь я слушаю, — сказал он.       — Что, если я закончил говорить?       — Эндрю.       Лжец, грешник, нищий.       — Ты сказал мне уйти, Нил. Я не понимаю, почему я должен возвращаться.       Под трескучим льдом тона Эндрю Нил услышал грубый скрежет эмоций. Ещё одна правда открылась, когда он думал, что ничего не осталось.       — Тогда позволь мне следовать за тобой.       Эндрю молчал, и Нил мог слышать глухой шум уличного движения, доносящийся по линии. Он знал, что Эндрю, должно быть, снаружи, на балконе, мог представить себе город внизу из рассказов, поведанных во время долгих поездок и поздних ночей.       — Тебе бы здесь не понравилось, — сказал Эндрю.       — Больше, чем тебе?       Потому что Нил не всё пропустил.       Между ними снова воцарилась тишина. Он был незнакомым в своих колючках, удушающим там, где Нил когда-либо знал, что он успокаивает. Но он не нарушил бы его, потому что молчание было доспехом и клинком Эндрю в одном флаконе.       Наконец, мучительно:       — Чего ты хочешь, Нил.       Того, что у него когда-то было. Того, чего он не мог получить снова. Его пальцы вцепились в простыни на стороне кровати Эндрю.       — Ты когда-нибудь писал мне песню?       Эндрю издал тихий звук, похожий на презрение, но слишком печальный, чтобы его можно было вынести.       — Я написал тебе тысячу.       Нил больше не мог вслушиваться в тишину. Глупая надежда жила в его груди, въевшись в кости.       — Сыграешь для меня?       — Пошёл ты и твоя милая улыбка, — пропел Эндрю, грубо и болезненно. — Лезвие режет глубоко, но ты режешь глубже. — Нил услышал, как он сделал ещё одну затяжку. — Стоит мне продолжать?       — Да, — сказал Нил. — Я никогда не захочу, чтобы ты остановился.       Следующий вдох Эндрю был более резким, выдох без дыма. Тихо, достаточно тихо, чтобы Нил почти не расслышал:       — Наркоман.       Затем, громче:       — Я не из тех, кто прощает.       — Тогда не прощай меня. Ненавидь меня и проклинай, пока твои лёгкие не почернеют. Просто, — Нил в ужасе втянул в себя воздух. — Просто ненавидь меня там, где я могу снова тебя видеть.       Звонок затянулся. Нил считал вдохи и минуты. Эндрю курил свою сигарету. В квартире Нила стало темно.       — Помнишь, когда я взял тебя в автокинотеатр? — тихо сказал Эндрю, и Нил полностью настроился на его слова. — И ты весь фильм спрашивал меня, что происходит, кто есть кто, что это за машина, просто грёбаный бесконечный шквал бессмысленных слов?       Нил сглотнул.       — Да.       — В ту ночь я верил в «всегда».       Ещё одно признание, признание, которого Нил не заслуживал. Прежде чем Нил успел что-то сказать, смог выдавить из себя правду, Эндрю сказал:       — Этим летом я путешествую.       Нилу потребовалось две попытки, чтобы заставить свой голос работать.       — Я увижу тебя?       Эндрю промурлыкал.       — Я думаю, мы увидим, не так ли?

—

      Нил никогда не забывал, каково это - бояться неизвестности, ждать её. Но время было жестоким и неумолимым, и он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь испытывал нечто подобное.

—

      Месяц и четыре дня спустя, через три недели после начала лета, Нил вышел из своего дома и обнаружил, что Эндрю ждёт его на улице, прислонившись спиной к своей машине и подперев ногу. Медово-золотистые глаза пригвоздили его к месту, и впервые за несколько месяцев Нил вспомнил о тепле жизни.       — Привет, Джостен, — позвал он, как в тот первый день давным-давно. — Куда направляешься?       Нил улыбнулся, впервые в жизни зная, как ответить.       — Никуда.       Оттолкнувшись от машины, Эндрю вынул руки из карманов, ключи покачивались у него на пальце.       — Какое совпадение, — сказал он. — Я тоже.       Он рассмеялся над этим. Это было абсурдно, нечестность подходила Эндрю так же, как насилие.       — Куда бы ты ни пошёл, везде что-то происходит, Эндрю Миньярд.       На лице Эндрю мелькнул призрак улыбки, которую могли распознать только те, кто знал каждую его итерацию, каждую чёрточку. Он открыл дверь, вскинув бровь через плечо.       — Я не буду ждать вечно.       Ухмылка Нила стала шире, когда он обогнул машину, под его пальцами была знакомая ручка.       — Только до зимы?       Рука Эндрю нашла свое пристанище на бедре Нила, широко растопырив пальцы. Нил встретил его на полпути, ключ скользнул в замок, сердце целеустремлённо забилось.       Прижавшись к его губам, Эндрю пообещал:       — Пока я не умру в земле.