Умный одиннадцатый

Заходя в сектор, где свет после матча был уже выключен, Минхо впервые за день почувствовал себя в своей тарелке. Вокруг не было ни души, и в ледовом зале была какая-то жизненно необходимая в июльский день прохлада. Кто сказал, что зимним видам спорта летом не место? На улице стояла такая жара — хоть не уходи со льда, особенно сейчас, когда он тут один и есть пространство, которое можно заполонить своими мыслями. Для одного Минхо их точно было слишком много. Он выдерживал их с трудом. Табло всё ещё не очистили после матча, а на нём красовался счёт 0:3 и всего одно имя на всех трёх строках. Минхо, признаться, того, что он сегодня увидел, раньше не лицезрел просто никогда. Какое-то абсолютное торжество воли к победе, спортивной злости и доминирования всего одного человека, замотивированного от кончика клюшки до самых зубов. Он и так из головы не выходил уже много дней, а сегодняшний матч просто уничтожил все мысли Минхо до единой. С Хан Джисоном он познакомился лишь пару месяцев назад, всего несколько недель — ничтожный срок по меркам неимоверно длинной жизни и непреодолимо огромный именно по меркам их собственных двух жизней. Минхо, тогда фигурист-одиночник, уходил со льда ровно перед командой «Ястребов», о которой до того самого дня знал только то, что они играют в неинтересный ему хоккей и их, кажется, очень ценят жители их городка. Вроде как, хорошая команда. Вроде, даже побеждает. Но, проходя мимо них и наблюдая почти никак не подавляемые смешки в свою сторону, он словил себя на мысли, что от хоккеистов он другого и не ждал. — А лёд после геев моют? — послышалось от одного из них. Хоккеисты загоготали, и среди них хихикал и худощавый парнишка с нашивкой «А» на груди и одиннадцатым номером на рукаве. Стоял рядом с вратарём совершенно колоссальных размеров и выглядел его трёхлетним младшим братиком, которого тот зачем-то взял с собой на тренировку. Минхо закатил глаза. У него в голове ничего не щёлкнуло, никакого инстинкта самосохранения, подсказавшего бы ему, что не стоит гневать двадцать мужиков с клюшками, когда ты один, на коньках, и физиономию нужно беречь для грядущего чемпионата. — Так тобой и моют, — фыркнул он. Капитан команды не успел остановить остряка, и тот оттолкнул Минхо в борт так, что фигурист не устоял на ногах, переваливаясь через открытую калитку и падая спиной об лёд. Он век не видел «Ястребов» и теперь понял, что жизнь, очевидно, берегла его от знакомства с людьми ещё тупее его бывших одноклассников. Если их вообще можно назвать словом «люди». — Лосины подтяни, педик, — послышалось от хоккеистов, выходящих мимо него на лёд. — Да, так, чтобы яйца обратно втянулись. К чему они фигуристу? К Минхо подошёл один из игроков, капитан, судя по нашивке. Он протянул руку, выглядя несколько встревоженно и качая головой: — Ты как? Цел? Взбешённый Минхо предложением не воспользовался. И на вопрос не ответил, поднимаясь самостоятельно и покидая лёд. Того капитана команды звали Бан Чан, он габаритный защитник с правым хватом и обострённым чувством справедливости. Того хулигана, вытолкнувшего Минхо на лёд, звали Хо Минджун, он фланговый нападающий четвёртого звена — играл за матч не более пяти минут, отвечал в команде за понты. А того жалкого одиннадцатого номера, прохихикавшего на комментарий о лосинах, звали Хан Джисон, и он — ого — центральный нападающий первого звена, набирающий более одного очка за матч. Минхо долго смотрел его страницу на сайте. Увидел, что парню всего девятнадцать лет, а он не только звезда взрослого хоккея, но и носит нашивку «А», выделяющую его как альтернативного капитана команды. Поначалу он успешно преодолевал в себе желание посмотреть видеонарезки с этим персонажем, думая, что он всё равно ничего не понимает в хоккее и красоты увиденного в любом случае не оценит. И Минхо ошибался. Он не часто в жизни ошибался, но здесь он был не прав тотально, и дело даже не в хоккее — Минхо как не понимал, так и продолжил не понимать — дело было в чём-то совершенно банальном, житейском, обычном: в моментах его полной концентрации, в радости после голов, в злости, с которой Джисон скидывал перчатки и ехал бить кому-то лицо. В моменте, когда его грубо оттолкнули от шайбы, а он просто взял, вырвал клюшку из чужих рук и поехал дальше, получил две штрафные минуты за игру чужой клюшкой, во время его удаления «Ястребы» пропустили, матч они проиграли, но это ничего — тот проигрыш быстро забылся, а вот Джисон, вырывающий чужую клюшку в отместку за грубость, запомнился навсегда, стал местным мемом, стал даже символом духа «Ястребов». Минхо в тот вечер понял, как становятся фанатами хоккея. Только поддерживать их он не хотел. Слишком много чести. И у самого соревнования на носу. Его собственная карьера к двадцати трём годам была уже, скорее, на закате. Все достижения — крупными они и не были — остались позади, Минхо уже не хватал звёзд с небес. Он останавливался в шаге от чемпионства страны, когда ему было девятнадцать, а в двадцать один уже растерял совершенно всё преимущество перед соперниками. Он не был стар, но чувствовал себя старым — ему казалось, что более молодые участники, они уже как будто не совсем люди: они начинали двигаться сложнее и прыгать выше куда раньше, чем начал это делать Минхо, и к его возрасту достигали того, о чём он не мог и мечтать. Тогда, в двадцать один, его это понимание подкосило, почти лишило жажды соревнований, лишило даже желания жить. Он почти бросил лёд, но затем в некоторый момент в его голове случилась какая-то взрослость. Какое-то умиротворение, отодвинувшее его тревоги и заставившее двигаться дальше своими темпами. В прошлом году ему удалось занять на чемпионате страны седьмое место. Он плакал как маленький ребёнок, не веря, что для него такая высота всё ещё возможна. А в этом году он стал ещё сильнее и за месяц до соревнований был полностью уверен в своих способностях. Может, у молодых больше возможностей, но у Минхо было кое-что немного важнее — такой опыт, которого у них не было и быть не могло. Эта самая «взрослость», которая позволяла ему вставать по утрам и натягивать коньки на многочасовые тренировки, помогала ему терпеть и издёвки глупых хоккеистов. А над Минхо издевались. Тренировки «Ястребов» стояли ровно после его тренировок, и он не мог пройти мимо команды так, чтобы его не облили оскорблениями с ног до головы, не обсмеяли, не шлёпнули бы по заднице клюшкой хоть раз. Минхо думал, что после соревнований, когда лицо можно будет уже не сильно беречь, он просто отнимет клюшку у кого-то, кто плохо её держит, и всыплет обидчикам по первое число. Хотелось бы ещё так же эффектно при этом сбрасывать с рук перчатки, как это делал Джисон. — Во сколько у вас заканчивается тренировка? — спросил Минхо у Чана. — В девять вечера мы уходим со льда, — ответил тот, поворачиваясь к парню и улыбаясь ему: — Хочешь прийти потренироваться после нас? Минхо кивнул. — Чемпионат через несколько недель. — После нас лёд никто не заливает до утра, так что тебе может быть довольно опасно тут тренироваться одному. — Спасибо, — отстранился он. — Я буду осторожен. Он проехал к калитке мимо Чана, когда тот окликнул его: — Хо! На зов повернулся не только сам Минхо, но и несколько игроков, в том числе и худосочный одиннадцатый номер — он такой мелкий, как его вообще не сдувает потоком воздуха от других хоккеистов? — Ты извини за пацанов, — Чан кивнул на своих, не обращая внимания на незваную на этот разговор аудиторию. — Они безобидные, но дураки те ещё. — Я не безобиден, Чан, — намекнул Минхо. — И не дурак. — Это спорт такой, — продолжил тот, как будто не услышав предостережения. — Часто адреналин вместо мозгов. Иначе нельзя: в хоккее порой ломают прямо на площадке, а ты должен, не помня про боль, напирать на игру всем весом, быть быстрым и жёстким, даже если кости переломаны. Не до созерцания и глубокомыслия, понимаешь? — Не понимаю, — честно ответил Минхо. — Обязательно пойму, если когда-то получу в ходе хоккейного матча, а не под трибуной исподтишка без видимых на то причин. Бывай. И, больше не слушая Чана, Минхо удалился в раздевалку. Он и не говорил никогда, что не правы какие-то отдельно взятые хоккеисты лично — он считал, что не прав вообще весь хоккей. Это спорт, воспитывающий ублюдков. Как-то так. Фигурка — тоже изнуряющий травматичный спорт с ярким, но коротким периодом горения. Минхо сбился со счёта, сколько раз в его карьере были пороги, сложнее которых, как ему каждый раз казалось, быть уже не может. За одними тяжёлыми временами следуют другие, ещё более тяжёлые. Выходя на пик физической формы, приходится отчётливо наблюдать, как пик других фигуристов ещё выше и ты, казалось бы, ничего не можешь с этим поделать. А потом сквозь слёзы и страдания всё-таки делаешь. И так много лет подряд, пока силы вдруг не кончатся. Но во всём этом сквозит настоящее искусство, что-то прекрасное. Важно творить, важна искра — без неё ничего не выйдет. А хоккей что? Это же просто соревнование, кто кого сильнее впечатает в борт и быстрее доедет до ворот. Специально подождав полчаса после тренировки «Ястребов», Минхо надел коньки и пошёл ко льду, обнаруживая, что он всё ещё не свободен. Вздохнул, опускаясь на скамью, чтобы оценить обстановку. На площадке был громадный, под два метра ростом вратарь, щёлкающий об лёд щитками на коленях, и Хан Джисон. Не те персонажи, в компании которых можно было спокойно покататься, насмешливые, ублюдочные, жестокие. Минхо решил ждать, не высовываясь. «Одиннадцатый» бил вратарю буллиты, снова и снова, не останавливаясь, раз двадцать только за те минуты, в течение которых Минхо за ними наблюдал, и ни один из двадцати ударов не был похож на прошлые. Джисон забивал в прыжке, забивал в падении, пасуя от конька, бросая между собственных ног, разворачиваясь спиной, подбрасывая шайбу клюшкой в воздухе. Он обманывал, хитрил, импровизировал и радовался каждый раз. Просто как ребёнок. Как будто каждый давался с таким трудом, что даже представить сложно. Вратарь заметил Минхо первым, кивая на него и Джисону. Тот довёл до конца атаку, закончившуюся сейвом, и вдруг завернул к скамейке. — Эй, шпион, вход только для команды или красивых дамочек! — объявил он. Минхо закатил глаза. Ну, вот и только зарождённое восхищение хоккеем погребено под тупостью хоккеистов. Джисон затормозил перед бортом, закидывая на него локти: — Чего, пришёл посмотреть на нормальный спорт? — Да, — ответил Минхо. — Он начнётся, как только вы покинете лёд. — Хорош, — Джисон, смеясь, одобрил. И Минхо вдруг засмотрелся. Он ожидал колкость на колкость на колкость, а получил какую-то добрую оценку от человека, от которого было непривычно слышать подобное. — Нам только половина площадки нужна. Так что мы не будем мешать. И, сказав это, Джисон отъехал, поправляя задравшийся на спине свитер. Он вошёл в игру вновь мгновенно, как будто никакого Минхо и разговора не было. Как только шайба коснулась его клюшки, для Джисона уже ничего больше не существовало. Эта концентрация и впрямь поражала Минхо, он вдруг странным образом почувствовал себя менее профессиональным спортсменом по сравнению с Ханом. Его вратарь пропустил буллит, и Джисон, всем телом празднующий забитую шайбу, развернулся, видя откатывающего кусок своей программы Минхо. Тот, кстати, сконцентрироваться, пока они рядом, вообще не мог, поэтому его внимание было рассеяно и он, конечно, увидел, как Джисон, оторвавшись от игры, активно передразнивает его. У Минхо поставлена достаточно драматичная композиция, много движений руками, падений на колени — есть над чем посмеяться. Но, честное слово… Форма хоккеиста настолько несуразна, что, как только Джисон попытался в ней повторить первую же спираль в программе Минхо, и сначала со смеху покатился вратарь «Ястребов», а затем, к своей беде, и сам Минхо не смог сдержаться. Захихикал, согнувшись, а Джисон, исполнив в конце какой-то непонятный прыжок в пол-оборота, закончил программу поклоном и тоже заулыбался. — Вроде, обещали не мешать, — восстановив лицо, напомнил Минхо, но теперь его слова, конечно, звучали мягче. Лёд тронулся. — Я не говорил, что я на своей половине буду обязательно в хоккей играть. — Не мешай, и я вам не буду, — вновь вернул в серьёзное русло разговор Минхо. Но Хан серьёзный тон не воспринял совсем. Он отъехал к бортику, перегибаясь через него и забирая свою запасную клюшку со скамейки. Минхо понял, что сам нарвался на это. Ему протянули клюшку с хитрым взглядом и словами: — Попробуй помешать. Минхо сделал шаг назад, качая головой: — Мне нужно беречься для соревнований. — Я не буду фолить против тебя, — заверил Джисон. Да и было бы там чему фолить… — Просто возьми и брось по воротам. Попробуй забить. — Я даже держать её правильно не умею. Джисон усмехнулся, насильно впихивая клюшку в ладони Минхо. — Как в руки упала, так и правильно. Деревяшка в руках тяжелее, чем думал Минхо. Он перехватил её так, как было удобнее, и Джисон кивнул, уступая ему дорогу и подталкивая ему шайбу. Как только она издала звук, влетев в клюшку в руках Минхо, у того по спине прошёл разряд. Он попробовал двинуть шайбу влево, затем с другой стороны вправо, и она точно следовала движениям его рук. Минхо вдруг ощутил в себе силу. Он двинулся к воротам, начиная вести шайбу по льду и тут же её теряя. Джисон перехватил её и отправил обратно к клюшке Минхо. — Это твоя шайба. Покатай её перед собой, почувствуй её вес, привыкни к тому, как она реагирует на твою клюшку. — Чушь какая-то, — прокомментировал Минхо. Но проснувшийся в душе азарт не дал ему бросить эту затею. Он видел миллиард буллитов за последние несколько дней, ему же, чёрт возьми, интересно взять и сделать так же! И, честное слово, момент перед броском по воротам, долю секунды перед тем, как в последний раз ударить по шайбе, Минхо мог сравнить с последним ударом конька об лёд при прыжке. Его сердце так же замерло, адреналин так же бил в голову, интерес так же рождал жажду к моменту. Хоть и шайба попала прямо в щиток вратарю, Минхо ощутил себя глотнувшим свежего воздуха. Ему невообразимо понравилось. Боже, Минхо понравилось играть в хоккей. Он остановился перед воротами, когда вратарь выбросил шайбу обратно, и, дождавшись Джисона, сказал только: — Я хочу забить. И, повернувшись к Хану, увидел его улыбку. — Ну, так вперёд. Он увёз шайбу в среднюю зону и Минхо поехал за ним. Во второй раз, подъехав к воротам, он ударил со всей дури, выронил из рук клюшку, чуть сам не упал, а шайба снова угодила во вратаря. Джисон смеялся позади. — Ты, что ли, намерился пробить вратаря насквозь? Минхо не ответил, снова забирая шайбу за синюю линию. Джисон вертелся, опираясь ладонями на клюшку. — Блин, мне полагается тренерский свисток, где мой свисток? — Могу выбить зуб, тогда свисток не понадобится, — предложил Минхо. — Да-да, только лосинки сначала из жопы достань — они в неё малость врезаются. У Минхо не возникало вопросов, почему именно Джисона из всей хоккейной команды единственного так беспокоят его лосины. Он не забил и в следующие три раза, после очередного подпрыгнув от свистка, который Джисону всё же удалось где-то откопать. — Ты дофига думаешь перед ударом и сразу читаешься, мы так до завтра тут проторчим. — Я с детства обременён мозгами, что ты мне предлагаешь? — В твоём случае бить куда придётся, — пожал плечами Джисон, забирая шайбу и увозя в среднюю зону. — Бить, не зная, куда? — Не знаешь, куда летит твоя шайба, — вратарь, значит, тоже не знает. Ты же классно катаешься, пофинти по дороге к воротам, запутай и бей, не думая. Минхо поверить не мог, что он занимается этим вместо тренировки. У него было несколько слабых мест в программе, он должен был отработать их до автоматизма, ему нравилось их отрабатывать, он кайфовал от моментов, когда они получались. И вполовину не так, как от забитой шайбы. Она залетела случайно, как будто вратарь её даже не заметил. Ударилась в гэп между штангой и коньком и закатилась за линию, и в сердце Минхо вдруг всё так вспыхнуло, даже звёзды перед глазами полетели. Он дёрнул клюшкой вверх и закричал, практически не контролируя себя и даже не понимая, насколько в этот момент он похож на того же по-детски радующегося каждой шайбе Джисона. А тот словил его, обнимая и похлопывая перчаткой по голове, и Минхо чувствовал себя частью настоящей хоккейной команды, снайпером, забившим в самый важный момент. — Красавчик, — похвалил Джисон. — А ты нет, — заметил Минхо. — Ты хуёво спираль сделал. — Да я просто птичка, — Джисон отстранился от него и «попорхал» к шайбе, выделывая по пути пируэты. — Я бабочка, — добавил он в конце и повернулся к Минхо. — Всё, у нас буллиты, а у тебя соревнование на носу. Двигай задом. Он подмигнул и развернулся к воротам. Теперь, погоняв шайбу самостоятельно даже совсем чуть-чуть, Минхо чувствовал всё немного иначе. Смотрел на хоккей как-то по-другому. Отчасти дело в том, что теперь даже само владение шайбой было для него чем-то интересным, потому что он на самом минимальном уровне мог делать это тоже. Но ещё и дело в том, как порадовался за него Джисон, как обнял его и похлопал по затылку, забыв, что на Минхо даже шлема нет. Глядя на свой спорт, Минхо видел кругом соперничество, даже там, где должна быть дружба. Отсутствовали люди, которые могли бы так порадоваться за тебя, отсутствовала общая с кем-то цель, но раньше Минхо это никак не смущало. Только теперь вот начало. Было одиноко. Чёрт. За пределами льда Джисон своего отношения к нему не изменил. Следующие дни не ознаменовались никаким потеплением в общении с хоккеистами. Минхо начал понимать, что издеваться над ним их общая привычка, поддерживающая командный дух. Они смеялись над ним все вместе, и это их единило. Раньше Минхо испытывал злость, но теперь унижение от других наталкивалось на сожаление в его душе. Вот бы и ему быть частью чьего-то праздника. Сидя у калитки, он судорожно развязывал коньки. Ногу свело, свод стопы сковало чудовищным приступом боли, терпеть до раздевалки было невыносимо. Минхо чуть не всхлипывал. «Ястребы» приближались ко льду, и мимо него уже по привычке не прошли. Минхо почувствовал перчатку на своём затылке, и вдруг силой его приволокли лицом в форму хоккеиста, прямо на уровень паха. Раздался смех. Минхо упёрся руками, пытаясь отстраниться, пока его возили носом туда-обратно под всеобщее веселье. — Эй! — раздался крик капитана команды. Дебила, который схватил Минхо за волосы, оторвали от него, и тот завалился на лопатки. Нога болела зверски, но ярость так ударила в голову, что фигуристу было наплевать на эту боль. Он вскочил с сорванным с ноги коньком в руках и, отталкивая товарищей ублюдка, надвинулся на него, прислоняя конёк остриём к самому горлу. — Ещё раз ты притронешься ко мне, и я выломаю тебе колено так, что ты в жизни на ноги не встанешь, не то что на коньки. Ничего личного. Игровой момент. Остальные додумались промолчать. Минхо, весь горя от ненависти, сорвал с себя второй конёк и злобно удалился, встречая по пути Джисона и отталкивая его плечом со своей дороги. Теперь он тоже ненормальный. Он официально такой же ублюдок, как они. В раздевалке он швырнул коньки в стену, взрываясь от ненависти к ситуации, от унижения внезапно нахлынувшими слезами. Может быть, в той раздевалке был кто-то, может, заходил, пока он бесславно рыдал, переживая самый несправедливый момент в жизни, но Минхо было правда всё равно на любого, кто мог видеть его в тот момент. Ему было так обидно, что он буквально не мог никак преодолеть, никак переступить. Тогда, переодевшись, он так и ушёл, оставив коньки валяться где-то за скамейками бесхозными, как будто у него был ещё мешок таких же. Он не думал, что за пару недель до соревнования не время менять обувь, он вообще ни о чём не думал. Хотел просто уйти. Минхо ловил себя на мысли, что хотел бы других отношений хотя бы с Джисоном, ведь они отлично провели время тем вечером. Было весело. Только сейчас он вспомнил, что даже в тот момент Джисон не переставал называть его педиком. Дружелюбие в его поведении тогда было просто надуманным, оно было лишь потому, что просто посмеяться над Минхо было не с кем. Он был так же небрежен, а значит, Минхо ошибся. Ещё более обидно. Минхо тогда ещё не был достаточно погружен в хоккей, поэтому новость о том, что Хан Джисона выбрали на драфте, сначала не оценил. Не понял, что это значит, подумал, что это просто какой-то очередной рейтинг. В их зимнем дворце информацию об этом развесили на всех стендах: «Хан Джисон, 11 номер, нападающий. Задрафтован клубом Анахайм Дакс под общим сто тридцать первым номером». Это событие оказалось настоящим праздником. И не только для Джисона — радовался этому весь город. Прочитав информацию на стенде в дворце перед тренировкой, Минхо, задержавшись, услышал голоса вблизи. — Анахайм же вообще аутсайдеры какие-то, на дне таблицы болтаются. — Да тоже мне достижение. Сто тридцать первый. Несколько секунд молчания. — Сука, тренер теперь его ещё больше облизывать будет. — Так, может, Анахайм его сразу и заберёт. — Да кому он там нужен сейчас. Они после драфта годами маринуют, прежде чем в клуб пригласить. Будет тут висеть. Звезда, блять. Минхо не хотел слушать это дальше, собрался явить свой лик перед явно нерадостными сокомандниками Джисона, как неожиданно объявился сам Джисон. Радостный, как… Как обычно, если честно. Он же всегда такой. Довольный жизнью, уверенный в себе заносчивый придурок. В голове у Минхо это описание прозвучало нежнее, чем следовало бы. — Парни, здорово! — Мужик! — заприветствовали они. — Молоток, поздравляю! Затошнило от натянутости. Минхо таки вышел из своего укрытия, минуя шумную толпу. Уйти ему не дали, но, слава богу, попёрлась за ним не вся команда, а только один счастливый Джисон. — Привет, а ты не поздравишь? — прицепился он. — Ты видел новости? — А с чем поздравлять? — не понял Минхо. — С тем, что ты сто тридцать первый хоккеист в мире, и то не из всех, а только из игроков твоего года рождения? Вот это достижение, конечно. — Ой, ну-ну, — подразнил Джисон. — Напомни, под каким номером тебя задрафтовали в НХЛ. Минхо повернул голову к нему. — А тебе-то зачем мои поздравления? Тебя весь город поздравляет. — А ты веришь в то, что действительно поздравляют? — усмехнулся Джисон. — Ты хотя бы искренний. Хотя, когда делаешь вид, что я тебе неприятен, как будто бы и нет. И он, шкодливо шлёпнув Минхо по заднице, просто скрылся с глаз, так и не дождавшись поздравлений. А ведь это и правда достижение. Это значит, что в лиге знают о нём, следят за ним, а один клуб даже хочет поскорее его «забить», чтобы, когда он вырастет в игре ещё сильнее, остальные могли локти кусать. И Анахайм вовсе и не на дне таблицы, Минхо гуглил. И форма у них ничего. Логотип, конечно, немного странный. Да и вообще какое отношение имеют утки к хоккею? Джисон уедет, значит? — Минхо, — послышался голос тренера у него за спиной. — Чего встал? Тренировка через пять минут, ноги в руки и в раздевалку! Если бы Минхо поздравлял Джисона, как оказалось, он бы тоже не был искренним. Не потому что даже не считал это достижением, а просто от мысли, что Хан уедет, становилось как-то тоскливо. Природу этих чувств Минхо пока не мог понять, но списывал на командный дух, который Джисон ему подарил. Столь желанное чувство, доступное только с ним. Если подумать, рано или поздно Минхо бы подошёл к нему и попросил Джисона погонять с ним в хоккей. Ни к кому другому бы так подойти не смог, даже к Чану. Просто не знал, как он к этому отнесётся. А теперь, выходит, будет не с кем. Минхо рухнул на лёд. — Ли, ты вообще на этой планете? — возмутился обычно спокойный дядька-тренер. — Ты о чём думаешь? — Извините. — Так не пойдёт. Ему помогли встать. — Соберись, или день уйдёт впустую. — Тренер, Вы слышали про драфт? — неожиданно даже для самого себя спросил Минхо. Если честно, поговорить больше и правда было не с кем. — Ну, слышал, — ответил дядька, хмурясь на вопрос: Минхо раньше не проявлял интереса к хоккею. — А что? А он и сам не знает, что. — Просто неожиданно. Он уедет теперь играть в Америку? — Нет и нет, — тут же ответил тренер. — Ничего неожиданного в этом нет. Он очень умный игрок, отлично себя зарекомендовал, и единственная причина, почему номер так низок, — его габариты. Всё-таки в хоккее ценятся парни с плечами пошире. И уедет сейчас он вряд ли: обычно клубы предпочитают молодых игроков оставить дозревать в своих чемпионатах и вызвать в подходящий для себя момент. Могут и вообще не вызвать. А почему тебя это заботит? Я ни разу не видел тебя на хоккее. Минхо пожал плечами. — Таланты заставляют стремиться к большему, — на ходу придумал он. — Это похвально, — одобрил тренер. — Тогда мозги собери в кучу, работы непочатый край. Хоккеисты наигранно шумели вокруг Джисона в конце тренировки Минхо. Тренер уже покинул лёд, оставляя подопечного одного стараться вынести этот гам и заодно свою ненависть к этим людям. Он врубил музыку в наушниках, чтобы не слышать их, и пустился прогонять программу в десятитысячный за сегодня раз. Тренировка давно закончилась, но Минхо не уходил, пока была возможность не уходить. Успех его соперников базировался на молодости, его — на труде чуть более тяжёлом, чем возможно. Минхо боялся задавать себе вопрос о том, счастлив ли он заниматься фигурным катанием именно настолько. Оно бессмысленно — такое у себя спрашивать: раз снова встал на коньки, значит, к чему-то оно было ему нужно. Может быть, потому что другого плана на жизнь не было. Но кто сказал, что это плохая причина? Да и какая разница, когда сердце так колотится от того, что кто-то смотрит? А ведь смотрели. Что угодно могли говорить, но смотрели, слегка хихикали и вдруг затихли, когда увидели прыжок. Хоккеисты не владеют техниками фигурного катания — у них коньки и для вращения не годятся, а уж тем более для прыжков. У них один лёд на всех и средство передвижения одно, но они понятия не имели, как можно заставить коньки оторваться ото льда так высоко и так надолго, как наработан такой контроль их и собственного тела, что Минхо, находясь в движении в воздухе, приземляется на одну ногу и, не падая, продолжает движение. Сколько раз понадобится упасть, чтобы такое повторить? И всё равно, когда они вышли ко льду, наушники перестали спасать. Минхо не рассчитывал, что они его признают, под высокомерными взглядами не мог сосредоточиться, а рассредоточенным кататься нельзя. Он вынул наушники из ушей, останавливая катание и слыша очередные оскорбительные комментарии в его сторону. — На тёлочек у нас денег нет, но зато наш педик тоже жопой крутит ничего. Минхо растолкал их плечами, уходя в раздевалку. Коньки не бросил — он и так их в панике отыскивал в прошлый раз и осматривал, надеясь не найти повреждений. Скинув с себя одежду, он прошёл в душ, рассчитывая включить холодную воду и освободить мысли и от дебилов, и от Джисона. У Минхо эмоциональный фон сплошная турбулентность, никакой стабильности: с утра новости о драфте не впечатлили, днём он живьём пожирал любую информацию об этой системе и Анахайме, а ближе к вечеру он был готов плакать от мысли, что этот тупой придурок просто уедет в свою тупую Америку играть в свой тупой хоккей. Тренер ещё сказал, что Хан — умный хоккеист, а в чём проявляется его ум? Зачем вообще в хоккее этот ум? В душ вошли, и Минхо развернулся к стене лицом. Он не привык к тому, чтобы кто-то был здесь, помимо него. Он ведь один занимается, и, когда возвращается в раздевалку, команда уже на льду, откуда их строгий тренер никого не отпускает ни при каких обстоятельствах. Но раз зашёл, пусть. Слава богу, шторки есть. И шторка в кабинку Минхо как раз распахнулась. И это точно была не какая-то другая — это именно та, что ровно за его спиной. Минхо вытер лицо рукой, поворачиваясь и открывая глаза. Джисон перед ним был одет. Он протянул руку, выключая воду, чтобы не намокнуть, и вдруг на его губах скользнула улыбка. — Спятил? — довольно спокойно спросил Минхо. Он же на всё спокойно реагирует, а паникует уже потом, в одиночестве, где-то спустя часа четыре. — Я знаю, почему ты не выдавил ни слова поздравлений, — сказал Джисон. — Поздравляю от души, — восполнил Минхо. — Обязательно сейчас это обсуждать? — Ты не рад. Но не из-за чего-то такого, что бы тебя унижало, ну, то есть не из зависти. Ты просто не рад. Не хочешь, чтобы я уезжал, да? Просто возмутительно. На Джисоне была клетчатая рубашка, влага была хорошо видна на ней — он успел намокнуть, пока не выключил воду. У него же тренировка была, разве нет? Он выезжал на лёд на коньках и в свитере, куда всё делось, когда успело, он что, следом за Минхо сразу ушёл? Он шагнул ближе, и мыслей стало сразу как-то мало. И все не о том. Минхо больше не искал логику в происходящем — просто смотрел. Другие парни из команды были крупными, плечистыми, а Джисон совсем сухим и поджарым. Он как стайер: рёбра можно сосчитать, каждая мышца сквозь кожу проглядывает, худой до безумия, но выносливый просто нечеловечески. Джисон же протянул руку, дотрагиваясь до плеча Минхо и прощупывая его мышцы. Тот не понимал. Думал, как возмутиться, но думал слишком долго. А Джисон, как он и подразумевался, не медлил. Был резок до темноты в глазах. У Минхо и правда всё кругом потемнело, когда Джисон опустился перед ним на колени. Сил отступить не было — все уходили на попытки установить связь с реальностью, когда парень у его ног коснулся его, беря в руку и проводя органом по своей щеке. Губы Джисона коснулись горячей кожи внизу живота. Он действовал медленно и как-то тепло, не был пошлым, не давил, не настаивал — ничего такого, он только ласкался, потираясь лицом о Минхо и заставляя его дрожать от этих странных и неожиданных ласк. Он бы оттолкнул, наверное, понимай он, почему. Были ли неприятны ласки от представителя своего пола? Вообще не были. Это как-то странно. Минхо мог представить на месте Джисона другого парня, но это вызывало отвращение, а Джисон — напротив. Минхо от него глаз оторвать не мог: ему было видно лицо, тонкую шею, маленькие пальцы и жилистое тело через расстёгнутые верхние пуговицы его рубашки. Минхо бы вообще снял с него эту рубашку, слишком уж Джисон был красив. Минхо не сопротивлялся влечению. Ему было приятно, а Хан как будто бы хорошо знал, что он делает и зачем. Видя, что его нежность возымела эффект, Джисон осторожно принялся ласкать Минхо ртом, пальцами вырисовывая узоры на его бёдрах. У того мурашки бежали по всему телу, выдохи сбивались, становились громче, а пальцы как будто без приказа полезли к растрёпанным, немного намокшим волосам Джисона. Минхо тоже не смел грубить ему, позволял себе только ласку, ту, которую такой Джисон определённо заслуживал. Кто-то ещё, кажется, заглядывал в душ, но, когда не вполне соображающий Минхо открыл глаза, в помещении, кроме них, никого больше не было. Хлопающая дверь могла, наверное, просто показаться, но на всякий случай он протянул руку, задёргивая за спиной Джисона шторку. Затем обратил внимание на парня у своих ног, видя, что ласки, над которыми он старался, приносят ему видимый дискомфорт. Он хотел сделать приятно именно Минхо, а не удовлетворял собственную потребность, но, боже, как же всё так могло повернуться? Джисон довёл всё до конца. Минхо ни во что не вмешивался, давал парню сделать то, что он начал, и в его голове вообще не появлялись мысли о том, что произошедшее между ними не просто неожиданно, а в действительности дико. Джисон не заслуживал такой критики. Он был таким смелым, каким Минхо, наверное, никогда не быть. Ну, просто он бы так не смог: так зайти и даже всего лишь поцеловать другого парня, не то что творить такое. А Хан, хоть и волновался, сделал и теперь, целуя тело фигуриста, поднимался на ноги к его лицу. На его губах играла улыбка. — Понравилось, принц? — спросил он. Минхо смотрел на него непонимающе. Джисон поднял руку, зарываясь пальцами в чужие мокрые волосы на виске. — Я имею право спросить, что это было? — поинтересовался Минхо, как только голос вновь вернулся к нему. — То, что мне больше всего хотелось сделать до отъезда. Пришлось плотно сжать зубы. А Минхо почти поверил придуркам хоккеистам и тренеру по поводу того, что Джисон продолжит играть здесь. — Значит, всё-таки уезжаешь, — констатировал он. Джисон улыбнулся, касаясь губами чужого подбородка. В губы не целовал — считал, что сексом с Минхо он имеет право заниматься и так, но для поцелуя нужны ответные чувства, а Джисон, похоже, не был уверен, что они действительно ответные. — Дождись меня после тренировки. — Зачем? — переспросил Минхо. — Я уезжаю в Америку на несколько недель: подписать контракт и погонять в тренировочном лагере. Я больше всего хочу, чтобы все эти несколько недель я вспоминал, как ты оттрахал меня накануне моего отъезда. Я хочу мечтать о тебе, понятно? — Честно? Не совсем, — признался Минхо. — У тебя был странный период ухаживаний: через насмешки и тычки. — Это уж как умею, — пожал плечами Джисон. — Дождись у заднего входа. Пожалуйста. У него промокли коленки. Минхо хотел указать на это, но Джисон заткнул его своей улыбкой, уходя восвояси. Минхо ни черта не понял. Произошедшее никак не укладывалось у него в голове, он раз за разом прогонял всё их с Джисоном общение, пытаясь найти какие-то моменты, где он мог заподозрить расположение парня к себе, но Джисон всегда был лишь весело-небрежен и всё. Значит, на то и был расчёт? Эффект неожиданности? А нравился ли Джисон самому Минхо? Как выяснилось, никакого значения это не имело. Джисон не появился ни после тренировки, ни через час после неё, ни через два. Надо же, а Минхо уже губу раскатал. Это странный способ унизить, Минхо ведь даже не успел ему слов любви наговорить и пообещать. Он позволил Джисону ласки и всё. Так что он даже в выигрыше. Что вообще тупой Хан хотел сказать, проигнорировав назначенную им же встречу? Может, он хотел, чтобы он поселился в мозгах Минхо навечно и клевал извилины днями и ночами? Тогда у него всё получилось. У Минхо в сердце какой-то странный комок, в нём всё спутано: ненависть, желчь, вожделение и что-то очень трепетное и мягкое — а, кроме этого комка, просто ничего. Даже жажды состязаний не осталось. Странное и липкое чувство, которое поначалу как будто бы обещало вскоре пройти. Минхо честно нравился Джисон. Он думал об этом до утра, вспоминал свою реакцию на неожиданные шаги от Джисона, и в этой реакции не было возмущения и неприязни — наоборот, Минхо безумно нравилось, что между ними происходит. Нравилось, что Джисон грубиян и забияка, но настолько нежный, что даже от воспоминаний о нём мурашки по коже бежали. Ночью в постели он вдруг представил на своём плече лохматую голову хоккеиста, спокойно спящего под боком у Минхо, и в сердце разлилась глупая нежность, просочившаяся из того самого трепета в серединке запутанного комка эмоций. В мыслях Минхо держал его маленькие пальцы в своей ладони и целовал подушечки одну за другой, а Джисон улыбался в ответ этой своей всё понимающей улыбкой. У него и правда глаза умные. Он и Минхо раскусил на раз-два, почти не задумываясь. Даром что хоккеист. Только вот почему проигнорировал в итоге? Это было обидно. И чем больше Минхо соглашался с собой, что всё было не напрасно, тем сильнее наступала обида. И поспать не удалось. Утром он пошёл во дворец, чтобы застать конец утренней тренировки «Ястребов», но Джисона на ней не было. Минхо спустился к самому льду, замечая второго тренера и неловко подходя к нему. — Извините, а Хан не присутствует на тренировке? Тот покачал головой: — Хан больше не играет за наш клуб. У него самолёт вечером. Минхо поблагодарил, махнув заметившему его Чану в приветствие, и покинул зал. В вестибюле почти никого: расписание сегодня было плотно забито тренировками, так что гражданских не было, одни спортсмены слонялись. Парень в знакомой рубашке стоял спиной к нему, а рядом с ним два человека в пиджаках. Провожали, держали в руках документы. Минхо уверенно пошёл в их сторону, не веря, что ему в кои-то веки повезло случайно пересечься с кем-то тогда, когда уже и не надеялся. Люди в чёрном отошли от Джисона, и тот принялся укладывать бумаги в свой портфель, не поднимая взгляда. — Так что ты там в Анахайме планировал вспоминать? — начал Минхо разговор, подходя. Джисон завис на несколько секунд, а затем лицо поднялось, и Минхо отшатнулся. Парень был сильно избит: всё лицо в трещинах, разбита губа, заплыл правый глаз, под обоими были темнеющие пятна. — Чёрт, Джисон, что это? — Минхо попытался подойти. — Нет, — Хан отступил. — Извини, Минхо. Это всё дурость полная. Забудь, пожалуйста. Хотя тебе-то и нечего забывать — ну, подумаешь, какой-то дурачок отсосал в душе, короче, не бери это в голову. — Объясни, что случилось. Кто это сделал? — Это вообще не имеет значения, — покачал головой Джисон. — Забудь. И меня забудь. Я не вернусь сюда. Он попытался уйти, но Минхо схватил его за локоть, останавливая и мягко обнимая со спины. — Твоя команда сделала это? За что? Меня это тоже касается. — О, нет, тебя они не тронут, — хмыкнул Джисон. — Тебя весело просто донимать, не скатываясь в уголовщину. А я-то — меня не жалко. Я, надо же, хорошо играю в хоккей, я могу заработать им себе на жизнь, а такое не приветствуется. А ещё мне не выгодно звонить в полицию, потому что мне, знаешь ли, надо улетать. Мне не нужен лишний шум. Просто оставь, — он вылез из объятий, в последний раз поворачиваясь к Минхо. Джисон не грустил и не плакал. Он был зол. Просто нечеловечески зол. — Ты очень красивый. И правда классный фигурист. Да и парень. Но я сюда никогда не вернусь и тебя больше не увижу. Извини. Он ушёл тогда. И Минхо ничего не смог бы с этим сделать — Джисон прав, ему нужно улетать. У него впереди годы успешной карьеры, большие контракты и победы. Ему эта дыра даром не нужна. А Минхо из этого уровня не вырос и уже не вырастет: через год-другой он завершит карьеру и пойдёт преподавать детям в школе или, если повезёт, попадёт ассистентом к какому-нибудь тренеру. На этом максимальная величина Минхо как личности достигнута, и она вся связана только с их провинцией. Будущего у их пары не было бы в любом случае. Но как же, чёрт возьми, хотелось попробовать. Есть будущее, нет будущего — какая разница, если сердце разрывается лишь от мысли, что теперь Минхо будет видеть его только через экран. Вот он только что стоял тут, реальный, настоящий, такой, что его можно потрогать, а всего какие-то пару месяцев — и уже недосягаемая звезда, и никакого Минхо у него там и в помине нет. Уже не помнит. Местных Минхо навалом. Жаль только, что в жизни вот этого, здешнего Минхо Джисон грозился остаться ярчайшим воспоминанием. Дурачок деревенский. Чемпионат близился, и Минхо, поработав с психологом по настоянию тренера, смог очистить голову от распинающих мыслей. Тренировался днём и ночью без устали. Джисона, конечно, помнил, и всё ещё болел по нему, но старался болеть дозировано не более трёх часов в день: после сна, перед сном и во время приёмов пищи, в течение которых кусок в горло не лез. Минхо понял, что случилось тем вечером. Ему не показалось, кто-то действительно зашёл в душевую, пока они были там, увидел их и захлопнул дверь. Команда знала, чем они занимались. Когда тренировка закончилась, Джисона зажали в углу и зверски избили. Конечно, из зависти. Прикрывали, наверняка, ориентацией, но первую причину Минхо своими ушами слышал тогда же днём. Команда придурков не смирилась с успехом Хана и отчаянно наплевала ему вслед. Оставалось благодарить высшие силы, что они не переломали ему ноги, а всего лишь разукрасили лицо. А потом Минхо сломал ногу. За два дня до чемпионата. Всё глупо так получилось. Просто забыл в раздевалке телефон, развернулся на лестнице арены, пустился бегом, споткнулся и размозжил коленку об одну из ступенек комплекса. В тот момент не понял, что случилось, в скорой всё ещё не понимал, после неутешительного приговора тоже, и даже когда чемпионат начался без него, всё ещё, казалось, не мог осознать. Год назад у Минхо открылось второе дыхание в карьере. Когда-то давно он занял второе место на чемпионате страны, и в этот сезон наконец-то снова планировал добраться до пьедестала. Не победить, нет, но попробовать отобраться на чемпионат мира. Это было возможно, маячило на горизонте, но одно неверное движение, и он смотрел, как фигуристы его страны становятся на пьедестал, дома по телевизору. И вот тогда-то нахлынуло. Минхо тысячу раз перебирал в голове тот день, тот час, то глупое решение бежать за телефоном. Куда надо было так торопиться? После тренировки у него не было ровно никаких планов, он мог дойти спокойно, потерял бы лишние три минуты. Боже, три минуты. Такие решения, имеющие результатом что-то совсем незначительное, люди принимают ежедневно по много раз, не беря в расчёт крохотный риск последствий. Но одно из тысячи таких решений, по закону больших чисел, обязательно приведёт к трагичному исходу. Для Минхо тот день был кубиком Рубика, который он собирал миллионы раз. Надоело, к чёртовой матери. Он не мог собрать себя, вообще ничего не мог сделать. Все его планы на жизнь рухнули в одночасье, и он остался один посреди пустующей жизни. Он думал раньше, что будет, если у него ничего не выйдет, как начинать с чистого листа. У него были какие-то наработанные решения в голове, но, когда он оказался в этой ситуации сам, не то что начать с чистого листа, а даже просто встать с постели утром казалось труднейшим испытанием. Минхо рыдал. Ежедневно. От тяжести груза, от отчаяния, от обиды на жизнь и на самого себя. От безысходности и одиночества. Ему звонили из федерации, справлялись о здоровье. Уверяли, что, если пройти физиотерапию, можно попробовать ещё. Минхо от этого предложения тошнило: он помнил, как неимоверно тяжело было в двадцать один после упадка в карьере вновь становиться на рельсы, каких чудовищных усилий это стоило — то, что требовалось от него теперь, ещё в два-три раза труднее. Как человек может такое вынести? Один раз Минхо спросил о том, какие у него шансы на пьедестал с такой травмой. Конечно, ему ничего не ответили. Нет шансов. Зачем заниматься чем-то, выжимать всё до последней капли, тяжело страдать, если точно знаешь, что из этого ничего не выйдет? От просмотра программ университетов тошнило не меньше. Даже чуть сильнее. Руки опускались. Последним гвоздём в крышку гроба Минхо стал отъезд Чана в другой город. Он отыграл в «Ястребах» ещё полтора месяца, всё это время подыскивая себе другой клуб. Он точно так же не простил команде их поступка по отношению к Джисону, он не общался с ними и активно выходил на связь с менеджерами других хоккейных систем. Минхо он ехать с ним не предлагал. Тот и не рассчитывал. Чан не верил, что Минхо встанет на коньки вновь, хоть и не говорил этого вслух. Минхо тоже не верил. Не видел смысла в такое верить. Ему нужно выдохнуть и просто начать жить дальше. На спорте жизнь не заканчивается. Он надеялся. За «Ястребов» он не болел — ненавидел их. Но на хоккей ходил. Становилось интересно. Минхо не мог смотреть фигурное катание из-за неутихающей душевной боли, а замена пришла сама собой. Вспоминая тот день, когда они вместе с Джисоном гоняли шайбу, Минхо всматривался в то, как делают это другие профессиональные хоккеисты, что придумывают на ходу, как пасуют, и неожиданно из силового грубого вида спорта хоккей превратился в огромный слаженный механизм, в битву интеллектов, в соревнование качества принятых решений на льду. Когда-то давно он видел только шайбу и шестерых игроков каждой команды, не понимая никакого изящества и никакого искусства, но, чем больше смотрел вживую, чем больше видео хоккея он находил в интернете, тем больше он понимал, что даже в пределах одного матча хоккей — это миллионы мелочей. Что игроков не шестеро, а двадцать, и комбинация каждого с каждым даёт какой-то результат, применимый лишь для определённых ситуаций на льду. Все эти комбинации находит, наигрывает, держит в голове тренер, он регулирует их выход на лёд, прежде изучив команду соперника, все их комбинации и зная, как отвечать на любое оружие из арсенала противника. Каждое новое движение, новый пас в игре — это не просто демонстрация физической силы, это решение, принятое хоккеистом, и его качество зависит от опыта и интеллекта, а потому такие самородки, как Джисон, ценились очень высоко. Он и без опыта был умён настолько, что просто предугадывал действия защитников, уходил от столкновений и отдавал пасы, которые нельзя было прочесть. Джисон играл даже не совсем в хоккей — он какой-то шахматист с клюшкой: он видел все свои фигуры, все фигуры соперника и в доли секунды успевал просчитать тысячи возможных исходов из ситуации. И без него «Ястребы» сильно потеряли в атаке. А в защите они в принципе не то чтобы были очень хороши. А когда ушёл капитан команды, вся эта бочка с навозом затрещала по швам. Минхо был восхищён. И немного грустил по тому поводу, что упускал всё это раньше. Он провёл не один год бок о бок с этой командой, он мог наблюдать, как становится на ноги тот же Джисон, у него были возможности приходить хоть на каждый их матч, но он пренебрегал. Глупый был. Ничего не смыслил в жизни. Новости Анахайма он не проверял. Боялся, что будет больно. Только один раз случайно видел в Твиттере видео из тренировочного лагеря, и тут же закрыл, не дожидаясь, когда в кадре появится Джисон. А он там был, в посте он был упомянут, и в реплаях его обсуждали. Минхо усиленно не читал. Ему сняли гипс, и нога под ним, вся помятая с шрамами после нескольких операций, смотрелась как не его. Минхо отмыл её, закутал в одеяло в первый вечер и проплакал над этим одеялом до самой ночи. А ночью сел смотреть вступительные испытания в университет. Решил идти в журналистику — будет обозревать хоккей. Пусть в универе его научат ручку в руках держать и листы бумаги в принтер складывать так, чтобы не порезаться. Сесть за творческое задание решил сразу, тогда же ночью, в отчаянии и весь в боли, физической и душевной. Открыв новости хоккея, чтобы поймать вдохновение, посмотрел сводку «Ястребов» и расписание следующих игр. И когда прочитал состав «Барсов», с которыми «Ястребы» должны были играть следующий матч на домашней арене, забыл про всякое творческое задание, про университет и про жизнь свою непростую. Схватил телефон, набирая Чана так, словно совершенно очевидно, что в четыре утра он не спал. — Ебанутый? — вместо приветствия поинтересовался Чан в трубку. Он ещё спрашивает. Как будто сам не знает. — Джисон вернулся из Анахайма? Ты что-то знаешь? — Я пытался тебе сказать, но ты же мне слова не дал вставить, как только услышал его имя. Да, было такое. Минхо признавал. Но он просто пытался сберечь своё сердце, а это было очень непросто, учитывая, что вся его жизнь просто рухнула у него на глазах. — Так и что? — поторопил Минхо. — Он играет в «Барсах»? — Да, в первой тройке. Уже два матча отыграл. Набрал три плюс один. Три раза забил и сделал одну голевую передачу, значит. — Понял. Спокойной ночи, — и Минхо сбросил вызов, не дожидаясь ругани от Чана. Старший на самом деле был его другом, точнее стал совсем недавно. После перелома. Услышал каким-то образом и не дал Минхо сойти с ума в первые дни после травмы. Тренер, наверное, должен был, но Минхо старался с ним не контактировать — стыдно было ему даже в глаза взглянуть. А Чан был неожиданной помощью со стороны, очень душевный, тёплый, спокойный человек, который просто оставался рядом и почему-то выглядел надёжным, как скала. И оставался таким, хоть и теперь был далеко. Расставание с ним далось проще, чем с Джисоном, во многом потому, что они постоянно держали связь и даже уже виделись с момента его отъезда. Их история была короткой, но этот период жизни Минхо длился как будто бы целую вечность, так что и дружба с Чаном для него была уже чем-то незыблемым. Так или иначе, вот таков был путь Минхо до того самого июльского вечера на трибуне с потушенным светом, под табло, на котором всё ещё висело 0:3 и три строчки под счётом: «12’ Хан Джисон», «22’ Хан Джисон», «56’ Хан Джисон». Теперь у Джисона в трёх матчах за «Барсов» шесть плюс один. Минхо надеялся, что Анахайм сильно медлить не будет, заберёт талант и выиграет с ним Кубок Стэнли, а потом ещё семнадцать, чтобы на каждую придурочную голову «Ястребов» приходилось по одному кубку в руках Джисона. Это странное, наверное, чувство, когда годами играешь в одной команде с талантом, а затем он переходит в другую и приходится как-то выживать в играх против него. Вот и «Ястребы» сегодня не выжили. Они мыкались из стороны в сторону, а он обводил их легко и играючи, как будто совсем ничего не стоило. Джисон был замотивирован раздавить их, и так и получилось. Счёт на табло не очень большой, но доминирование в игре было настолько явственным, что почти материальным. Руки «Ястребам» он не пожимал. Проехал мимо команды, пожал только тренерам, поклонился им, принял поздравления. Минхо не знал, почему продолжал сидеть в зале и смотреть на лёд. Он понимал, что, скорее всего, Джисон от него уже безумно далёк, хоть он и всё ещё в их лиге, но до него уже не дотянуться. Пора было смириться. Если Минхо станет хоккейным журналистом, ему ещё об этом персонаже лет двадцать писать, не всякий же раз так переживать. Да? Сзади на его глупую голову водрузили кепку. Минхо кинул её на лёд, как и все остальные, когда Джисон оформил хет-трик. Уборщик должен был приносить ему её обратно в таких случаях, у них был договор — Минхо даже бирочку нашил на обратную сторону, чтобы легче было отличить от остальных. — Спасибо, — проговорил он. — Хотел себе забрать. Голос прошёлся по сердцу маленькими иголочками. Это был не уборщик. Минхо повернулся к Джисону, смотрящему на него с верхнего ряда. — Зачем? — поинтересовался Минхо. — Она твоя. На ней написано. И она пахнет тобой. А кинул ты её мне, так что официально подарил. — А ты всех их, что ли, перебрал, чтобы мою найти? Джисон улыбнулся, и насколько же эта улыбка для Минхо была уже родной. — Я её сразу взял. Ещё на льду. Видел, как ты её бросил. Сердце Минхо замерло. Джисон видел его на трибунах, и не просто видел, а буквально следил за его действиями. Теперь он спустился на один ряд и присел на пол у ног Минхо. Его тёплые руки коснулись ноги парня, «обнимая» икры пальцами мягко, словно делая массаж. Джисон закрыл глаза, касаясь губами ещё не до конца зажившего постоперационного шрама на коленке. Он знал. Кто же ему сказал об этом? — Мне очень жаль, принц, — прошептал Джисон. — Жаль, что я больше на лёд не выйду, или жаль, что ты бросил меня, ничего не объяснив? Джисон лёг на его здоровую коленку, продолжая поглаживать тёплыми пальцами некрасивую ногу Минхо. — Я думал, так будет лучше для нас обоих. Я ошибся, — признался Джисон и поднял взгляд на Минхо. Сколько всего было в этом взгляде совсем не подросткового. Джисон тосковал, но хранил в себе надежду. Целое море надежды. И вся она была обращена на Минхо сейчас. — Всё то время, которое я там провёл, я не мог думать ни о чём, кроме тебя. Минхо не знал, можно ли ему плакать. Пока на всякий случай сдерживался. Ему было так одиноко в последнее время, он уже совсем ни на что в своей жизни не надеялся. Не знал, как собирается выкарабкиваться, а тут Джисон — вдруг — любит. Не говорит прямым текстом, но прямым и не надо. В глазах всё есть. Минхо ведь он не кажется? — Ты надолго в нашей лиге? — спросил Минхо в действительности самое важное. — До сентября. Анахайм предлагают контракт новичка, двусторонний, возможно, скорее для игры в АХЛ, а не в НХЛ, но всё же. Я понравился им в лагере. Сказали, что видят перспективу первого-второго центра в команде, но для работы с ними мне понадобится приступить к тренировкам с ними за месяц до начала сезона. Значит, всё по новой. Последние месяцы исчерпали весь ресурс разочарования Минхо, и на новое сил уже не находилось. — Тогда короткая у нас выйдет история. Джисон смотрел на него, не отрываясь ни на секунду. Что-то было в этом моменте интимное, что существовало только для них двоих. Странные они всё-таки оба. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — наконец прорезал тишину Джисон. Минхо нахмурился. — Кому я там нужен? — усмехнулся он. — Мне, — без раздумий ответил Джисон по-детски искренне. — Ты мне нужен. По контракту мне дадут восемьсот пятьдесят тысяч долларов в год. Мы сможем прожить вдвоём. И там ведь врачи, ты знаешь, это их профиль. — Джисон… — Пожалуйста. Подумай, — попросил он. — Мне так жаль, что я оставил тебя тогда, ничего не объяснив. Из всех, с кем я знаком в жизни, я хочу, чтобы там со мной был рядом ты. Прошу, не разбивай мне сердце, если на то не будет веских причин. Минхо коснулся его щеки кончиками пальцев, как будто чтобы удостовериться, что Джисон действительно перед ним. — Почему каждый раз, когда мы остаёмся наедине, ты обязательно на коленях? Джисон мягко улыбнулся, вновь расслабленно опустив голову на его ногу. — Потому что всякий раз, когда ты рядом, мне хочется упасть перед тобой на колени. При всех как-то стрёмно. Но хочется. — Что во мне такого? — Я мечтал о таком, как ты. Чтобы сильный, чтобы был сам по себе, справлялся со всем, с чем я бы справиться не мог. Жизнь тебя годами испытывает на прочность, я не знаю, из какого чугуна ты сделан, но я вдохновлён тобой. Если честно, я такая размазня в душе, Минхо, я мечтаю о твоей нежности. И хочу быть с тобой там, среди всего чужого, держаться за самое родное. Я не знаю, может, мне кажется, но я вижу, что ты словно испытываешь то же самое. Джисон так умён. Честно. Минхо боялся расчувствоваться. Он хотел подтянуть Джисона к себе, но побоялся за больное колено, поэтому предпочёл медленно и аккуратно опуститься к нему на пол. Просто чтобы поравняться. Чтобы наконец поцеловать его, вызывающего всё больше восхищения с каждой проведённой рядом секундой. Минхо сентиментальный, но ему казалось, что жизнь прошлась по нему только затем, чтобы потом вознаградить этим человеком и этим моментом рядом с ним. Он понятия не имел, будут ли ещё такие моменты и сколько — это всё было неважно. Решение он примет потом. В тот момент они оба испытывали такую силу души и чувств внутри друг друга, что ничего важнее этого и быть не могло.