Умный одиннадцатый

Казалось бы, что там ещё можно встретить в этом хоккее, чтобы профессиональный хоккеист был напуган? Джисон видел и поломанные спины, и выбитые зубы, и попадающие в лица шайбы — он насмотрелся всего, что можно, уже в годы юниорского хоккея, не то что взрослого. Когда он уезжал из дома, он думал, что за океаном его ждёт всё тот же хоккей, просто чуть сложнее, чуть быстрее и выше классом. Когда впервые ему в шлем отправили шайбу, он всё ещё так думал. Когда его выбили за борт к сопернику, а там затолкали клюшками, Джисон всё ещё считал, что это лишь небольшое отличие от давно знакомого ему хоккея. На родине он ни разу не сталкивался с наказанием за неспортивное поведение, а за четыре матча за фарм-клуб Анахайма его соперников за это самое неспортивное поведение удаляли уже дважды. В общем, на втором удалении он понял, что, похоже, на родине его учили какому-то другому спорту, и по меркам этого хоккея он даже ближе к Минхо, чем к нормальному хоккеисту. Правда, и в обратную сторону действовало то, к чему Джисон не привык. Когда он выходил на лёд, вместе с ним выходила и особая бригада защитников. Защищали ворота они, прямо говоря, неважно. Почти даже и не защищали. Их целью была не игра с шайбой — они просто старались сделать так, чтобы Джисону не переломали ноги. И за этим же следовало явление, с которым, играя за "Ястребов", Джисон почти не сталкивался: любой фол против него, и большая часть сокомандников сбрасывала краги и ехала бить соперникам морды. Фолы против него наказывались его командой так же жёстко, как и нарушения против вратаря. Вот такие в заморском хоккее были понятия. Совсем не родные и даже, как казалось Джисону, не очень-то правильные. Просто он почему-то думал, что едет в хоккей играть. Не знал, что любой выход на лёд будет похож на бег с препятствиями больше, чем на тот танец, которому его научили дома. Он был рад тренировкам и возможности выйти на лёд в первом матче, был безумно счастлив сразу после него быть переправленным во второе звено (матч был успешным для Джисона, хоть и он едва не ушёл со льда с пробитой головой), а затем как обухом по голове ему прилетела новость о шансе сыграть в Анахайме. Всё это было здорово лишь как факт. Но копнуть глубже, и выясняется, что предложение сыграть за главный клуб поступило после первого матча за фарм, тогда как остальные матчи Джисон успешно проваливал. Плюс у него ужасно болели ноги после примерно трёх тысяч ударов, которые он получил за всего два месяца нахождения в клубе. Да ещё и язык. Вот это было самым страшным. Джисон почти не говорил на английском, а его переводчик редко покидал расположение фарма в Сан-Диего. Так что, даже слушая установку от тренера, Джисон был вынужден звонить ему и ставить на громкую связь, время от времени прося тренера повторить то, что не было услышано из-за качества связи. Перед командой было неловко даже в фарме, а когда пришлось контактировать со взрослыми звёздами из Анахайма... Какая из него вообще может получиться ровня им всем? Находясь рядом с ними, надевая форму каких-то детских размеров у них на глазах, хромая по пути на арену и постоянно пытаясь найти участки комплекса, где связь ловила бы лучше, чтобы позвонить переводчику и поговорить хоть с кем-то, Джисон чувствовал себя не то что неполноценным, а вообще игрушечным. Чучелко от хоккеиста. Да ещё и в масштабе один к трём. Но вся эта неловкость и рядом не стояла с этим самым моментом, когда Джисона выпустили на лёд в форме Анахайма. Сегодня была его первая игра за них, его выпустили центром в нижние звенья, и у него на плечах повис неподъёмный груз. Становился всё тяжелее, пока он смотрел игру со скамейки. Он ведь приехал сюда, чтобы показать себя в составе первого клуба, но, глядя на лёд, он понимал, что он к такому уровню не готов. Он и до фарма-то ещё недорос, он вообще как будто играл в какой-то детский хоккей до этого всего, а теперь его наконец-то выпустили к нормальным хоккеистам. Как им забивать? Как вообще хоть одно единоборство выиграть против них? Его должны были отправить первым матчем сражаться с Виннипегом, но случилась накладка, и первым соперником Джисона в НХЛ стали Вашингтон Кэпиталс, возрастная габаритная силовая команда. Хуже и быть не могло. Когда во втором периоде Джисона отправили на лёд и он перед вбрасыванием поднял взгляд на их восьмого номера, показалось, что это просто последние моменты его жизни. Джисон не хоккеист. Хоккеист стоял перед ним, вот такой, каким он должен быть. Он ведь был первым номером драфта в свой две тысячи четвёртый год. А Джисон сто тридцать первый. Какое между ними может быть противостояние, когда Джисону даже лицо его видеть страшно до чёртиков? Как же жалко он выглядел в этот момент в глазах соперника. Выпустили на лёд напуганного ребёнка против серьёзной команды. Что он тут вообще забыл? Он помнил, что, пока играл за "Ястребов", у него получалось отключаться от всего мира, как только начиналось время матча. Перед ним была только ледовая площадка и цель. Не существовало ничего за этими пределами, даже кричащих фанатов. Джисон был увлечённым игроком, до темноты в глазах. Но только не сейчас. После вбрасывания он не смог отключиться. И цели у него никакой не было, его задачей было выжить, сохранить кости целыми, и за это он, видимо, и играл те страшные полторы минуты до следующего свистка. — Ястреб всех сильнее, — шептал он себе кричалку родных фанатов, возвращаясь к позиции вбрасывания. — Ястреб всех мощнее. Ястреб все препятствия... Преодолеет. Джисон зажмурился, стараясь сконцентрироваться. Но в плечо толкнули, обращая внимание на скамейку. Смена. Его сердце кольнуло острым разочарованием: те полторы минуты, в которые он должен был блеснуть, он не играл, а просто боялся. Вот так, значит, себя показал. Конечно, в НХЛ у него теперь огромное будущее. Оказавшись на скамейке, он почувствовал похлопывание по плечу. Главный тренер кивал ему: — Хорошая работа. Джисон не понял этих слов. Такое ведь нельзя было сказать всерьёз, но и на издевательство похоже не было. Команда пропустила в свои ворота до ухода на перерыв. Уже проигрывали две шайбы. Джисон был так расстроен. Он не шёл в раздевалку, где должен был находиться, потому что считал, что повести себя хуже он уже в принципе не может. Он предпочёл вместо всего взять телефон и просто набрать Минхо. — Привет, принц, — проговорил он, стараясь сдержать эмоции. Минхо всё это говно точно не нужно. У него там свой личный ад, он, наверное, намного хуже ада Джисона. — А что с голосом? — тут же спросил тот. — Ты не расстраивайся, если что, я тебя с любым набором зубов буду любить. Джисон засмеялся. Это его Минхо. Вот такой он человек. Шутил и напоминал о любви даже сейчас, когда сам переживал мучительные моменты реабилитации. В тренировочном лагере Джисон видел людей, становящихся на ноги и на коньки после тяжёлых травм, и те страдания, которые они переносили, для Джисона были бы неподъёмны. А Минхо поднимал. Видно, что тяжело, но терпел и ещё находил силы и слова на другого человека каждый раз, когда тот разбитый звонил ему из раздевалок. — Зубы целы, — уверил Джисон. — Тут вообще весело. Ребята классные. Проигрываем правда. — С каким счётом? — Один три. — А что для тебя две шайбы? — спросил Минхо. — Из-за тебя же проигрывают. Хет-трик всё не оформляешь и не оформляешь. Начерта вообще позвали? — Я люблю тебя, — прошептал Джисон. — В Анахайме из окна Диснейленд видно, ты знаешь? Минхо усмехнулся. — Прямо даже видно? — Ну, если бы другая высотка не стояла окно в окно, то там всего каких-то пятнадцать километров, так что было бы видно. Джисон там ни разу не был ещё, просто не успел. Расписание не оставляло ни одного свободного часа днём, да и в Анахайме он был за это время всего пару раз на один-два дня. В Сан-Диего он проводил намного больше времени, а там хорошо что не в коробке вообще жил. Ему удалось рассмешить Минхо. Такое редко случалось, поэтому каждый такой момент был очень ценен для Джисона. Одна победа на сегодня есть. Не так, значит, бесполезен. — Что там стряслось на льду, Джи? Почему ты расстроен? — всё же спросил он, несмотря на лёгкий тон беседы. Как же не хотелось его грузить, чёрт возьми. — Всё правда хорошо, — ответил он. — Просто опыта недостаёт. Пока не готов быть среди лучших. — Ты и так сто тридцать первый, куда ниже-то? Безумно жаль, что нельзя было шлёпнуть Минхо клюшкой по заднице, как в старые добрые времена. — Ты вообще знаешь, что там двести пятьдесят четыре человека ежегодно выбирают, да? Есть куда ниже! — Нет куда ниже! — передразнил Минхо. — Тебя выбрали под позорным номером, ты приехал, и тебя сразу отправили в нижние звенья фарма. Ниже уже некуда, это прямо самый ноль. У тебя один путь с этой позиции — выше неё. С начала сезона месяц прошёл, а ты уже в фарме во второй тройке играешь и добрался до нижнего звена самого Анахайма. Ты туда и идёшь — выше. Причём шагами длиной в километр. Ну, уж сожалею, что не в сто километров. Рост же не позволяет, ножки маленькие. — Как же я тебя ненавижу, — вздохнул Джисон. — Нет, конечно. Люблю. Но больше вопреки, чем благодаря. Один из тренеров нашёл Джисона, указывая рукой на раздевалку. — Извини, — проговорил он в трубку. — Меня зовут, надо переводчику звонить. — Дай я, — неожиданно попросил Минхо. — У меня был английский в школе. — Ну, конечно, у меня тоже. — Я со школьных лет не словил головой ни одной шайбы, в отличие от тебя. Лёгкая игривость их разговора немного облегчила груз на сердце. Только поэтому Джисон позволил эту дурость. Тренер ждал его ради установки, и Джисон, поставив разговор на динамик, показал, что готов слушать. Его речь была длиннее обычного, и совершенно неуверенный в знаниях Минхо хоккеист проклял себя за то, что пошёл на это. Тупо же будет, если придётся повторять. Джисон и так не то чтобы блещет. — Он сказал, что ты умница, — сказал Минхо. Вот же чёрт. — И что, и всё? Он явно больше сказал! — Ну, в общих чертах. Ладно, пока. — Минхо, сукин ты сын, я найду и убью тебя, понял?! — попытался вдогонку крикнуть ему Джисон. На той стороне раздался хохот. — Ладно-ладно! Он сказал, что ему понравилась твоя игра, ты хорош в форчекинге и на это и надо напирать. Не пытаться вылезти на добивание, а так: отнял — пас. Ещё сказал, что ты как надоедливый комар, летающий ночью по комнате: всем мешаешь и хуй пойми где находишься при этом. — Ты ведь ни слова не понял из того, что он сказал, просто признайся... — Возможно. Тогда не верь ни в это, ни в то, что тебе дадут время в третьем периоде, а в следующих матчах шансов будет всё больше. — Каких следующих?! — переспросил Джисон. — Меня позвали на один матч! И Минхо что-то заговорил на английском. Как будто и правда знает язык. Тренер усмехнулся и, ничего не сказав, хлопнул Джисона по плечу, уходя. — Я нихуя не понял, объясни, — взмолился Джисон. — Я тебе всё уже объяснил: ты ему понравился. — Я ездил по площадке как трусливый заяц, Минхо, он не мог сказать такого. — Значит, четвёртым центром команды он видит трусливого зайца. Хорошего в форчекинге. Достал уже, честное слово. Джисон мог теоретически предположить, почему тренер относился к нему тепло. В Сан-Диего он часто оставался после тренировок, через переводчика прося сокомандников погонять с ним шайбу ещё чуть-чуть. Иногда это затягивалось на многие часы, его партнёры всё же уходили, и он продолжал один. На льду отрабатывал владение шайбой и броски, на земле совершенствовал свою физическую форму. Сначала делал это один, а потом к нему по одному стали присоединяться те, кто тоже хотел совершенствоваться. В "Ястребах" он получил за это нашивку "А". Здесь же были люди опытнее и традиции другие, поэтому так неожиданно, что у него получилось тем же образом повести команду за собой даже без знания языка. Они просто смотрели на него и думали, что делать, как он, правильно и в компании тяжелее трудиться даже весело. Это было основной причиной отношения "своих" к нему, в том числе и тренерского штаба. Вряд ли они думали, что ошиблись, выбрав его. Так, скорее, думал сам Джисон. И другого он себе пока не доказал, а значит, будет так же разбиваться в лепёшку об лёд, пока не добьётся чего-то такого, что позволило бы ему не чувствовать себя бесполезным. А Минхо всё же не обманул. Джисона выпустили на лёд снова. Форчекинг, да? Сейчас он покажет, что в его колхозе понимают под форчекингом. Упал на первой же попытке, прокатился на животе несколько метров, беспомощный, как выкинутая на землю рыба, и влетел в борт, а сверху на него рухнул защитник Вашингтона. Игру остановили. Трибуны затихли, пока команда торопилась к нему вместе с врачом. Сыграл резвее, чем следовало, и люди существенно взрослее и умнее его такого не простили. Джисон был в порядке. Показал "окей" врачу и поднялся сначала на коленки, а затем и на ноги. Фанаты на трибунах захлопали, а к Джисону подъехали капитан команды и его партнёр в звене, чтобы удостовериться в его благополучии. Его так много били за последние недели, что он уже, по ощущениям, был где-то над всеми этими формальностями, вроде синяков, ушибов, ссадин, трещин и прочих мелочей. Так что ему было больно, но это разве причина не играть? За фол против него удалили соперника, и на лёд выпустили спецбригаду для большинства, а Джисона посадили на скамейку. На этот раз он и минуты не отыграл. Тренер ему ничего не сказал. Но гол на скамейке отмечали так, словно это Джисон собственноручно его забил, а не просто заработал две минуты игры в большинстве. Его хлопали по шлему и радостно толкали в плечи, а отставание сократилось до одной шайбы. В последний раз выпустили его вновь против восьмого номера. Теперь Джисон, окрылённый разговором с Минхо и дикий после болезненного фола, уже не так боялся. Играть надо было умнее, и, пусть пользы большой в матче от него не ждали, он должен был как минимум выполнить установку тренера. Так что на чужой половине Джисон крутился как белка в колесе, что уже бесспорно было большим шагом в эволюции по сравнению с трусливым зайцем из второго периода. Отнять у него, конечно, ничего не получалось, но энергии было навалом и больные побитые ноги и рёбра его не беспокоили из-за страшного количества адреналина в крови, от которого сразу после финального свистка у него, возможно, остановится сердце. Времени он не считал. Понимал, что прошло явно больше положенных ему полутора минут, но тренер не звал на скамейку, и поэтому Джисон не останавливался. Он не отдавал себе отчёта в том, сколько на самом деле проблем создал сопернику он один. Он никого не толкал — его такому не научили в своей деревне, его научили только быть везде и сразу. Так что было всё равно, какой ценой, Джисона интересовала только та единственная шайба, которую подобрал нападающий, не заметивший Джисона. А Джисон сделал всё, чтобы быть тем игроком, которого нельзя не замечать. Накажет. И получилось. Шайба оказалась у него, и трибуны взорвались с той же силой, что и душа Джисона в триумфе. Он рванул к воротам, но доехать не смог: теперь требовалась не скорость, а решение. Уворачиваясь от защитников, Джисон откатился к синей линии, рассматривая пространство для атаки. Защита Вашингтона ездила плотным ромбом, но уже, вероятно, начала уставать. Джисон отдал пас и пронёсся к воротам уже без шайбы, по максимуму открываясь для паса уже на себя. Тренер сказал ему не гонять на добивание, но он волшебным образом позабыл об этом — да и кому какое дело, что из установок тренера он проморгал, если итогом будет результативный бросок? Вот только так не вышло. Как он и хотел, ему отдали пас, но вот жаль Джисон к нему не успел. Шайба пролетела в полуметре от него, ударяясь ровно в клюшку нападающего соперника, который времени не терял. Молниеносная атака, пас и гол. Два четыре. И тренер обозначил смену, отправляя Джисона на скамейку. Ну, вот и первое минус очко в его копилке. Ура. Самое печальное, что, сев на скамейку, Джисон понял, что реально устал. После чёртовых минут трёх на льду он действительно едва дышал. При этом он сделал всего одно полезное действие, и даже оно привело к обратному результату. Это теперь всегда так будет? Как они тут в тридцать пять бегают, если он в двадцать вот-вот помрёт, поиграв всего-ничего? К финальной сирене расклад не изменился. Анахайм Дакс покидали лёд под сдержанные аплодисменты болельщиков. Атмосфера была угнетающей, и Джисон, оглянувшись на лёд, понял, что запомнит свой первый матч именно таким, абсолютным разочарованием. Не в лиге — в себе. Ему же казалось, что он талантливый хоккеист, ведь есть же те, кто приехал в девятнадцать-двадцать лет и с первого матча показывали высший класс. А Джисон что, недостаточно работал? Но он очень много работал. Каждый день без перерывов по много часов. Куда ещё больше? Он набрал переводчику, когда команда в раздевалке сокрушённо встретила тренера. Тот, конечно, не был доволен, разбирал всё по мелочам, каждого игрока во взаимодействии с каждым, указывал на ошибки. Джисон вставил наушник в ухо, чтобы голос переводчика никого не бесил, и загрустил, слушая про ошибки других и понимая, что он даже не успел совершить такие же. Слишком мало времени было и слишком много он потратил на борьбу с дурацким страхом. — Он обращается к тебе, — разбудил его переводчик. Джисон поднял взгляд на тренера, отключая наушники. Мужчина подошёл ближе, чтобы собеседник хоккеиста всё расслышал. — Пляши, ты ему понравился. Что, крутясь между ними, сорвал им верные атаки и что шайбу не теряешь. Джисон умел владеть шайбой, это была его сильная сторона. — Для форчекинга, говорит, ты мал, будет пробовать для тебя другие роли. Вообще-то правда хвалит. — У меня коэффициент полезности минус один, — напомнил Джисон. Собеседник перевёл. — Говорит, что об установках тренера будет отдельный разговор и со всей командой, и с тобой лично. Я заинтригован. — Можно по делу? — Ну, я так понимаю, он тебе когда-то говорил, что на добивание лезть не надо. Я правда не помню, чтобы я такое переводил. — Феликс, пожалуйста... — Да расслабься. Он тобой доволен. И ждёт на игру с Сиэтлом. Это было неожиданно. Джисон вскочил, по традиции своей страны кланяясь. Команда начала над ним смеяться: они не поняли, у них так не принято, а для Джисона выражать благодарность поклоном было естественно. Он покраснел. Парни из команды, конечно, старались общаться с ним. Они говорили медленно, отделяя каждое слово, и время от времени Джисон их понимал. Звонок переводчику он сбросил и стал пытаться выражаться сам. Неловко и непонятно, сопровождая свои слова активной жестикуляцией. Предложили выпить вместе. Джисон был удивлён и постарался, не зная языка, выразить свой отказ максимально нейтрально, чтобы не обидеть. Над ним снова посмеялись. Джисон улыбнулся в ответ, добавив, что не пьёт никогда, и это встретило одобрение. Сошлись на обеде. Правда дату не назначили, но прозвучала фраза о том, что в Сиэтле отличные рыбные рестораны. Это был намёк. На послематчевой пресс-конференции, куда Джисона затащили как дебютанта, ему выдали другого переводчика. С ним Джисон знаком не был. Они коротко поздоровались, и уже слабо соображающий от усталости Джисон сел на стул перед табличкой со своим именем. На родине это мероприятие обычно было весёлым, базар можно было почти не контролировать, сказанное разбирали на мемы. Здесь же его уже не раз предупреждали, что от вопроса отступать не следует, отвечать лучше как можно короче: эмоции после матча кипят так, что сказать лишнего ничего не стоит. Даже то, о чём на самом деле не думал. — Джисон, на пресс-конференции до Вас тренер оценивал Ваши шансы на продолжение игры в Анахайме как очень высокие. Скажите, как Вы оцениваете свою игру сегодня и насколько оптимистично смотрите в будущее? Чушь какая-то. Как он может оценить суммарно пять минут игрового времени, в течение которых его команда не только не отличилась, но и пропустила в свои ворота? Переводчик давно закончил говорить, а Джисон всё ещё смотрел на него. Понятия не имел, что отвечать. — Повторить? — спросили его, когда тишина затянулась. — Нет. Я просто не знаю, как можно оценить то, чего не было. Успех нулевой. Неудовлетворительно. Так оцениваю. О будущем думать у меня нет времени, я работаю, оценивать вероятность не моя работа. Он уже чувствовал, как прослывёт среди журналистов сухой сволочью. Смотрел на них, пока переводчик доносил его мысль, но видел, как ни странно, понимание. — Вы мечтали о возможности сыграть в Анахайме и вообще стать хоккеистом такого высокого уровня? Джисон пожал плечами: — Я болел за другой клуб всю свою жизнь, так что не мечтал именно об Анахайме, но это же сейчас не имеет значения. Мне нравится этот город и этот клуб, по-моему, он заслуживает кубка. А по поводу хоккея: не мечтал. Я попал в хоккей случайно: просто отец дверью ошибся, когда вёл на кёрлинг. Ладно, он не прослывёт сволочью среди журналистов — он будет их любимчиком. Джисон, между тем, не шутил. Он и правда любил кёрлинг. Остальные хоккеисты летом предпочитали погонять в футбол, а Джисон вот со льда вообще никогда не уходил. Кёрлинг был способом разгрузить мозг и порефлексировать — Джисон планировал заняться им после хоккейной карьеры. Но в любой компании эта история вызывала смех. Предрассудки по поводу кёрлинга, не иначе. — Каковы Ваши планы на этот сезон, Джисон? Снова ловушка для уставшего ума. Снова несколько секунд тишины. Он бы сказал "выжить", но так же нельзя? Хоккей — это конкуренция, он ведь не может во всеуслышанье говорить, что он настолько в ужасе. — Забить команде Сидни Кросби. Всё, он всех сразил. Хан Джисон: пятьдесят процентов страха, пятьдесят процентов обаяния. Так или иначе, первый матч и пытки разговорами в раздевалке и на пресс-конференции вымотали Джисона настолько, что дороги до дома он почти и не помнил. В голове роились дурацкие неприятные мысли, моменты игры, которыми он не был доволен — особенно, потерей шайбы. Когда ему показали повторы его моментов, Джисон с удивлением обнаружил, что успел отнять шайбу не единожды. Это случилось трижды на одном последнем отрезке матча. Это много для трёх минут игрового времени, поэтому, наверное, Джисон так устал. И поэтому, вероятно, тренер был доволен, но сказал, что форчекинг больше не его задача. Всё вставало на свои места, но какого-то удовлетворения это не приносило. Он зашёл домой, в небольшую и, как ни странно, неуютную квартиру, предоставленную на первое время клубом. Джисон редко тут бывал, и на обустройство гнёздышка времени пока не было. Если бы он проявил себя однозначно хорошо и перебрался в Анахайм, или же однозначно плохо и остался бы в Сан-Диего, это бы значительно упростило ему жизнь. А так для него не только предполагались выездные серии с перелётами по двум странам, но и даже в домашних он должен разрываться между двумя его "домами". Оглядываясь на момент, когда он узнал о результатах драфта, Джисон не мог понять, чему конкретно он так радовался. То, что он встретил здесь, не было похоже на его мечту. Джисон помнил, что в тот день единственное, о чём он переживал, — это то, что его выбрал Анахайм Дакс, а не Питтсбург Пингвинз. Смешно даже. Волновался, как сложно ему будет забивать тем легендам, которыми он так глубоко восхищён. А если сравнить с тем, что он чувствовал сейчас, спустя четыре месяца... Джисон действительно боялся, что это всё просто не его уровень и никогда не будет ему по силам. Он сегодня столкнулся на льду с одной из легенд, которых обожал, и каким он был? Забивал? Прессинговал? Он напуганно бегал на цыпочках. Ни о каких набранных очках речи быть не могло. Было тяжело хоть плачь. Не только на льду, а просто на уровне быта. Джисон спустился спиной по закрытой двери, даже не включив свет, и понял, что у него нет ни сил, ни желания подниматься с коврика у входной двери. Он знал, что если не соберётся с силами, то в первый клуб его звать перестанут. Он так и останется играть за фарм до истечения контракта новичка, а потом с ним попрощаются. Он вернётся домой с позором, он проиграет тем ублюдкам, которые подняли на него руку в "Ястребах". Предаст свой родной клуб и прекрасного тренера, который ставил его на коньки и учил не бояться больших ребят на льду. И главного тренера "Ястребов", который оказал ему неоценимую помощь в этом пути. За его успехом труд не одного человека, за его спиной целый хоккейный клуб его города. Джисон же не может вот так остановиться. Он поднимется и будет работать вдвое больше. Это же, чёрт возьми, нелепо думать, что на этом всё. Джисон не проиграет. Себе особенно. Его разбудил человек, нависший над ним и касающийся руками его коленей. Джисон вздрогнул, слишком медленно и сонно принимая решение о том, нужно ли ему драться со взломщиком, или лучше дать ему себя убить. Но только одного запаха его волос оказалось достаточно, чтобы на сердце Джисона стало так спокойно, как уже несколько месяцев не было. — Что ты тут делаешь... На щеке Джисона загорелся поцелуй. — Спи. Я позабочусь о тебе. Если подумать, ему до одури не хватало Минхо. В тот день, когда игравший за «Барсов» Джисон сидел у его коленей под сводами ледовой арены родного города, они чувствовали друг к другу то, что ранее не чувствовали никогда и ни к кому. Джисон был готов связаться узами брака в тот же вечер — настолько этот шум в голове не давал трезво мыслить. Минхо был взрослее и умнее его. Он отказал. Вообще во всём: в совместной жизни, в переезде, даже просто в отношениях. Да-да. Он сказал «нет». Джисон тогда глотал ком в горле до последнего. Причины, озвученные его несостоявшейся партией, его не интересовали, только хотелось не ударить в грязь лицом. Можно профукать человека, в котором видел смысл жизни, и спастись, но, если при этом ещё и расплакаться перед ним, тогда точно нет. А причины эти были на самом деле более чем понятными. Минхо, прежде всего, совсем ничего о Джисоне не знал и доверять ему настолько, чтобы вложить в его руки всю свою жизнь, не имел ни единого основания. Да и Джисон в тот момент, по его мнению, не был ни рассудительным, ни надёжным: его поступками не руководило здравомыслие, только эмоции, а эмоции имеют свойство остывать и уступать другим. Ни о каком совместном переезде, да ещё и в другую страну речи быть не могло. И заводить отношения было бессмысленно: Джисон жил в другом городе, отношения на расстоянии, по мнению Минхо, не жизнеспособны, если за ними нет истории отношений не на расстоянии. Невозможно удержать в руках то, чего в них никогда и не было. Джисон не понимал, почему им хотя бы не попробовать. Понял уже потом, когда совсем остыл головой. И на самом деле причина проста: он нравится Минхо, и тот просто не хочет ничем испортить то, что у них в теории может быть. Неудачная попытка может стоить им будущего, и тогда, наверное, всё же стоит подгадать лучший момент. Джисона всегда называли умным, но, на его взгляд, умнее Минхо он никогда никого не встречал. Разложив всё по полочкам, в какой-то момент он понял, что его парень вовсе не отрезал им путь друг к другу — он его наоборот проложил: всё это время, не связывая друг друга никакими обязательствами, они просто общались как хорошие знакомые, затем как друзья, затем как действительно близкие люди. Ведь это решало многие проблемы, правда? Минхо узнавал Джисона постепенно, находил ответы на какие-то свои вопросы и удостоверялся в возможности взаимного доверия. Горячная голова Джисона остужалась и он вспоминал о том, что, помимо гормонов, у него есть ещё и мозги. Он сам уже полностью доверял Минхо, хотя бы просто из-за этого наверняка труднейшего решения — не поддаться чувствам и сделать так, как правильно, а не так, как хотелось. Чувствам они поддались вместе, когда Джисон приехал домой собираться в Америку. Просто не устояли. Джисон скучал по нему так, что в его любви никаких сомнений не оставалось. И сам Минхо был точно так же в него влюблён — язвительная манера общения сдавалась перед его потребностью искупать Джисона в нежности всего с головы до пяток. Полтора месяца общения, отвлечённого от тактильных ощущений и влечения, — просто голая душа и всё; а затем бессонная ночь в бескрайней нежности друг к другу, и иначе это никак истолковать было нельзя. Это любовь. Они оба это знали. Но Минхо вновь отказал ему. Джисон был спокоен, но плакать всё же хотелось безумно. Он почему-то был уверен, что они полетят вместе, вместе будут обустраивать жильё, Минхо будет ходить на каждый его матч, а Джисон костьми ляжет, но обеспечит ему лучшую реабилитацию в Северной Америке. Но федерация уже устроила Минхо реабилитацию дома, и он в дополнение поступил на журналистику в местный универ, а Джисон в первые месяцы всё равно не подразумевался сидящим дома семьянином. Это были бы снова отношения в труднейший для них обоих период, что не сулило им ничего хорошего. В то утро они расстались. Договорились, что отношений между ними снова нет: они вольны крутить романы с кем пожелают (оба никого другого так и не пожелали), сексом через веб-камеру они заниматься не будут и так далее. Они даже не договаривались, когда Минхо приедет в Америку и приедет ли вообще. Джисон, лелея надежду, даже поставил в известность клуб, договорился о реабилитации; пришлось даже на крайность пойти — познакомить Минхо с Феликсом, и Минхо не возражал, но и гарантий никаких не давал. Поэтому нынешним утром Джисон, открыв глаза, повернувшись в своей постели и не обнаружив никого рядом, рухнул и задумался о перспективе поплакать. Он просто устал и перенервничал, и его разум выдал за свершившийся факт его самую заветную мечту. Чтобы он просто поспал, наверное. Взяв телефон с тумбочки, он открыл книгу контактов, чтобы услышать родной голос и напомнить своей психике, что Минхо хотя бы вообще существует. Подсознательно он надеялся, что, лишь набрав номер, он услышит звонок телефона в соседней комнате, но этого не произошло. Дурацкий у него мозг. Так и правда флягой потечь недолго. Минхо, судя по звукам на той стороне, находился на улице. — Привет, Кощей. И вместо того, чтобы закатить глаза, Джисон вдруг не выдержал. Разрыдался, судорожно дыша в трубку, даже не в силах скрыть этого. — Почему… почему это ты принц, а я Кощей? — попытался как-то отвлечь Минхо он. — Блять, Джисон, что случилось? — встревоженно спросил тот. — Да ты приснился просто. — Меня в этом сне бульдозер, что ли, переехал? — В Диснейленд пошёл без меня, — придумал Джисон. Минхо выдохнул. Испугался, зараза. Знал бы он, через что тут Джисону приходится проходить, так не беспокоился бы из-за каких-то случайных слёз. — Приедешь из Сиэтла, и погнали. У Джисона вместо мозга фильм «Начало»: он уже переставал понимать, где реальность, а где его чокнутые фантазии скучающего человека. — Минхо, — осторожно заговорил он. — А ты где вообще? — Я иду к врачу и в спортзал. На самом деле я уже неделю как болтаюсь в этом городе — мне слишком много всего нужно рассказать тебе, поэтому вечером, ладно? — Я уточню, на всякий случай, — недоверчиво продолжил Джисон. — «В этом городе» — это в каком? Минхо уже давно с ним общается, у него уже не должно возникать вопросов по поводу уровня адекватности Джисона. Это ведь их и сблизило: они оба чокнутые. — В Анахайме, дурилка. Джисон снова заплакал. Но теперь уже хотя бы бесшумно. — И врал мне, вот обсосище, — обругал он. — Вечером огребёшь по полной. Всё, пока. — Ты тоже вечером огребёшь! — успел прокричать в трубку тот. — На том огромном подоконнике в гостиной. По полной, Джисон. Стыдно признаться, Джисон ровно о том же подумал, когда впервые этот подоконник увидел. Но в этом его точно не стоит винить: вы Минхо вообще видели? Вы бы об этом не подумали? Он увидел голосовое сообщение от Минхо, когда вышел из душа. Был уверен, что Ли прислал ему всякие непристойности, которые он может теперь говорить даже в переполненном людьми автобусе, будучи полностью уверенным, что ни одна живая душа его не поймёт. Поэтому открыл это сообщение Джисон только после завтрака. «Вообще-то мне нравится, — признался Минхо в нём. — Мне нравится количество способов, которыми ты выражаешь любовь ко мне. Ты плакал, потому что, проснувшись утром и не найдя меня рядом, подумал, что я тебе показался? Можешь не отвечать. Я знаю, что ты стараешься казаться сильнее и не показать мне, что ты в отчаянии. Я видел тебя вчера после твоих минут во втором периоде. Да, был на трибунах, прости, подглядел. Я всё знаю, Джисон. Меня сначала бесило, что тебе там так легко и весело, пока я не понял, что ты этот радужный мир создаёшь только для меня, а на самом деле ты выживаешь из последних сил. Это ещё один способ показать, как ты меня любишь. Я тоже люблю тебя, Джи. Поэтому я здесь, буду рядом и буду сильнее, если так нужно». Джисон сохранил это сообщение себе. Когда-то оно ему понадобится, он знал. Когда-то, когда будет совсем тяжело.