My cat at 5 AM

— Чего это твой демонюга меня сегодня не встречает? — было первым, что спросил Тенген, которого Ренгоку позвал в гости накануне. Оставив свои ботинки за порогом, мужчина закрыл за собой дверь и окинул коридор подозрительным прищуром, явно ожидая какого-то подвоха от кота. Тот никогда прежде не изменял своей привычке дать понять, как он не рад видеть коллегу своего хозяина. О том, что Мимун снова дома, Тенген давно знал. Узнал самым первым, когда счастливый Ренгоку поделился с ним радостной новостью в тот же вечер, как кот вернулся. И вот сегодня — спустя два месяца — ему предстояло узнать кое-что ещё. Тоже первым. Как Ренгоку ему когда-то и пообещал. — Не переживай, он в гостиной. И, пожалуйста, Тенген, не донимай его сегодня, ладно? Похожая просьба — только обращённая к Аказе — уже звучала сегодня в этих стенах. Да и вчера тоже. Так-то Аказа был ангелом (у которого где-то явно скрывались дьявольские рожки), но на лучшего друга Ренгоку у него, как выяснилось, действительно был мстительный и очень острый зуб. Как Кёджуро ни пытался его вразумить, сколько ни объяснял, что у Тенгена просто юмор такой и на самом деле он никогда, ни единым своим высказыванием не подбивал друга избавиться от кота, Аказа оставался непреклонен в своей вере, что их пытаются разлучить. Поэтому Ренгоку и попросил его вести себя сегодня тихо, чтобы иметь возможность самому рассказать Тенгену правду. — А? — непонимающе изогнул бровь гость, а затем его лицо озарило ухмылкой вселенского понимания. — Что, у него особенный день, м? Неужто кастрировать его решил? Или уже? — Тенген, пожалуйста! — сурово посмотрел на него Ренгоку. — Ладно-ладно… — тот примирительно поднял перед собой ладонь, а затем, всучив стоявшему напротив другу картонную упаковку на шесть бутылок пива, направился в гостиную. — Боже, Ренгоку, этот кот скоро тебя совсем с ума сведёт. Надеюсь, ты позвал меня не затем, чтобы отметить его отрезанные бубенцы? А то смотри, и глазом моргнуть не успеешь, как превратишься в одну из тех сумасшедших старушенций, что наряжают своих питомцев и вывозят их в детской коляске в парк! Ренгоку поспешил следом, в первую очередь желая удостовериться, что Аказа, который наверняка всё слышал, не станет чудить в ответ. Однако серый кот как запрыгнул в кресло после звонка в дверь, так до сих пор там и оставался. Разве что теперь не сидел смирно, как несколько минут назад, а лежал пузом кверху, изогнувшись пушистой закорючкой и растопырив задние лапы. Демонстрировал, что ничего у него не отрезано. Тенген со всего безжалостного маху плюхнулся на диван, который скрипнул под его весом, а Ренгоку отправился на кухню. Проходя мимо кресла, он склонился над ним, чтобы потрепать кота по светлой шёрстке на животе. Это был не только ласковый жест, но ещё и хитрый трюк. Живот — самое чувствительное и нетерпимое к щекотке место Аказы в обоих его обличиях. Кончики пальцев не успели коснуться шерсти, как кот резко крутанулся вокруг своей оси, переворачиваясь на живот, и победно мыркнул, что можно было интерпретировать как «Ага, так просто врасплох меня не застанешь!» Ренгоку хмыкнул и, бросив Тенгену (а заодно и Аказе), что скоро вернётся, скрылся на кухне. Нужно было довести кое-что до ума, прежде чем выносить закуски к столу. То есть, к столику. Журнальному. Тому, который до появления Мимуна вечно был завален то конспектами уроков, то тетрадями учеников, то залежами опустошённых коробок из-под китайской еды или пиццы на вынос. Тому, на котором и кофейного пятнышка от кружки нельзя было заметить с тех пор, как он приютил кота. Теперь, когда секрет Мимуна был раскрыт, он, конечно, замечал куда больше. Кроме того, он и сам старался быть аккуратнее и соблюдать порядок, однако именно поэтому порой удивлялся, как же мог раньше оставаться слепым к таким мелочам. И ведь их было так много, что они складывались в одну большую картину идеальной чистоты. Чистоты, которую наблюдательный и проницательный Тенген заметил куда раньше него. Хотелось верить, что ему хватит той же проницательности, чтобы не посчитать Ренгоку извращенцем. На тактичность друга он даже не рассчитывал. Наверняка они с Аказой отхватят ушат отборных фразочек после того, как Тенген оправится от первого шока. К этому Ренгоку был готов. А вот вероятность того, что даже для Тенгена, славящегося своей раскрепощённостью и свободными взглядами, это будет слишком, его очень пугала. Наверное, именно поэтому Ренгоку провозился на кухне дольше положенного. Закуски были разложены по тарелкам ещё до прихода гостя, оставалось только сковороду с плиты снять, да бутылки открыть. Ну и вынести всё, разумеется. Однако Ренгоку продолжал стоять у плиты, тыча силиконовой лопаткой в шкворчащие креветки, да в тысячный раз прокручивал в голове различные варианты развития событий. В одном из них Тенген пугал соседей своим раскатистым смехом, утирал слёзы и восклицал, что Ренгоку умудрился переплюнуть все его фетиши. Далее, конечно же, шло красочное перечисление всех этих фетишей. В другом учитель рисования требовал объяснить, какой такой порошок Ренгоку ему подсыпал в пиво. Так, наверное, подумал бы и сам Ренгоку на его месте. Так он и подумал в тот вечер, когда Мимун внезапно явил своё второе лицо. Вертелся в его голове и тот вариант, в котором Узуй и вовсе с торжественным смешком заявлял, что вообще-то уже давно сам всё понял и раскусил их до того, как они впервые поцеловались. Хотя нет, Узуй бы сказал «потрахались». Последний вариант реакции друга, конечно, был из области фантастики, как бы разнервничавшийся Ренгоку на него в глубине души ни надеялся. Однако реальность перещеголяла даже самые невероятные его фантазии. Хорошо, что он решил выносить еду и напитки партиями, а не нагрузил себя всем и сразу, иначе всё это добро точно бы оказалось на полу. А так вниз сорвалось лишь его пропустившее удар сердце, да душа в пятки ушла. Над спинкой кресла, в котором сидел — вернее, должен был сидеть — Мимун, маячила черноволосая макушка Аказы. И Ренгоку взмолился всем богам, кто мог его сейчас слышать, чтобы хозяин этой макушки соизволил предварительно сбегать в спальню и лишь затем вернуться в гостиную. В одежде, как нормальный человек. Увы, ему не нужно было огибать кресло, чтобы это проверить. По перекошенному шоком лицу Узуя всё было и так понятно. Оцепеневший мужчина сидел на диване, подавшись вперёд. Рука его, тянущаяся к креслу, застыла в воздухе. Стеклянный взгляд был намертво прикован к человеку в кресле, а появления хозяина квартиры Тенген словно и вовсе не заметил. Ренгоку решил ничего не говорить. Сглотнув, он молча подошёл к столику, куда поставил три бутылки пива и тарелку с чипсами из батата. Краем глаза он видел, как Аказа во всей своей нагой красе восседает в кресле, как на троне. Благо, хоть ногу на ногу догадался закинуть. Первой мыслью было попросить его удалиться в спальню и привести себя в приличный вид, но Ренгоку вовремя спохватился и решил пожалеть Узуя. Вместо этого он, пока ходил за креветками (а заодно приходил в себя), сам завернул в ванную, где сдёрнул с крючка синий махровый халат. — Надень, пожалуйста, — ровным тоном проговорил он, кидая одежду Аказе. Тот ловко поймал халат одной рукой. Надменная ухмылка растянула его губы ещё шире. Бесстыдник не испытывал ни толики стеснения, ни грамма вины за то, что так подставил Ренгоку. Хотя не стоило забывать о том, в каком виде он застал в гостиной Тенгена… Наверняка тот первым пренебрёг просьбой друга и начал лезть к коту. Но и Аказа тоже хорош! Не мог подождать пары минут?! Вот за что они оба с ним так?.. Ренгоку мысленно сделал глубокий вдох, унимая вновь всколыхнувшееся внутри негодование. — Знакомься, Тенген. Это Аказа, так на самом деле зовут Мимуна, — всё так же ровно заговорил Ренгоку, беря со стола бутылку пива и присаживаясь на подлокотник кресла, где Аказа уже завязывал пояс халата. — Он — оборотень. А ещё… Я обещал, что ты узнаешь первым, если у меня кто-то появится. Узуй по-прежнему напоминал каменное изваяние, а эти несколько предложений превратили горло Ренгоку в такую высушенную зноем пустыню, что пришлось сделать несколько глотков из прохладной бутылки, прежде чем продолжить. — Ну, собственно, вот. Мы теперь вместе. Наверное, это было неизбежно. И наверное, Ренгоку подсознательно понял это в ту же секунду, как убедился, что нет, обернувшийся человеком кот не был плодом его воображения. Отчасти поэтому он и попросил Аказу тогда уйти. Испугался не столько того факта, что последние полгода сожительствовал с каким-то непонятным мужчиной, сколько того, что этот мужчина был слишком… Чертовски… Невероятно… Что он не сможет относиться к нему так же, как к коту. И не сможет спокойно воспринимать его постоянное присутствие и заботу, его улыбки и смех, а самое главное — его неуёмную тактильность. Это было неизбежно. И всё же он пытался держаться и следовать голосу разума. Когда первая волна радости от воссоединения схлынула, Ренгоку усадил Аказу перед собой, и они обговорили правила поведения в доме. Например, что спать они будут в разных комнатах, что будут уважать личные границы, что у каждого будет своя посуда, свои вещи, своя жизнь. — Представь, что мы просто друзья, которые вместе снимают квартиру, — сказал он ему тогда. Аказа на всё покивал с серьёзным видом, разве что выбил разрешение заниматься уборкой и готовкой «в качестве оплаты за своё проживание здесь», а затем… Всё пошло прахом в первую же ночь. Хотя в тот момент Ренгоку ещё так не казалось. Аказа расстелил себе диван в гостиной, они пожелали друг другу спокойной ночи, а затем не прошло и пятнадцати минут, как в тишине погружённой во мрак квартиры послышалась знакомая поступь кошачьих лап. Мгновение без звука, без шороха — и вот на его кровать прыгает пушистый комок и, аккуратно перебирая лапами, чтобы не задеть, оказывается рядом. Ренгоку было странно делить постель с другим мужчиной, но с котом он уже сто раз так делал, а потому возражать не стал. Наоборот даже, втайне порадовался тому, что засыпать будет под привычное тарахтение под боком. Так повторялось ещё ночи две или три. Аказа стелил себе место в гостиной, затем приходил к Ренгоку в своей звериной форме, сворачивался рядышком, и они вместе засыпали. А потом Ренгоку приспичило поговорить. Практически целыми днями пропадая на работе, он общался со своим соседом (называть его питомцем уже язык не поворачивался) лишь короткими вечерами перед сном. Этого внезапно оказалось до обидного мало. Поэтому, когда рабочая неделя подошла к концу и на горизонте замаячили выходные, он, проворочавшись какое-то время без сна, улёгся лицом к коту, который конечно же снова пришёл ночевать в его спальню, и задал свой первый вопрос. Аказа проявил то самое уважение к личным границам, которое они обсуждали раньше, и, прежде чем принять свой человеческий облик, сначала шмыгнул серой стрелой в гостиную, чтобы одеться. Они проговорили полночи. В основном об Аказе, потому что уж больно Ренгоку было интересно, как так вышло, что он ничего не помнит о своём прошлом. Вдруг он не всю жизнь был оборотнем? Вдруг это какое-то проклятье? Вдруг, если ему не по душе быть зависимым от дома, есть способ стать человеком раз и навсегда? И ещё много-много всяких «вдруг». Они проговорили полночи, пока Ренгоку не отключился где-то между откровением о том, что существуют и другие оборотни, и гневной речью об одном из таких. Кот по имени Доума, который организовал целую кошачью секту, причём как из оборотней, так и обычных котов. А всё ради того, чтобы те поставляли ему валерьянку, которую он затем относил своей госпоже. «Госпоже?..» — сонно переспросил Ренгоку, не подозревая, что прозвучавшего через секунду ответа даже не запомнит. На утро Ренгоку обнаружил, что Аказа с ним не остался. Когда он, умывшись, тихо крался на кухню через гостиную, его сосед мирно посапывал на диване. Так продолжалось ещё неделю. Засыпал Ренгоку, вдоволь наговорившись с Аказой, а когда просыпался, то вторая половина постели уже пустовала. И хотя с каждой новой ночью и каждым новым разговором Аказа ложился как будто бы всё ближе и ближе, Ренгоку в какой-то момент поймал себя на мысли, что ему всё меньше хотелось, чтобы он уходил. Этот момент очень странно совпал с другим озарением. Оно наступило в очередные выходные, когда они с Аказой снова лежали в постели и, как повелось в последние пару недель, общались. Предметом разговора стала самая неинтересная и бытовушная тема из всех возможных: стоит ли поправить просевшую дверь или пока терпимо? Однако Ренгоку так не хотел, чтобы Аказа уходил, что готов был хоть стиральные порошки обсуждать, лишь бы растянуть эти уютные мгновения вдвоём. Тогда-то он и понял. Их отношения, как бы он ни пытался убедить себя в обратном и какие бы границы ни пытался выстроить (как минимум в своей голове), были настолько же далеки от простых соседских, насколько далеко была Окинава от Хоккайдо. Аказа всегда был дома. Ждал его, встречал, готовил (так вкусно, что он уже и не помнил, когда в последний раз заказывал доставку). Собирал ему на работу бенто каждое утро. С теплотой смотрел на то, как Ренгоку уплетает его стряпню за обе щёки. Он вообще очень часто смотрел. Смотрел так, что Ренгоку, даже если его и тревожило что-то, мгновенно об этом забывал. Потому что в мыслях начинали вспыхивать совсем другие причины для переживаний. Щёки действительно полыхают огнём или ему просто кажется? Насколько хороший у оборотней слух и не слышит ли Аказа, как сильно бьётся сердце в его груди прямо сейчас? А вдруг у них и вовсе имеются какие-то сверхспособности вроде телепатии, и он видит его насквозь? Взгляды вообще стали неотъемлемой частью его жизни с Аказой. Не только те, что были обращены к нему, но и те, которые сам Ренгоку нередко бросал на своего сожителя. Украдкой, исподтишка, искоса. Мимолётные, долгие, изучающие. Наслаждающиеся. Ренгоку не раз ловил себя на каких-то постыдных мыслях о том, что ему почему-то было очень приятно видеть, как Аказа отдаёт куда большее предпочтение вещам, которые одолжил у Ренгоку, пока не обзавёлся собственным гардеробом. У каждого из них, как они и договаривались, должна была быть своя жизнь, однако Ренгоку с трудом представлял, чтобы в один прекрасный день он привёл сюда какую-нибудь хорошенькую девушку. Или парня. Не представлял, чтобы в его жизни вообще появился кто-то столь же близкий, с кем он лежал бы ночами, болтая; с кем готовил бы вместе все эти завтраки и ужины; о ком бы так часто думал, пропадая на работе. И, по правде говоря, Ренгоку даже не хотел этого представлять. — Мы ведь рано или поздно переспим, да? — спросил он совершенно невпопад, когда проблема с дверью была решена в пользу варианта с ремонтом. Голос его звучал обречённо. Впрочем, это была не та обречённость, которая тянет на дно или окунает в чёрные воды бессилия. Это больше походило на смирение, с которым наконец находишь в себе мужество взглянуть в глаза своему будущему. У его будущего — по крайней мере ближайшего — были голубые глаза. И хитрая полуулыбка, в которой читалось торжество, потому что Аказа наверняка уловил истинный оттенок этой обречённости. — Если только ты тоже этого захочешь. Тоже. Пока мозг обрабатывал смысл растаявших в воздухе слов, мягкость постели ускользнула из-под его рук, сменяясь живым теплом чужих щёк. Круглое лицо Аказы, которое Ренгоку взял в свои ладони, пылало румянцем в противовес его смелому заявлению. И, прежде чем притянуть Аказу к себе, Ренгоку провёл большими пальцами по его скулам в безотчётном желании запечатлеть в своих ощущениях хоть немного этой краски. С тех пор диван в гостиной они больше не расстилали. И Ренгоку сразу стало как-то… легче что ли. Ему нравилось засыпать с кем-то рядом. Нет, не просто с кем-то. С Аказой. Хотя сейчас, сидя на подлокотнике кресла и чувствуя на себе вес прислонившегося к нему Аказы, Ренгоку скорее испытывал острое желание хорошенько треснуть этого гада. Наверняка ведь специально воспользовался своей последней возможностью от души насолить Тенгену! И ведь получилось же. Тот так и сидел, пялясь теперь уже на них двоих. Глаза цвета спелой сливы буравили немигающим взглядом то Аказу, который теперь использовал колено Ренгоку вместо подлокотника, то на самого Ренгоку, который пытался подобрать нужные слова где-то на серебристой этикетке бутылки, которую крепко стискивал в руке. Потому что сказать хоть что-то было нужно. Повисшая в гостиной тишина затягивалась. — Понимаю, это не то, с чем сталкиваешься каждый день. Я и сам, когда узнал, был в не меньшем шоке, но… — Чувак, — звонко перебил Аказа, обращаясь к их гостю, потому что Ренгоку он так никогда не называл, — ну креветки сейчас остынут же! Узуй моргнул и повёл плечами, оживая. Будто до этого мгновения не верил, что всё происходит по-настоящему; что возникший вместо кота человек — настоящий. Правда, к креветкам он так и не притронулся. Вместо этого опустил руки на свои колени, а затем, подумав немного, согнул локти и уткнулся подбородком в сцепленные в замок ладони. — То есть каждый раз, когда мы тут с тобой сидели… — наконец, заговорил Тенген, устремляя прояснившийся взгляд прямо на Ренгоку. — Каждый раз, когда он обтирался об тебя и уши твои вылизывал, он всё время был голожопый? Не такого первого вопроса Ренгоку ожидал. Неужели это было всё, что его интересовало? Аказа издал тихий смешок и ещё больше навалился на него, почти ложась на колени. — Ну, как и любой кот, — осторожно ответил Ренгоку. — Но он не кот! Боги, — Тенген крепко зажмурился и даже головой потряс, — теперь не смогу выкинуть из головы эти образы. — Представь это как одежду, — Ренгоку искренне попытался помочь другу. — Иногда ты в смокинге, а иногда в домашней пижаме. — А кто-то вовсе голышом спит, — лениво мурлыча слова, вклинился Аказа. — Только на работу ходит в одежде. — Это не я, если что! — тут же уточнил Ренгоку. Но это всё равно прозвучало как оправдание, поэтому он поспешил уточнить своё предыдущее уточнение. — Я к тому, что у котов есть шерсть и…. — Да понял я, понял. Не вынуждай меня шутить ещё и про шерсть, — недобро осклабившись, Узуй уже в следующее мгновение весело подмигнул ему и потянулся взять пиво со стола. — Всё путём. — Правда? — усомнился Ренгоку, помня недавнее оцепенение друга. — Правда, правда. Я, конечно, охренел, когда этот твой кот — пуф — и больше не кот, но, если так подумать, это лишь немногим специфичнее тайских дамочек с болтающимся между ног хозяйством. Практически ощутив негодование Аказы, поднимающееся из недр его задетой гордости, Ренгоку ласково потрепал его за плечо, отвлекая внимание на себя. — Присоединяйся, — он указал горлышком своей бутылки в сторону стола, где Тенген уже расправлялся с первыми креветками, и усмехнулся. — А то остынут. Аказа фыркнул, но перечить не стал. А Тенген вновь стал самим собой — расслабленная поза, громкий голос и смех на таких децибелах, что Аказа каждый раз невольно вздрагивал и губы поджимал. Но терпел и ни единой двусмысленной фразы не обронил. Наверное, понимал, что исчерпал на сегодня лимит возможных пакостей. Впрочем, на сыплющийся на него ворох вопросов отвечал он с большой неохотой. Хорошо, что похожее Ренгоку и сам когда-то спрашивал, поэтому мог поддержать беседу вместо Аказы. Однако в какой-то момент — и произошло это, разумеется, очень быстро, — заинтересованность Тенгена природой оборотней увела их совсем в иную степь. А размножаетесь как? А с обычными котами тоже? А кто родится у оборотня и обычного человека? А у оборотня и кота? И если раньше ответы Аказы были просто немногословными, то теперь свелись к скупому набору из «да», «нет» и «не знаю». Сложно было сказать, крылась ли причина такой сдержанности в неприязни к спрашивающему или же дело было в содержании вопросов. — Да брось, неужто ты сам об этом не спрашивал? — отмахнулся Тенген, когда Ренгоку снова попытался его осадить. — И у тебя что, за всё это время совсем ни разу не разыгралось любопытство? Погоди, я запутался… Вы как давно вместе, получается? Когда мы с тобой по району таскались и объявления те расклеивали, ты уже знал, что это никакой не Мимун? — Да, но тогда… «…я только узнал правду», — хотел закончить Ренгоку, но Узую было достаточно первого слова, чтобы сделать свои выводы. Или подтвердить какие-то свои догадки. Возможно, Аказа был не единственным в этой комнате, кто страдал от неизлечимой предвзятости. — Вот как, — резко оборвал его Узуй. И вроде бы голос его звучал, как обычно, однако в него закрался явно ощутимый холодок. — Я, конечно, рад за вас, благодарен за доверие и всё такое, но если ты, — он ткнул пальцем в сторону Аказы, — ещё раз так поступишь с моим другом и свинтишь куда-то, я из тебя чучело сделаю, усёк? — Эй, ты что это ему там наплёл?! — Аказа аж отклонился в сторону от Ренгоку, насколько позволяло кресло, его тонкие чёрные брови сошлись к переносице. — Что я сам ушёл? Воспоминания о том случае до сих пор отзывались ноющей болью в душе. Видеть же, как на лице Аказы смешались осуждение, неверие и нечто, пугающе похожее на разочарование, было во стократ хуже. Ренгоку протянул к Аказе руку, кладя ладонь ему на плечо. — Нет. Я просто не вдавался в подробности. Учитывая его состояние в тот период, Тенген бы ещё решил, что у него крыша поехала от горя. — Так это ты его выдворил что ли? — тем временем присвистнул Тенген, вновь не дав другу и слова вставить. — Я этим не горжусь… — Да-да, это он! — Воу! А всеми любимый Ренгоку-сенсей тем ещё мудаком оказался! — Ты сам чуть ли не на час из реальности выпал! — явно преувеличивая факты, всплеснул руками Ренгоку, не в силах больше выдерживать давление сразу с двух сторон. — Посмотрел бы я на тебя на моём месте, обнаружь ты в своей постели совершенно обнажённого незнакомца! — Ах, вот оно что, — рассмеялся Узуй, а затем адресовал ему одну из этих своих похабных улыбочек. — Ты правда хочешь знать, как поступил бы я, явись ко мне кто-то так блестяще? Если бы незнакомец был горяч, то… — Не хочу, перестань, — пробормотал Ренгоку, спеша перевести виноватый взгляд обратно на Аказу. Это был тот редкий случай, когда ему хотелось, чтобы Узуй просто ушёл. Хотя бы в туалет. Что-то подсказывало Ренгоку — Аказа был из тех людей, чьё доверие не будет подлежать восстановлению, появись в нём хоть одна трещина. Поэтому ему нужно было срочно удостовериться в том, что произошедшее его не ранило, не задело и не породило зерно сомнения. Однако Аказа, вопреки всем его опасениям, сиял, как первая вечерняя звезда на небосклоне. И стал куда словоохотливее, когда беседа перетекла в новое русло. Смеялся над шутками Тенгена, шутил сам и, как и в самом начале, вновь жался к коленям Ренгоку. С тем лишь отличием, что если раньше в этом жесте читалось что-то собственническое и жадное, то теперь Аказа был естественно расслаблен. Узуй, впрочем, действительно очень скоро засобирался домой. — Если не помогу своим собрать хотя бы один чемодан, решат, что отлыниваю, — со вздохом произнёс он, покидая диван. Со следующей недели начинались школьные каникулы, и Узуй, как большой любитель активного отдыха, не преминул возможностью сразу же сгрести всех своих трёх девушек (которых гордо именовал жёнами) на морское побережье на сёрфинге кататься. — Может, и вы к нам присоединитесь? Будет круто! — Я не люблю воду, — уклончиво протянул Аказа, за наглой ложью скрывая грустную правду. — У нас уже другие планы, — заверил друга Ренгоку, не давая обещаний ни о каких «других разах», как обычно случалось в подобных ситуациях. Потому что их с Аказой ситуация была… очень далека от всех тех, где можно было просто запланировать совместное мероприятие на другую дату. — Без проблем, — не заметил никакого подвоха Узуй, занятый тем, что натягивал на себя ботинки. — Тогда просто приходите как-нибудь к нам. Посидим, в настолки поиграем. И да, — усмехнулся он уже за порогом. — Если расскажешь Суме о том, что в кота умеешь превращаться, мгновенно станешь её самым любимым и почётным гостем. Когда все друг с другом попрощались, а Ренгоку закрыл за Тенгеном дверь, Аказа поднял руки над собой и устало потянулся, вздыхая так тяжко, будто отпахал целый день. — Ну ладно, — проговорил он по пути в гостиную, куда наверняка отправился затем, чтобы поскорее навести чистоту на столе и разобраться с посудой. — Тенген нормальный мужик. Одобряю. — Это потому, что он меня мудаком назвал и встал на твою сторону? — последовав за ним, беззлобно усмехнулся Ренгоку, который к этому моменту успел не раз прокрутить в голове ту часть их беседы в попытках понять причину резких перемен в поведении Аказы. — Капелька мудачества тебе к лицу, — лукаво улыбнулся Аказа, нагромождая его пустыми бутылками и грязной посудой. — Но только капелька. — Что, будешь до конца жизни мне тот случай припоминать? — Буду, буду, — с энтузиазмом пообещал Аказа, остатками чистых салфеток собирая свиньячество, которое Узуй оставил после себя на столе. А Ренгоку, наверное, и не возражал. Куда больше беспокоило его сейчас в этом всём иное. Кое-что ещё, что Аказа будет делать до конца жизни. Вернее, чего он делать не будет. Не пройдётся с ним по улице, держась за руки. Не сходит с ним в ресторан или в кино. Или в гости. Или в парк. Или куда угодно ещё. Как пара, а не как ручной кот. И страх, что во время таких прогулок с котом кто-то будет сравнивать его с сумасшедшими старушенциями, был здесь совершенно ни при чём.