Подобающий Ной Шоу

Мы бесчувственная крошечная толпа, мы выжившие после Дэвида Шоу. Представьте: мы пятеро, собранные как увядший букет, моя бабушка стоит – одинокий чертополох. Рядом с ней мой дедушка мягко свисает под величественным куполом над нами, написанным каким-то безобразно известным художником много веков назад. Это буквально дом наших предков, построенный в пятнадцатом веке Генрихом Каким-то там. Дедушка, он же лорд Эллиот II, когда-то был рослым, но веселым англичанином с головы до ног. Охотник за фазанами, за лисами, но не за состоянием — которое он унаследовал от своего отца, который унаследовал его от своего отца, и так далее. Теперь, однако, он обмяк рядом с моей бабушкой, половина его лица скривилась в постоянной гримасе после инсульта двухлетней давности. Я пытался исцелить его, когда понял, что могу это делать. Это не сработало. Я до сих пор не знаю, почему. Его светло-голубые глаза затуманены и смотрят в никуда, когда он опирается на трость, его рука дрожит. Моя бабушка не может полностью скрыть свое удовольствие от вида нашей семьи в черных платьях, стоящей на парадной лестнице парадного входа, когда мы делаем вид, что ждем машины на виду у скорбящих, проходящих мимо пешком. Неважно, что мой дедушка не может ходить — леди Сильвии все равно. Представьте, если хотите, более острую и жестокую версию Мэгги Смит, и у вас появится некоторое подобие представления о моей бабушке. Добавьте нездоровую дозу ботулинического токсина, и вот ваш образ. Стоя рядом с останками моей семьи, я никогда не чувствовал себя более чужим. Моя мачеха, Рут, держит мою сестру Кэти за руку, пока камердинер помогает дедушке спуститься к машине — больше ради сестры, чем ради нее самой. Моя мачеха, кажется, вполне нормально переносит это безобразие, как если бы это был любой другой день с моими бабушкой и дедушкой — у нее был многолетний опыт скромной американки, да еще и второй жены моего отца. Моя сестра, как бы то ни было, ее голубые, как океан, глаза тусклые и затуманенные, смотрят в никуда и одета в черное, она сама выглядит почти мертвой; она почти не замечает, когда моя мачеха вырывается, чтобы отправиться в часовню одна. Мы должны были ехать с ней, но моя бабушка настояла на этом договоре (отдельные машины для вторых жен), и Рут либо не захотела возражать, либо знала, как лучше. Часовня восемнадцатого века находится на территории поместья, всего в полукилометре от нее — ее шпиль пронзает английское небо (серое, лишенное солнца, испещренное редкими воронами). Тщательно ухоженный лес помогает скрыть руины аббатства двенадцатого века, которое ему предшествовало. Бабушка находит руины неприглядными, что неудивительно, но Национальный фонд заключил соглашение с каким-то тощим предком или другим — содержание замков недешево — и таким образом помешал ей испортить то, с чем не следует ебаться. Я довольно сентиментально отношусь к руинам — в детстве я время от времени вяло пытался покончить жизнь самоубийством там, всегда возвращаясь из многочасовых экспедиций с подмигивающими от порезов коленями и парой случайных переломов. — Хорошо, дети, - моя бабушка складывает руки вместе, когда машина останавливается. - Карета начнет шествие, как только все соберутся у часовни. Все, что вам нужно сделать, это подождать, пока гроб не внесут внутрь, а затем сесть на переднюю левую скамью. Это понятно? Безразличный и безэмоциональный голос моего отца отдается эхом в ее голосе, и она говорит так, как будто мы собрались здесь, чтобы оплакивать не ее мертвого сына, а скорее пьесу, которую мы собираемся поставить. Если бы я был способен чувствовать что-нибудь в данный момент, думаю, я бы возненавидел ее. - Да, Бабушка, - ответила Кэти. Моя очередь. - Понял, - ответил я. - Прекрасно, - бабушка укладывает ей и дедушке волосы цвета железа вместе с его костюмом. Двери часовни открыты, и небольшая толпа ждет каретный катафалк внутри и снаружи. Лакей выходит из нашей машины, которая теперь работает на холостом ходу, чтобы помочь моему дедушке, и когда дверь открывается… Воздух наполняется звуками. Сердцебиений больше, чем я могу сосчитать, нити из по меньшей мере сотни пульсов учащаются, кажется, что сам воздух вдыхает и выдыхает с каждым вдохом за каменными стенами. Я слышу крошечные сердечки птиц — ворон, фазанов, голубей, не считая ястреба, разрезающего воздух над нами. Сучковатая дверь из дерева и железа открывается, и это похоже на взлом пчелиного улья — шепот, кашель и эхо, каждая нота разрывается и зловеще. Возникает старое, тупое желание зажать уши руками и закричать, как я (очень редко) делал это, когда был мальчиком, но мои уши никогда не были проблемой. Мой разум был. … Каково это обычно быть мной: Звуки, которые я не должен слышать, скользят по поверхности моего сознания. Все вокруг — белый шум, пока я не сфокусируюсь, пока что-то не захватит мое внимание, но это – то что происходит прямо сейчас — ничего подобного. Это похоже на нападение, на мешанину звуков, на окружение разбитых инструментов. Это достаточно отвлекает, что я не заметил десятки голов, склонившихся над плечами, чтобы взглянуть на нашу Долгожданную вечеринку. И вот, среди них стоит Гуз. Громкость шума на мгновение затуманивает мое зрение — толпа всегда ужасна, но сегодня она особенно ужасна, — а Гуз — не что иное, как ниспадающие светлые волосы и открытая улыбка, окруженные пятнами Патрика и Нейрин. Чья-то рука хлопает меня по плечу. «Не повезло, приятель», — говорит Гуз, его голос низкий и удивительно звучный, перекрывает шум. - Нам очень жаль, - говорит Патрик. Простой кивок от Нейрин. Эти три лица, не похожие друг на друга достоинством и чертами лица: Гуз легкий, долговязый и крикливый; Нейрин темный, мягкий и невинный; и рыжеватый веснушчатый Патрик. Патрик и Нейрин кажутся застывшими во времени — их лица такие же, как и почти три года назад, когда я уезжал из Вестминстера. Я вижу кадры воспоминаний с их лицами: Гуз показывает мне средний палец во Дворе; Патрик со свирепой концентрацией скручивает свою первую сигарету; Нейрин чешет математические задачи, его лицо исказилось от сосредоточенности. А потом я, держа в руках саблю для шампанского, стоимостью в сотни фунтов, брызгаю в открытые глотки. Тушу мою сигарету в блинчике из конского волоса к всеобщему ужасу учителей и учеников, собравшихся на Greaze, и мы вчетвером нюхаем дорожки кокаина, которые Патрик робко достал из кармана. Мы не были четверкой. Для этого нас должны были бы связывать секреты, а я не делился ни одним из своих. Секреты отделяют вас от всех остальных, поэтому я всегда советую подавляющему большинству наших эксплойтов замаскировать то, что я никогда не мог с ними связать. Не хватает только сдавленного рыдания. Раздвоенный язык щелкает рядом с моим ухом. - Почти пора, — говорит бабушка, глядя на камердинера в поисках подтверждения, потом на мачеху. С едва заметным кивком она смотрит вперед, в сторону господского дома, в сторону старых конюшен, древних, но укрепленных веками. Из ворот выходят четыре лоснящихся фриза, командует ими водитель в цилиндре, а за ним гроб моего отца в катафалке из черного дерева и стекла. Отсюда мне не очень хорошо видно — голова все еще бурлит от звуков, шепота, кашля и всего остального. Но не Мары. То, как она звучит, как она всегда звучала — как одна диссонирующая нота, искривленная ровно настолько, чтобы воздействовать на окружающие ее ноты, — невозможно игнорировать. Звуковой отпечаток, определенно ее собственный, определенно Мара. В первый раз, когда я услышал ее, я никогда не хотел слушать никого другого. Я смотрю и прислушиваюсь к этой ноте, когда копыта лошадей стучат по земле размеренной, достойной рысью, их большие сердца бьются от напряжения. Я почти чувствую их скуку, когда они приближаются, поэтому на полпути рябь ужаса и ярости в их телах отражается в моих. Они ломают походку, останавливаются, топают — один пятится назад, другой наступает на другую лошадь. Затем один из них отступает, чуть не порвав ремни. Цвет лица Кэти — пепельный, сердцебиение учащается так, как хотят лошади. — Все в порядке, — рефлекторно говорю я, и моя сестра резко поворачивает ко мне голову и прищуривается. В ней есть гнев, борющийся за место рядом с ее печалью. Сегодняшний день меняет ее, уже изменил ее. Моя бабушка крепко держит дедушку за руку, ее лицо представляет собой маску безмятежности, а кровь стынет от гнева. Она смотрит на священника, который что-то говорит людям в тщетной попытке их успокоить, потому что лошади с грохотом мчатся к часовне, вызывая крики, несмотря на то, что они находятся на расстоянии нескольких шагов. Я чувствую их силу в земле. Они собираются резко повернуть направо, врезаться в лес как раз перед тем, как они это сделают, как раз перед тем, как катафалк перевернется. Я знаю, что они собираются сделать, еще до того, как они это сделают, потому что в этот момент я слышу Мару, вижу, как она бежит к нам по диагонали через живые изгороди, окружающие сады, мимо фонтана Атлас, и когда ее путь начинает сходиться с каретой, лошади в панике. Мои глаза встречаются с глазами Мары, и она резко останавливается. Смотрит на лошадей, потом снова на меня. Это ее они боятся. Я это знаю, она это знает, и поэтому она исчезает так же быстро, как и появилась. Я не жду, пока кто-нибудь остановит лошадей или когда принесут гроб и понесут его к церкви. Я отворачиваюсь от священника, пытаясь увести всех со сцены в часовню, и умудряюсь ускользнуть незамеченным. Я оглядываюсь только один раз, прежде чем дохожу до леса, достаточно долго, чтобы увидеть блестящую голову Кэти, проходящую через двери, ее глаза пусты, ее руки держат Рут и моих бабушку и дедушку, прежде чем последняя группа тел проходит внутрь. И тогда я отворачиваюсь от них всех, от отца, от промокших останков моей семьи, к Маре.