Умный одиннадцатый

У Чана был плохой день. Причём с самого утра как-то не заладился, начиная прям с пробежки. Бежать поначалу было тяжело, как будто мешки накануне ворочал, а затем вообще рухнул и больше не нашёл сил встать. Упал уже недалеко от дома, в самом конце и продолжать пробежку после этого не решился. Перевернулся на спину и врубил подкаст в наушниках погромче, впервые с момента выхода из дома вслушиваясь в то, что там говорят. Мыслей просто тьма. Может, поэтому и бежать было тяжело — они опустились на плечи, что аж не вздохнуть полной грудью и не сконцентрироваться надолго на обсуждении фаворитов чемпионата мира в наушниках. Хотя интересно же. Если бы вслушался, уже бы знал, на кого деньги поставить. Нога болела после падения — видимо, подвернул, пока падал. А сегодня матч. Хотя какая на самом деле разница? Что он, свои десять минут не отыграет с больной ногой? Не так уж это и трудно. Это не двадцать пять, как в «Ястребах». А чемпионами, говорят, снова финны станут. Но Чан бы на них не поставил, и болеть за них не будет — надоели. На разминке отправили к доктору проверить ногу, тренер угрожающе навис над кушеткой во время осмотра, становясь всё больше по сравнению с ними обоими. — Ну, что? — торопил он врача. Тот пожал плечами: — Натяну повязку, надо будет с ней ходить. На матч можно, но я бы не рассчитывал, подвижность стопы снижена. Тренер выдохнул. Выглядел сурово. — Чёрт, вообще некого в третье поставить. — Я выйду, — ответил Чан. — Кто-то и со сломанными ногами катается, а тут всего лишь слабое растяжение. — А потом на месяц сляжешь, — спрогнозировал тренер. — Сиди на скамейке. Будем кого-то из молодёжи выводить. Чану эта фраза в голову ударила, и даже затошнило, как будто и правда мозги сотряслись. Хотя ничего, вроде бы, такого и не сказали: позовут молодого, потом обратно отправят, так же всегда делают. Просто Чан как будто бы упустил момент, когда он сам перестал быть тем молодым, которого зовут в таких случаях. Капитанская повязка в «Ястребах» перемешала карты. Чан как-то и не думал все те три года, пока вёл команду за собой, о своём уровне как защитника. Просто сейчас, пока он наблюдал за матчами "Ястребов" со стороны, они выглядели совсем беспомощными в обороне, и этому находилось объяснение — Чан был там топовым защитником, а, совершив переход в другой клуб с нормальной линией защиты, оказался в замыкающем звене. Его навыки на топ-уровень не оценили. Глядя на других сокомандников, Чан понимал, почему. И глядя на молодого защитника, приглашённого на замену, с ужасом понимал, что, останься он на этом месте, ничего значимо в команде не поменяется. — Эй, — кто-то похлопал по плечу, пока Чан сидел на скамейке и наблюдал за экстренной тренировкой. Позади сидел Хван Хёнджин, детский тренер, молодой бывший нападающий "Викингов". Чан помнил его едва-едва с тех времён, когда они сражались друг против друга в молодёжке. Хёнджин был быстрым, как ветер, против такого не пойдёшь на силовой — насквозь прошьёт, косточек потом не соберёшь. Но во взрослый хоккей Хёнджин так и не перешёл. Так что, видимо, нашёлся тот, кто попробовал и возымел успех. Этот парень мягко улыбался Чану, с тех пор как тот появился в этой команде, но как будто бы только ему. Был сухим и жёстким с командой "Викингов" и руководством клуба, строгим — с воспитанниками, и только к Чану относился как-то особенно. — А ты чего не с ними? — спросил он. Чан указал вниз, на свою лодыжку, обмотанную эластичным бинтом. — Понятно, — Хёнджин присел рядом. — Ну, ничего, календарь ближайших матчей, вроде бы, не слишком напряжённый, справятся и без тебя. Да даже если бы и был напряжённый... Хёнджин красивый. Жаль, что хоккеист, видимо, до мозга костей. Мог бы биллборды украшать или на сцене выступать, а он тут гниёт со свистком на шее. С детьми этими. Они милые, когда впервые коньки надевают, но с ними бьёшься-бьёшься, и в итоге девяносто процентов бросают в течение пары лет, а из остальных далеко не факт что выйдет толк. Кто-то, может, засияет в молодёжке, а затем всё равно неизбежно канет в лету. Среди тех крох, кто доходит в коньках до восемнадцати всё ещё талантливыми, таких игроков, как Джисон, единицы на всей планете. А остальные сплошь Чаны. Такие, которые в двадцать семь сидят на скамейке в захолустном уголке и смотрят за молодыми и сердитыми, постепенно занимающими их места. Которые каждые два дня играют по десять минут за матч. Которые ждут, что карьера неожиданно круто повернётся и устремится вверх, ведь у других же получается. А раз получается, значит и у него получится, его тоже заметят, он же неплохой защитник. — Чан, — позвал тихий голос Хёнджина. — Я хотел спросить у тебя кое-что. Чан повернулся к нему. Хёнджин смотрел встревоженно. Нижняя губа у него вся в мелких ранках, несмотря на то что гигиенической помадой пользовался (и был всячески гоним за эту свою привычку). Кого-то в борт впечатали. Чан повернулся: заигрались в двусторонке, играли яростно, почти до драк. Точнее даже не почти. Сцепились друг с другом, посыпались оскорбления, и даже тренерам пришлось вступиться. Чан покачал головой. Он не был сторонником ярости на тренировках и раскатках — травмируют ещё кого не дай бог — но капитан такое поведение поощрял, а Чан не лез. Он в этой команде никто. Калитку открыли, и несколько ребят приземлились на скамейку. Хёнджин стушевался. Он и так не был похож на уверенного в своих дальнейших словах человека, а теперь единственное, в чём он, похоже, был уверен, — это в том, что он ничего уже не скажет. — В другой раз, — улыбнулся он, поднимаясь и покидая скамейку. Чан проводил его взглядом. — Слушай, не моё дело, — ближайший сокомандник на скамье наклонился ближе к Чану, — но ты бы поосторожнее с ним. Он малость чокнутый парниша. Вроде бы, без злости говорил, но всё же как-то небрежно. Чан помнил небрежность в "Ястребах" — там она была неразборчивая, подростковая и неуёмная, а здесь, в "Викингах", совсем иного рода. Команда хорошо приняла его, уважительно и даже радостно, но к людям вне их круга всегда относилась с подозрением. Хотя, если честно, Хёнджин не создавал впечатления опасного человека. — Вы ведь играли вместе с ним, — напомнил Чан. — Что-то было не так? Осторожно так, не желая задеть лишнего. — Да это же давно было. Нет, когда играли, всё было в порядке, — ответил ему партнёр. — А сейчас то ли вырос и стал другим, то ли травма головы даёт о себе знать — он странный и не всегда понятно поступает. С ним прям надо ухо востро держать, никогда не знаешь, что ему вступит. Чан кивнул. Он, в принципе, уже был наслышан. Про травму только не знал раньше, думал, что Хёнджин просто так ушёл из хоккея. Парни с его телосложением нередко, даже добившись успеха, заканчивают, толком не начав. Просто тяжело летать от каждого тафгая, как от бетонной стены, борты плечами собирать и подниматься каждый раз после ударов в самую душу. Джисону в этом больше повезло — он глазастый и умный игрок, легко оставлял больших парней в дураках, уходя от столкновений. Ему и быстрым быть было не нужно, просто голову не опускать, смотреть в оба, и он всё видел и каждое намеренье читал. В Америке ему приходилось непросто, его не всегда ставили в основу, и он так и перебивался между основным клубом и фармом, не занимая постоянных позиций ни там, ни там. Когда должен был попасть в основу, писал Чану, чтобы тот, если сможет, посмотрел матч, правда из-за часовых поясов тот не мог легко гарантировать просмотр онлайн. Уставал после собственного матча и ложился спать. Чан, если честно, вообще уже совершенно не энергичный. А ведь раньше был. По три тренировки в день было, потом матч, а потом всю ночь смотрел матчи за океаном, а с утра на силе своей мечты вновь рвался в ледовый бой. Тоже, думал, когда-нибудь попадёт туда, будет в защите бегать где-нибудь на Мэдисон-сквер-гарден. Он разве хуже, чем любой защитник Нью-Йорк Рейнджерс в его годы? Где-то до двадцати пяти рассуждение срабатывало. После драфта Джисона стало понятно, что будь оно так, он бы не сидел в "Ястребах". А после перехода в "Викинги" вышло, что он и ястребиной роли достоин не был. За выслугу лет получил. Просто потому что капитан. Может, выиграй он кубок как лидер "Ястребов", и другой тогда был бы разговор. Но единственная надежда команды улетела в Анахайм, и то, что это конец, стало понятно как будто бы одному только Чану. Он ведь мог вернуться. Он давал силу команде, а она — ему, Джисон был настоящим ястребом, с малых лет болел душой за свою команду. Он бы вернулся, если бы было куда. Слетал бы в лагерь в Америку на пару недель, подписал бы контракт с системой и попросился бы обратно — "Ястребы" собирались пошуметь в плей-оффе, у них было для этого всё. Джисон точно хотел бы поступить именно так, начинать в новой лиге, будучи обладателем высшей награды на родине, — совсем другое дело. Если он смог бы привести к победе свою среднюю домашнюю команду, то у него была бы причина считать, что его предел где-то выше. Только оказалось, что дома у него в этой команде больше нет. Не рады ему там. Чан помнил тот день, когда Джисон уходил из команды. Побитый, замученный, ужасно разочарованный — он покидал свой дом, который решил с ним даже не прощаться, не показать ему, кем он был для "Ястребов". Чертовски ужасно, что Джисон так и не узнал, насколько он был дорог этому городу. Хёнджин улыбнулся, видя Чана выходящим на лёд после всех своих товарищей. Еле-еле надел конёк на измученную лодыжку. Мог бы не стараться, учитывая, что на матч его не пустят, но, вспомнив старые дни, решил, что безо льда нельзя. Иначе совсем закиснет. — У меня сейчас тренировка, — напомнил Хёнджин. — Дети уже переодеваются. — Я помешаю? — спросил Чан. — Вообще-то я думаю, что ты мог бы даже помочь. Чан себя в тренерстве не представлял. Боялся даже мысль такую пустить в голову, что когда-то придётся жить без игры. — Заинтригован, — сказал он. Хёнджин открыл калитку, выходя на лёд. Он был в спортивном костюме, коньках и крагах, в руках клюшка — длинная, левый хват и почти без загиба. Едва виднелся. — Тебе так удобно? Крюк почти прямой, — кивнул Чан на неё. Тот пожал плечами: — Эти ваши загибы, носки, пятки, хуятки... Меня дед на коньки ставил. Во дворе, если не умеешь играть неструганым бревном, загнутым об батарею, можешь сразу идти в балет. Хёнджин был похож на того, кто мог бы выбрать и балет. — Ты и детям так говоришь? — усмехнулся Чан. — У них одни краги стоят дороже, чем всё, что было у меня во дворе, — покачал головой Хёнджин. — Правда. Мы лёд заливали вёдрами, а разравнивали ковром на швабре. — Ты годах в пятидесятых начинал играть, что ли? Он так мягко улыбнулся. Чан не мог не заметить. Хёнджин был очень мягок к нему. — Команда настороженно к тебе относится, — вдруг, не зная зачем, спросил Чан. — Почему так? Хёнджин помрачнел, отворачиваясь и уводя шайбу. Чудовищно неловко. Чан выругался про себя и, помотав головой, пустился за ним, сначала думая, как заговорить, а затем вместо разговоров подсовывая крюк так, чтобы отнять шайбу. Получил по крюку. Хёнджин увёл шайбу влево, закрывая собой. Он не дал Чану забрать инициативу. И посмотрел в ответ с азартом. Что ж, время поиграть в хоккей. Защитник в одиночестве почти не мог ничего сделать против нападающего с шайбой, но Чан же, вроде бы, настоящий хоккеист, а Хёнджин же уже около семи лет как не в строю. Вряд ли он в той же форме, вряд ли так же быстр, как в восемнадцать... Он оказался ещё быстрее. Пулей понёсся к противоположным воротам, но по скорости проиграл Чану — тот разгон стал брать раньше, поэтому на пятаке оказался быстрее и встал перед Хёнджином, стараясь прочитать и заблокировать бросок. — Я ведь тебя травмирую, — задорно предупредил Хёнджин. — Шайбы собой ловить на трене глупо, я ребятам запрещаю. Чан и не собирался. Дождался, пока Хёнджин расслабится из-за своих разговоров и отпустит контроль, а дальше — Чан всё-таки профессиональный защитник, хоть и определённо не лучший в мире — поднял шайбу на недооценённый Хёнджином загиб, обогнул не успевшего сориентироваться Хёнджина и бросил в створ наугад прямо с крюка. И попал. И выглядело, как будто даже не случайно попал и так и было запланировано. Хёнджин засмеялся. — Обманули дурака, — он повернулся к Чану. — Я подрастерял навыки. — Давно не играешь, — ответил Чан. — Не с кем. Кроме детей. Он отвёл взгляд на несколько секунд. — Они меня сторонятся, потому что я гей, — вдруг выпалил он. — Викинги. Чан закатил глаза. Опять двадцать пять. — Тебе необязательно оставаться на тренировку, — заметив это, продолжил Хёнджин, записав, видимо, раздражение на свой счёт. — Если не хочешь. — Ты не так понял, — заверил Чан. — Они просто сказали, что ты чокнутый, не понимаю, как таким словом можно охарактеризовать ориентацию. Сказав это, Чан сомкнул губы. Вдруг это звучало обидно? Всё-таки за спиной было сказано. Но Хёнджин вдруг легко засмеялся, кивая: — Мемно, — охарактеризовал он. — Можно быть натуралом, геем, бисексуалом или чокнутым. Когда гей идёт играть в хоккей, иначе, кроме как чокнутый, это и не назвать. — Хёнджин, это же не та причина, по которой ты закончил? Он дёрнул бровями в удивлении. Чан почему-то думал, что это по умолчанию закрытая тема, поднимать её просто так нельзя. — Нет, у меня была травма. И всё, — уверил он. — В молодёжке. Играли против "королей" в плей-оффе. В прочем, я думаю, ты сам найдёшь, если поищешь. А вспоминать-то всё-таки неприятно. Хёнджин, чтобы закончить тему, вынул шайбу почти что из-под ноги Чана, уводя в сторону и стреляя аж из-за синей линии по воротам. Попал. Постепенно подтянувшаяся ко льду малышня лет десяти шумно зашлёпала клюшками по борту. — Знакомьтесь, — провозгласил Хёнджин, пригласив их на лёд. — Это Бан Чан, защитник "Викингов", экс-капитан "Ястребов", настоящий хоккеист, а не как я. И выразительно посмотрел на одного из мальчишек, а тот покраснел. Чан улыбнулся: — Это что, действительно такой разговор был? Хёнджин кивнул. — Настоящий хоккеист, мужчины, это понятие джентльменское. Грубите первому тренеру — будучи постарше, пожалеете, вот увидите. Того, кто вас на коньки ставил, никто никогда не заменит. Это уж поверьте. — А Вы в "Ястребах" играли с Хан Джисоном? — спросил один из мальчишек. Шепоток прошёлся по рядам. Все знали Джисона. Чан улыбнулся. — Мы росли с ним в одной системе, я помню его ещё совсем мальчишкой. Таким, как вы, или даже меньше. Хотите знать, что в нём особенного? Дружно закивали. Хёнджин с улыбкой переводил взгляд с них на Чана и обратно, опираясь на клюшку. — Ничего, — ответил Чан. — Кроме телосложения, конечно, он, кажется, едва дотягивает до семидесяти килограмм. Он всегда работал над видением площадки и соперника, над дриблингом и манёвренностью больше, чем над атлетикой. И у него есть важный навык — он здорово ведёт шайбу, поэтому ему не нужно смотреть на неё и на лёд. Если вы взглянете, как он играет, на видео, то увидите, что у него взгляд ни на секунду не останавливается, голова всё время в движении. Он смотрит вокруг: на защитников, на партнёров, замечает, куда вратарь смотрит, вычисляет готовящиеся хиты. Это владение шайбой он наиграл как раз в ваши годы, оставаясь после всех на тренировках, в ледовой коробке во дворе по вечерам или просто на полу в обычной обуви. — Удивительная информация, — заметил Хёнджин, вновь смотря на мальчишек — издевался, кажется, над кем-то из них. — Оказывается, не только я считаю, что смотреть вниз на площадке нельзя. — Это не только не даёт видеть партнёров, но ещё и опасно, — согласился Чан. — Ты не видишь движения чужих защитников и во взрослом хоккее точно улетишь в борт. Как же Хёнджин наслаждался моментом. Улыбка с его лица вообще не сползала. — Давай ещё один миф развеем, — предложил он. — Защитники участвуют в атаке или только отнял и отдал, а тройка нападающих дальше сами? Маленькие мужчины застонали — больная тема. Для Чана тоже. Когда он занял позицию защитника в детстве, порядки были совсем другие. Неправильные. Чан чертовски ошибался, что слушал тогда стариков-тренеров, хоть и видел, что игра меняется, меняется прямо на его глазах. — Я думаю, я не очень нужен, чтобы ответить на этот вопрос. Достаточно посмотреть, как играют обладатели местного кубка или кубка Стэнли. В хоккее больше нет роли — стоять в своей зоне и не давать контратаковать. Вся пятёрка мчится к чужим воротам, вся пятёрка в атаке, иначе никак. Нас, к сожалению, так не учили. Нам угрожали за выход из своей зоны — сажали на скамейку до конца игры. Это неправильно. Только чего стоят его советы, не совсем понятно. Он же, если честно, практически никто в хоккее — откуда этим пацанам знать, что он истина в последней инстанции. Они, может, даже и не в курсе, кто Чан такой. — Тренер нередко бывает не прав, — заметил Хёнджин. — Главное, чтобы он умел слушать. Затем он размял спину, беря в руку свисток. — Чан, останешься с нами на двусторонку? Мальчишки удивлённо уставились — такие маленькие ещё, им, вроде бы, хотелось против таких больших людей поиграть, но и боязно как-то. Ещё к зубному потом идти придётся. Чан и рад. Ему очень понравилось. Понравилось, как Хёнджин тренировал — каждая тренировка начиналась с игры, и Чан чувствовал, что Хёнджин понимает надобность в этом очень тонко. Знает, что в их годы этого не хватало, что бесконечно наигрывали какие-то механики, которые ничего общим с реальной игрой не имели. На льду приходилось думать о соперниках, принимать решения, действовать в нестандартных ситуациях намного чаще, чем использовать хоть что-то из физических упражнений. В матчах они всегда чувствовали себя выпущенными из аквариума в дикий океан, не готовыми, потерянными, изумлёнными, что даже с тысячами часов тренировок за спиной как хоккеисты они не то чтобы профессиональны. Хёнджин диктовал им одни и те же вещи, вроде бы, не трудные, но невероятно важные. И мнимая игривость первых минут общения с маленькой командой совершенно испарилась во время тренировки — он был строг, заставлял слушать, Чану хотелось ему аплодировать. Вряд ли бы он смог так же. И принимать тренерские решения на скамейке во время матча тоже вряд ли бы осилил. Сегодня у Чана была возможность всё расслышать и рассмотреть — поиграть всё равно не дадут, так и сиди в амуниции и в коньках весь матч, смотри, как другие творят магию, частью которой Чан не является. — Как нога? — спросил главный тренер. — Я видел, ты с ребятишками на льду катался сегодня. Лучше бы дал отдохнуть ногам. Чан повернул к нему голову, ловя взгляд: — Я не могу, — честно признался он. Мужчина кивнул. Он отлично понимал, как это так — не может. Все они тут это понимали. Все больные на голову, до единого. — Побереги завтра ногу всё-таки. Ты нам нужен против "Ястребов" послезавтра. Сам-то готов им навалять? — Ещё как, — воодушевлённо ответил Чан. — Отлично. Ты молодец. Знаю, что всё получается не так, как ты хотел и ожидал, но всему своё время. Ты достойный игрок. Кажется, Чан за свою жизнь слышал это уже раз около восьмидесяти. Хороший игрок, хороший защитник — время придёт, сейчас пока нет, но всё впереди, всё впереди, всё впереди... Время, тем не менее, неумолимо катилось дальше, а чаново "вся жизнь впереди" приобрело обозримое окончание. А что, если он и закончит вот так? Здесь, не в самой крутой лиге, не в самой крутой команде (хоть и одной из лучших) на побочных ролях. А потом закончит, и придётся дальше доживать как-то свои, может, тридцать лет, если повезёт. Никому не нужный, в бедности, без любимого дела. Зачем? Если вот честно. Зачем Чану жить без хоккея? Партнёр по команде хлопнул по плечу: — Брось это, — как будто бы знал, о чём реально говорил. — Оно того не стоит. Послезавтра будешь с нами. — Смена! — обозначил тренер. Партнёр ушёл. Заменился другим, тем самым, с кем Чан говорил о Хёнджине днём. И тот тоже глядел на товарища с добротой — они до странного сильно уважали Чана. Не в первые дни, когда тот пришёл и, оказавшись без влияния и без положения в новой команде, растерялся. Потом — когда всё же собрался, когда не стал ни на что претендовать, не стал диктовать свои условия и свою игру. Просто принял свою роль достойно и работал. Тогда правда зауважали. Команда забила. Чан встал со скамейки, хлопая клюшкой по борту и выставляя руку в перчатке, когда забивший пошёл принимать поздравления от команды. Для "Викингов" многие соперники были простыми: пропускали мало, забивали много, почти всё время побеждали и так сильно каждому голу уже не радовались. Бывали особенно принципиальные матчи, где да, но, в основном, всё шло ровно без сильных эмоциональных перепадов. "сегодня в АНА, в основе, — написал Джисон. — Минхо сказал, что ты сегодня не играешь, что случилось?" Чан усмехнулся. Представлял себя играющим в НХЛ и думал, интересовала бы его их захолустная лига вообще или нет? А Джисона интересовала. Он смотрел. И за Чаном смотрел, искренне переживая, и за "Ястребами" — борясь с ненавистью. Джисон не любил "Ястребов", но сам оставался ястребом даже за океаном. Когда-то даже прочитал кричалку родных фанатов на заграничном интервью, как молитву, и его город за это всё ему простил. Да, команду, конечно, бросил. В Америку свою, конечно, улетел, продался, да, но в глубине души остаётся своим, настоящим ястребом. — Отличная работа, парни! — тренер похлопал в раздевалке. — Завтра вечером выезд, с утра необязательная тренировка. Чан, тебе точно приходить не надо, держи ногу в покое. Всем спасибо и до завтра. Чан медленно переодевался обратно, украдкой наблюдая за молодым защитником. Он так неприятно врезался в чужое плечо на льду, что едва поднялся, а сокомандники вступились за него как-то вяло. То есть вступились, но не все и не до драки, пока он ковылял до скамейки, едва дух переводя. — Что интересного мальчикам рассказал на тренировке? — обратились к Чану. Ну, кстати. Это ведь был бы отличный способ начать разговор. — Роль защитника объяснял, — ответил он. — Шайбу на крюк учил брать. Засмеялись. Чан из-за своей любви к лакроссу считался на площадке понторезом. — И про джентльменство сказал. В своей команде часто об этом говорил: что за грязную игру извиняемся, голы при крупном счёте не празднуем, за своих заступаемся, за новичков и вратарей — просто уничтожаем, едем на пустые ворота — думаем, кому цифра в статистике важнее, чем нам, — Чан застегнул сумку, забрасывая на плечо и поднимаясь. — Жаль, что это так и не сработало. Значит, я был не прав. Поэтому и больше не капитан. Отличная игра, парни, всех с победой и до завтра. Он улыбнулся, покидая раздевалку с самым паршивым ощущением на сердце. Он знал, о чём говорил, и, высказывая это, пользовался их уважительным к себе отношением. Они, кажется, сами понимали, что роль Чана в команде не совсем справедливая, что что-то вынудило его уйти со своей главенствующей роли в "Ястребах" сюда, где ни его лидерство, ни навыки на льду не имели столь высокой цены. Чан пробовал в последний раз. Думал, что, возможно, дело было вовсе не в нём — просто народ такой попался в его родном городе. Может, это не он плохой капитан, а так просто получилось. Может, он и защитник не такой плохой, как теперь казалось, просто новую команду искал впопыхах, а в ней места в верхних звеньях были заняты своими. Может, хоккей просто проверяет его на прочность сейчас, а за всеми испытаниями его ждёт награда. Вдруг один тот факт, что он сомневается, лишит его этой награды... Джисон вот, кажется, не сомневался. И вот его награда — радостное выражение лица после гола. Хотя, казалось, что установка от тренера явно навязывала прессинг и игру в обороне, но третье звено как будто не послушало: отняли шайбу, рванули истребителем в чужую зону и просто задавили соперника, как будто даже не играли в команде, за десять минут первого периода не ударившей по воротам соперника ни разу. И счастливый Джисон, тянущий клюшку вверх после второй шайбы партнёра, забитой с его паса. "Джийсон Хан" его называли в комментаторской и смеялись. Не над ним, а над игрой третьего звена Анахайма: два раза вышли на лёд, оба раза забили, будучи единственными, кто атакует в этой команде. Второе очко на счету у Джисона. Как будто за "Ястребов" играл. Тут, в захолустье. А не там, против лучших хоккеистов мира. Чан ему никогда не завидовал, даже не ловил себя на мысли, что мог бы. Знал, как ему тяжело приходится, в какой неизвестности он живёт, и даже попадание в лигу не обеспечивало ему никакого будущего, даже самого ближайшего. Только падать теперь стало больнее, кругом беспокойства, успехов не очень много, а работать необходимо ещё больше, вообще без меры. Чан бы не хотел оказаться на его месте. Он бы не вынес такого. Но Джисон сражался так браво, что со стороны казалось, словно сил у него бесконечное количество. Вот и во втором периоде впервые в Северной Америке его выпустили играть в большинстве, и он не спасовал, крутился юлой по площадке, искал пространство и находил, пока в борт не впечатали. И видно было, что больно, но поднялся, отдал шайбу, и через пас его команда забила. Джисон, хромая, поехал на скамейку с третьим очком за вечер в кармане. А команда не оставила произвол соперника незамеченным. После вбрасывания двое сбросили краги, и началась драка. Чану на генном уровне захотелось дать клюшкой по борту в знак поддержки. Он бы тоже подрался в такой ситуации. Нельзя трогать новичка. За такое убивают. Джисон никогда не дрался в "Ястребах", но грязи против себя не прощал, поэтому против него редко хитовали. Если ему больно, он выйдет и в следующей смене забьёт. А его ещё и выпустили в последнем периоде в составе второго звена против того же, кто втолкнул его в борт. И показали перед вбрасыванием: Джисон смотрел исподлобья и дышал ровно. Чан знал его достаточно давно, чтобы понимать, что будет дальше. Его не остановило проигранное вбрасывание, он уже через двадцать секунд, пользуясь своим невыразительным ростом, подловил обидчика, не успевшего затормозить, и тот, перемахнув через его спину, шлёпнулся об лёд. А Джисона уже поминай как звали. И звено ему для этого не понадобилось, да и чужие защитники, не ожидавшие от него силового, не успели к нему, а в ударах по воротам без помех равных ему не было: он убежал один в ноль с вратарём, взял шайбу на крюк, сунул под локоть вратарю и вопросов никаких. Чан не верил, что видит это. Завтра, наверное, во всех новостях будет. А если не будет, Чан все редакции страны разнесёт. Часто ли вообще нападающие нижних звеньев набирают четыре очка за матч? А верхних? Разве это ежедневное событие, даже среди игроков с огромными зарплатами, к которым Джисон ещё не относился? В следующих сменах Джисон выходил с первым звеном, и Чан уже почти и не удивился, когда в воротах соперника с его клюшки оказалась ещё одна шайба. Вратарь опустил руки. Третий гол дался слишком легко, а на лёд полетели кепки — сразу, как народ понял, что видит хет-трик. Просто забил бы его кто-то из топов команды — было бы сразу понятно, а тут три новичка с незнакомыми именами, не сразу уследили, что это один и тот же новичок три раза. До конца матча Джисона оставили на скамейке, и кто-то из команды попал на камеру сидящим на полу и снимающим ему конёк — видимо, без травмы не обошлось. Но это ничего, вылечит. Улыбкой вылечит. Заработавших пять очков за матч в фарм-клуб не отправляют. Джисон будет играть в Анахайме, вот так просто это решилось, за один вечер. Отправляя ему поздравления, Чан от начала до конца написал его с включенным капс-локом. Иначе оно не отражало должной степени восторга. А в ответ получил сообщение маленькими буквами и с огромным чисто джисоновским многоточием в конце. "что это было................." Чан лёг, радостно глядя в потолок. В сердце глупая радость, теплота и чертовски сильное желание прижать этого ребёнка к себе. Сама жизнь Чана стала даже не так важна в этот момент, может, это и есть его жизнь — быть просто этапом становления великого в будущем хоккеиста. Это ведь не так и плохо. Это значит, что в ней был какой-то смысл, это уже больше, чем могло быть. "интервью требуют давать, ещё и онлайн, — добавил Джисон. — ненавижу". "Да брось, дай себе побыть героем дня, недели, месяца, сезона, вряд ли у Анахайма будет ещё что-то хорошее в этом году". Посмеялся в ответ. Их ситуация и правда безнадёжна. Для всех, кроме Джисона. Хоть у него и на лице было написано, как ему всё это не нравится: журналисты эти, язык их непонятный, переводчик, который будто издевается, переводя не так. У Чана глаза закрывались. Он ещё наблюдал, как Джисон думает над вопросом о том, насколько он ощущает эту победу. Ответил скромно: ни насколько не ощущает, команда с трудом выбралась с последнего места в таблице, какой тут может быть праздник? Звучали вопросы к другому его сокоманднику, но меньше, и это неудивительно. Первая звезда матча интересовала намного сильнее. Спрашивали об игре с лидером команды в одном звене и их невероятном взаимопонимании на площадке. Буквально невероятном: играли вдвоём впервые, из-за лингвистического барьера понимать друг друга не способны ни на каком уровне, а за две совместные смены две забитых шайбы. Джисон лишь согласился с тем, что это какое-то безумие, но ничего не объяснил. Вряд ли сам понимал, почему так получилось. Он не улыбался, не был так счастлив, как на льду ещё двадцать минут назад. Что-то случилось между его последним сообщением и выходом на интервью. Задали вопрос о том, как проходит его адаптация и трудно ли ему. Переводчик донёс до него смысл, и Джисон долго молчал, чуть дольше, чем это было принято на послематчевом интервью. Переводчик даже предложил повторить вопрос, но Джисон качнул головой: — Как вам сказать? Трудно, — безынициативно согласился он, не смотря ни на кого из них. — Не знаю, "трудно" — это когда ты объясниться в магазине не можешь, когда приходится жить на два города, часовые пояса каждый день менять. А я тут на днях не смог такси вызвать по телефону: и не потому, что язык не знал или не знал, куда ехать, а просто во время звонка понял, что у меня с места сдвинуться нет ни сил, ни желания. Я друзьям три недели назад случайно набрал, сбросил сразу, а они не перезвонили. И не перезвонят. Даже если я сигнал о помощи отправлю. А мы ведь ещё несколько месяцев назад вместе на одном автобусе ездили каждый день. Неужели мне это показалось? А на льду — кожу от косточек отрывают, разламывают всё, что во мне от меня вообще было, чтобы в мелкие куски раздробить и заново собрать человека таким, какой нужен. Тяжело ли мне? Ну, нет. Меня через мясорубку пропускают, мою жизнь, жизни дорогих мне людей. Хотя сейчас я говорю это и понимаю, что вы не об этом спрашивали. И он знал, что переведут всё равно не так. Отвернулся, не смог слушать. А после интервью написал последнее на сегодня сообщение: "у Минхо результаты обследования пришли. на лёд он больше не выйдет". Вот так жизнь и распорядилась. Чан уронил телефон на постель и провалился в сон. Утром слова Джисона уже перевели тысячью разных способов, каждый перевод был драматичнее предыдущего. Всё-таки выражаться несамостоятельно невероятно трудно: Джисон не мог ни донести свои слова нужным образом, ни проконтролировать, как их доносят другие. Чан не думал, что он хотел вызвать жалость. Его просто сорвало. А кого бы не сорвало? Представили бы себя на его месте, каково вот так жить. Чан поинтересовался, как у него дела, как проснулся, но ответа не получил и понадеялся, что Джисон спит. Ему нелегко теперь придётся, в очередной раз. Да и Минхо — сколько он скрывал это обследование, интересно? Вдруг он просто боялся рассказать Джисону, когда тот сам был в разобранном состоянии из-за неясных перспектив, а сегодня просто не выдержал, потому что слишком долго нёс своё горе в одиночестве? Насколько же он, наверное, теперь винил себя. Перед выездом без Ледового Чан не обошёлся. Пришёл на тренировку своих, просто посидеть и посмотреть. Ну и, наверное, всё же немного из нужды побыть в обществе понимающих людей после того, что случилось с Джисоном этой ночью. Все, конечно, знали. — Вы с ним общаетесь? — спросили напрямую. Чан кивнул. — А чего там такое случилось? — Ничего, — пожал плечами тот. — Просто тяжело, стресс. — Ему только-только двадцать исполнилось, — объяснил капитан "Викингов". — Подросток ещё, по большому счёту, не вывез эмоционально, вот и всё. Чего пристали? Сами иногда рыдаете, когда тяжело. — Лжёшь и бесчинствуешь, — сразу выдал себя один из "викингов". Парни засмеялись. — Ты ему передай, что за него тут все, буквально все. Не только ястребы. У меня отец с дедом всю жизнь за Монреаль болели, а теперь по ночам не спят, Анахайм смотрят. — Ещё бы они ради Монреаля не спали. Деду сердце беречь надо. — Поплачь, Торонто Мэйпл Сэдс. Чан улыбнулся, слыша их перебранки. "Викинги" очень дружные. Как же им это удалось?.. Их общество было очень приятным. На тренировке, в раздевалке, в автобусе. Была видна разница между ними и "Ястребами", не было натянутости, все друг за друга переживали, даже за Чана, хоть тот и пришёл внезапно и совсем недавно, даже за новичка-защитника после намекающей речи Чана в раздевалке. События в Калифорнии всё же обсуждали, сначала старались не привлекать Чана, но потом не выдержали и привлекли. Насели. — Ты ушёл из "Ястребов", потому что без него они говно, а не команда? — спросили сразу в лоб. — Это моя родная система, — напомнил Чан, — она существовала и до Джисона. — Что там случилось? Расскажи! — потребовал народ. Чан улыбнулся. Отказывать с улыбкой потому что не так провокационно. — Ничего не случилось, просто всё приелось. Не поверили. — Говорят, Хана избили перед отъездом. Это правда? Почему избили? — Не просто говорят, — перебил один другого. — Это не слух, мы точно это знаем. — Боюсь, вы знаете больше меня, — попытался соскользнуть Чан. — Я в этом не участвовал. Но, если хотите знать, почему ушёл, то именно поэтому. — Парни, — одёрнул капитан. — В нашей лиге права на Чана — за "Викингами", а на Джисона — за "Барсами". Они больше не имеют отношения ни к "Ястребам", ни друг к другу. Ты же викинг, Чан, правда? Ты же не собираешься выбрать удобный момент и вернуться? Тот уверенно покачал головой. — Я больше никуда не собираюсь. — Вот и всё. Отвяжитесь, — обратился капитан к команде. — Джисону сегодня все кому не лень косточки перемывают, не уподобляйтесь, лучше бы обсудили его второй гол. Он "мельницу" сделал. Многие из вас могут сделать "мельницу" и не сломать себе и сопернику позвоночник? — Я попытался как-то раз в матче, — вспомнил Чан, поддерживая тему. — Так въехал в борт, что потом еле мозги собрал. — Бля-я, наш Чикотило бы сказал, что и не надо их собирать, они тебе больше не понадобятся. Чикотилой за глаза называли командного врача. У него была не слишком лёгкая рука и абсолютно невыносимая манера пассивно-агрессивно относиться к чужой боли. Обсуждать неудачи Чану нравилось больше, чем Джисона. Неудач у него было полно, а Джисон вот пока так и не ответил. И Минхо молчал. Точно проснулись, просто, наверное, пока оба не в себе. Чан надеялся, что Джисона эти события не раздавят. А вообще-то это кошмар. И совершенно несправедливо. Он должен был быть счастлив хотя бы несколько дней, как же может быть так чудовищно тяжело... В родном городе Чана не были рады видеть. Но он и не ждал. В соц.сетях с самого утра писали на его счёт, обсуждали первый матч экс-капитана против родной команды. Конечно, были недовольны. Он бросил команду, а в их городе сильно с выяснением причин не заморачиваются. Джисон ещё хотя бы той кричалкой на интервью сердца растопил, а Чан же всячески открещивался от своей ястребиной натуры. Предатель, как его ещё назвать? — Парни, — тренер в раздевалке приковал к себе взгляды. — Я думаю, многие из вас согласятся и с решением, и с выбранным моментом. Уже переодетые на матч игроки замерли. — Последние месяцы мы много наблюдали друг за другом, задавали вопросы, вслушивались в ответы. Нам было крайне важно узнать, доверяем мы друг другу или нет, понять, с кем идём в плей-офф, самый важный плей-офф последних лет для нас. Мне кажется, эта проверка пошла нашей команде на пользу, и она полностью успешна. Так что именно сегодня, именно перед этими трибунами я хочу увидеть от "Викингов" важное заявление. Он развернул в руках хоккейный свитер, и все обратили внимание на нашивку "А" на груди. — Бан Чан, команда приняла единогласное решение. Мы хотим, чтобы ты надел новый свитер. Чан не расчитывал на такое. Даже близко не подозревал, что так будет. — Ассистент капитана? — проговорил он, оглядываясь. — Правда, вы все были за? Забили клюшками об пол. Словами вообще-то могли бы сказать, но Чан, тронутый до слёз, даже не подумал критиковать. Чёрт, он... Ему дважды предлагать не надо. — Это твоё заявление "Ястребам", — сказал тренер, передавая ему свитер. — Ты викинг, пусть они знают это наверняка. Чан не медлил с переодеванием ни секунды и этим дал однозначный, хоть и безмолвный ответ, а команда шумно отметила это его действие. Он вылетал на лёд как на крыльях, нисколько не страшась грозных взглядов давно знакомых ребят напротив. Они не столкнулись до матча, а на время игры у Чана был железобетонный иммунитет на любые провокации. В спокойствии, граничащем с подторможенностью, состояла его суперспособность. И разозлить его трудно. Даже если напрямую бьют. Бьют, ничего и никого не стесняясь, на глазах у судьи, который почему-то не дал свисток. Игра продолжилась, и Чан с подбитой ногой поковылял в свою зону обороняться. Бросок, и шайба угодила в солнечное сплетение. Выглядело, будто Чан заблокировал, но на самом деле в него и целились. Дали свисток, пока Чан от тяжёлого удара под дых валялся на льду. Партнёры по команде подъехали к нему, наклоняясь, чтобы справиться о самочувствии, в то время как с трибун издевательски толпой доносилось: — Вставай, простудишься! И Чан поднялся. Чертовски тяжело было дышать в первые секунды, и Чан, приземлившись на скамейку, упёрся рукой в борт, наклоняясь. Партнёры хлопали по плечам и спине. — Держись, — говорили. Чан держался. К нему даже врач подошёл, помахал ваткой перед лицом. Тренер хлопнул по спине. — Береги себя на сменах. Не хватало ещё, чтобы они тебя травмировали. Раз задались целью, надо по сторонам тщательнее смотреть. У Чана от ярости картинка в глазах пульсировала. Он обвёл взглядом состав соперника, безупречно знакомый ему, знакомый со всеми сильными и слабыми сторонами. И, как только ярости стало достаточно, чтобы не чувствовать боль, он вырвался на лёд, и дальше включившийся режим машины было уже не остановить так просто. Единственное, что позволяло рассудку оставаться непомутнённым, — это нежелание удаляться. И Чан не удалился ни разу, но на собственном примере показал, почему нельзя играть в хоккей с опущенной головой. Из одного душу плечом выбил, другого к борту прибил так, что кости затрещали. Слава богу, что заступаться друг за друга "Ястребы" так и не научились, хоть и против Чана наверняка, может, и хотели бы, да только смелости теперь не хватало. Голову оторвёт. Он может, они точно знали. Помнили, какая у него рука тяжёлая. А он ещё и не ограничился на силовых, и в конце второго периода броском в одно касание зарядил от синей линии под блин вратарю — самое слабое его место, уж Чану ли не знать. Он лучше всех умел забивать этим ребятам. И жаль не было нисколько. Собственная команда поздравила, и вместе они пошли на перерыв. А в раздевалке увидел сообщение от Джисона. "ты!!!!! аааа!!!!!!" Значит, жить будет. Открыв диалог, увидел и другие сообщения, где Джисон сначала извинялся, что молчал, затем объяснял, что они с Минхо говорили всю ночь и затопили слезами половину Калифорнии, а потом заснули в обнимку и проспали все тренировки. После чего команда решила, что Джисон игнорирует их намеренно, так что ему назначили психолога. Затем Джисон включил хоккей и увидел ассистентскую нашивку на груди у Чана. Все дальнейшие сообщения содержали больше восклицательных знаков, чем букв. Джисон сначала восхищался нашивкой, затем хохотал со стартового состава "Ястребов", затем матерился, видя грубую игру против Чана, затем хохотал над нападением "Ястребов", а потом Чан забил, и его вообще прорвало. У Чана вся боль прошла, пока он читал эти сообщения. Он не понимал раньше, зачем он нужен Джисону, оставившему всю свою ястребиную жизнь позади. Сейчас только видел, что его товарищу просто-напросто комфортно даже от виртуального присутствия его первого капитана рядом. Джисон так радуется, потому что Чан остался на его стороне, тогда как все другие посчитали его просто предателем. Так или иначе, Чан не один. У него есть друзья в Америке. Их двое, они ослаблены многочисленными трудностями, но всё ещё достаточно сильны, чтобы одолеть их все и ещё написать Чану. У него есть команда, и команда приняла его за своего. Не как хоккеиста — всё-таки как человека. А ещё есть странный парень, с которым было просто очень приятно рядом. Чан думал о нём этим вечером, не мог не думать. Вспоминал сегодняшние хиты — их легко было вспомнить, каждая косточка болела — и думал, как тонкий народ, вроде Джисона и Хёнджина, их переживал. Джисон ладно, он сбитый и крепкий, хоть и маленький, но вот запястья Хёнджина были действительно изящными, а не просто тонкими. Он и весь был такой, даже грациознее фигуриста Минхо, некоторого рода лебедь... Выращенный во дворовой ледовой коробке с занозами на руках от вырубленной топором клюшки, в дедовских коньках, умеющий лёд залить, не имея под рукой ничего, кроме десятиградусного мороза. Чан нашёл, кажется, тот матч, после которого Хёнджин закончил с хоккеем. Его уронили на лёд, и человек из его собственной команды не успел затормозить, влетел коленом ему в лоб и сам пролетел метра полтора, прежде чем рухнуть на лёд. Матч был остановлен не меньше чем на двадцать минут. Выходили врачи, ждали носилки, ждали неотложку, и всё это время Хёнджин не шевелился. Сейчас, глядя на это, Чан хотя бы знал, что Хёнджин выжил после этого, но люди там, его команда и тренер явно не были уверены, что это закончится хорошо. На взрослых лица не было. Свисток, и сразу три драки — команда не простила, хоть и вины в этой травме ничьей не было. Просто случайность. — Это был ужас, — подтвердил рядом сидящий капитан "Викингов". — До сих пор страшно вспоминать. Кое-как матч закончили, и, даже когда закончили, он всё ещё не пришёл в себя. — Ты уже был капитаном тогда? — Да. Мы одного года, — он кивнул на экран. — В молодёжке тогда играли вместе. Чан посмотрел на него, ища признаки того же отношения к Хёнджину, что он уже видел от "Викингов" ранее. — Парни говорят, что он чокнутый. Но я, по правде говоря, думаю, что ему просто сложно и одиноко. Хоккей ведь был и его мечтой тоже. А теперь ни его, ни команды. — Если бы ему досталось по голове от игрока другой команды, ситуация бы была намного проще, — только ответил капитан. Ударил свой же. Не каждый, лишившись мечты, сможет не искать причину, тем более, если она настолько явная и имеет лицо. Только на стороне игрока, невольно ставшего этой причиной, была целая хоккейная команда, ведь, по большому счёту, он и виноват в этом ударе не был. Всё в доли секунды случилось. Никто бы не успел затормозить. А на стороне Хёнджина не было никого. Он остался совсем один. Чан чувствовал к нему странное. Что-то похожее на желание позаботиться, но сильнее. Вернее, определённо желание позаботиться и поддержать его, да. Но просто разве люди замечают, насколько тонки запястья того, о ком просто хочется позаботиться? — Джисона избили, потому что его задрафтовали, — тихо сказал Чан капитану "Викингов". — Из зависти. Но прикрыли это его ориентацией. Он гей, застали с парнем. Он замолчал. Но удивления на его лице не показалось. — Такие слухи о нём тоже ходили. Я не верил. — Почему? — Не знаю. Я не могу привыкнуть, что так бывает. Сказав это, он повернулся к Чану, резко, как будто ожидал, что тот полезет в драку. — Так бывает, — просто ответил Чан. Капитан кивнул, отворачиваясь к окну автобуса. Некоторое время между ними тянулось молчание, но думали они об одном и том же. Чан помнил себя в его ситуации, когда Джисон ещё мальчишкой мял ладони, дрожащим голосом рассказывая то, что он больше не мог нести в одиночестве, и те мгновения замешательства со стороны Чана едва не оказались способны отвернуть Джисона от него напрочь. Эта пауза между новым членом команды и капитаном тоже не способствовала доверию, и, может, он и был непривычен к таким ситуациям, он всё же был отличным капитаном. — Слушай, я ничего не хотел сказать, — первым прервал он молчание. — Мне неловко это обсуждать, но, если тебе необходимо выговориться, я всегда на твоей стороне. Это не то, к чему я стану относиться негативно, мне просто надо привыкнуть и всё. Чан улыбнулся. — Я тебя не шокирую, — уверил он. — Я был на твоём месте. — Ну, да, — усмехнулся он. — Точно. Я не подумал. Тогда почему ты заговорил об этом? — Из-за Хёнджина. Капитан "Викингов" кивнул. — Понятно. Мы никогда не издевались над ним за это, если ты на это намекаешь. Неловкость между ним и нами связана только с тем, что большая часть команды играла в тот вечер, и так вышло, что мы остались командой, а он нет. Знаю, что жестоко звучит, но я должен беспокоиться о команде. — Не объясняй, я понимаю, — ответил Чан. — Всё правильно. С дистанции сходят слишком многие, чтобы переживать о каждом. — Чёрт, ты... — он выдохнул. — Понимаешь ли ты, как мне были необходимы эти слова? Я очень рад, что ты с нами, эта нашивка должна была быть твоей ещё с первого дня. Как корпоративный психолог. Не более того. С мыслью, что на этом его возможности исчерпаны, смириться не получалось. Чан время от времени ловил мысли о том, что будет дальше, когда он закончит. У него нет высшего образования. Деньги — есть пока, но вряд ли их хватит на оставшуюся жизнь. Нужно будет работать, а кем, если он ничего не умеет, кроме хоккея? Мог бы тем же тренером, но не может же каждый неудачливый хоккеист им становиться. Их столько не нужно. Даром слова Чан явно не обладал и в журналистику вряд ли бы смог податься. Посматривал на обслуживающий персонал. В конце концов, коньки точить, полотенца таскать и клюшки во время матча подавать взамен сломанных — не такая уж и печальная перспектива. На самом деле печальнее и не придумаешь. Клюшки подавать... Всё равно что официантом работать. А чего Чан ещё ожидал? Топовый хоккеист, да? Да... Его жизнь после тридцати казалась совершенно лишённой смысла. Что, если просто спокойно уйти из неё, как только коньки не получится надеть? Это же нормально — дальше просто не жить? Ощущалось так, как будто бы нормально. В конце концов, почему он может выбирать в жизни всё что угодно, кроме момента, когда её закончить? Ледяное утро расцветало, а Чан так и не смог сомкнуть глаз ночью. Мысли о будущем никак не давали успокоиться, и Чан перестал пытаться примерно к пяти утра. Просто встал и пошёл на пробежку. После пробежки, конечно, сразу на лёд. Он в семь утра приходил в Ледовый, там в такую рань ещё не было расписания, а консъержи уже его знали и пускали без проблем. Его и ещё Хёнджина, с которым Чан и познакомился на этих утренних разминках. Тоже ни свет ни заря на коньки вставал. С утра такой бледный и оттого только ещё более красивый. — У тебя был замечательный матч, — заметил Хёнджин. — Столько красивых хитов, драка, гол и ещё передача. Хет-трик Горди Хоу. Чан усмехнулся. Точно. А он об этом даже не подумал. — Спасибо. — Как ты себя чувствуешь после этой мясорубки? — Хёнджин подъехал совсем близко. — Ещё бы сто раз через неё прошёл, настолько хорошо. — Это замечательно. Наверное, чувствуешь себя живым, — улыбнулся Хёнджин. — Погоняем в отбор? Он подтолкнул шайбу к Чану, и тот принял, уходя с ней в путь. Но сильно Хёнджину не сопротивлялся. Ужасно хотел, чтобы тот во всём победил, чтобы ему всё далось просто, пусть отбирает, пусть забивает, пусть ему просто будет весело. Пусть знает, что кто-то будет играть с ним в хоккей вот так хоть каждый день. Что на этом льду его всегда будут ждать. Он же столько уже потерял... Стук клюшек под сводами арены разбавлял туман приглушённого освещения. Всё было немного более серым, чем под в полную силу светящими прожекторами, всё, кроме смеющегося Хёнджина. Чан иногда забывал, насколько счастлив заниматься хоккеем. Он душу выковыривает и сил не оставляет ни капли, но был бы Чан счастлив, вместо этого перекладывая бумажки в офисе? Нет, наверное. Он бы натыкался на матчи по телевизору, смотрел на своё телосложение и думал: а почему он не там? Когда он бросает кого-то в борт или берёт шайбу на крюк перед полными трибунами, он даже не думает об этом своём будущем. Или когда вот так просто тратит время, гоняя с кем-то шайбу один на один на пустой площадке, где лёд не заливали со вчерашнего матча молодёжки — тоже не думает. Вообще ни о чём. Это в гражданской жизни он как рыба, выброшенная на берег, но на льду он сильный, он был рождён, чтобы находиться здесь. Это и есть его дом. И Хёнджина у себя дома было видеть приятно. Он ведь встал на ноги, лишившись всего в одночасье, додержался как-то до этого дня. Лёд плохой сегодня, зато у партнёра противоположный хват — удобно пас отдавать. Он ещё улыбался так, что и освещения никакого не нужно. — Можно странную просьбу? Чан обратил на него внимание. — Конечно. — Не будь так мягок со мной. Я же тоже хоккеист. Оттолкни от шайбы, впечатай в борт, не бойся сделать больно. Мне этого очень не хватает. — Тебе можно? — спросил Чан. — Ты ездишь без защиты. — На мне достаточно защиты, — заверил Хёнджин. — Просто по голове не бей. Хотел чистого силового. Давно не летал от тафгаев. Чан представил, что тоже, закончив с хоккеем, через пять лет захиреет до такой степени, что будет приходить на тренировки молодёжи и просить выкинуть его на скамейку и затолкать клюшками. Вырвался смешок. Хёнджин заметил. — Жалко выгляжу? — спросил он. — Посмотрим, кто будет смеяться последним. Чан, наконец, понял, о чём он, когда оказалось, что Хёнджина действительно сложно поймать на хит. Он же быстрый. Чан не бегает так же быстро и даже толком не может рассчитать, насколько быстр Хёнджин, так что в попытке ткнуть его плечом не успел и просто пролетел мимо за его спиной, сваливаясь на лёд. Хёнджин смеялся. Он ещё и шайбу вёл всё это время. — Ты не стараешься! — крикнул он. — Разозлись! Чан закатил глаза. Ладно, по-взрослому так по-взрослому. Форчек его сильная сторона. Его вообще-то из-за форчека и взяли в "Викинги". Так что взял разгон пораньше, опередил Хёнджина буквально на десяток сантиметров и шлёпнул об борт так, что его руки прижались к твёрдой поверхности, а клюшка выскользнула из ладоней. Чан, отобрав шайбу, развернулся и выстрелил по пустым. Попал. А Хёнджин от хита, разумеется, свалился. И было видно, что больно. Но он улыбался. — Чёрт. Как же я по этому скучаю. Чан сел на лёд рядом с ним. — По боли? — По хоккею. Вообще, — ответил он. — И по боли, в частности. Я не типа мазохист, просто в игре я чувствовал себя живым, а она мне об этом напомнила. — Готов бросать тебя в борт хоть каждый день, — ответил Чан. Хёнджин сглотнул, переводя на него взгляд. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга: Хёнджин оббегал взглядом его лицо, а Чан смотрел прямо в его глаза. Искал намёк на то, что он всё делает правильно. — Дышать трудно, — сказал Хёнджин наконец. Чан нахмурился. — После хита? — Нет, — качнул он головой. — Каждый раз трудно дышать, когда я тебя вижу. Его сердце ускорило ритм. Было видно по венке на шее. Чан не удивился. Он догадывался. — Это странный способ признаться, — охарактеризовал Чан. — Я тоже, можно? — Если есть в чём, — легко разрешил Хёнджин. — Я хочу, чтобы ты плакал. От счастья. У меня в голове этот образ: как ты меня обнимаешь и не можешь сдержать слёз. Хёнджина трясло. Он настолько привык к потерям, что, признаваясь, ожидал новой. Считал, что Чан оттолкнёт, а он вдруг... — А я одет в этом образе? — спросил он. — Не имеет значения. Он подполз ближе, сначала заглядывая в лицо Чану, а затем, сказав короткое "спасибо", обнял. Подбородок оказался на чужом плече, и Чан ласково прижал его к себе, полной грудью вдыхая запах чужих волос. — Я знаю, что ты не гей, — тихо сказал Хёнджин. — Я просто хочу, чтобы ты знал, я всегда буду тебе рад. Чан крепче сжал его талию. — Я останусь рядом, — только ответил он. — Я тебя не брошу, Хёнджин. И будь что будет. Получается, так. Чан без капитанской повязки чувствовал себя опустошённым, но понял это только сейчас, в этот момент, когда пустота кем-то заполнилась. Он был обычным игроком в хоккейной команде, но теперь у него будто бы появилась ещё одна, совсем маленькая, и в ней уже есть кто-то, кто в нём нуждается. Он вновь чувствовал себя ответственным. Это было то самое ощущение, без которого Чан не совсем уже себя понимал. Хёнджин поднялся, отряхивая одежду от налипшего с плохого льда снега и забирая из рук Чана свою клюшку. — Ты замечал, что у нас хват противоположный? — спустя полминуты молчания, размявшись, спросил он. Чан не стал говорить, что это было вообще первым, что он заметил, когда увидел его клюшку. — И правда. — Не могу не думать, что мы бы могли играть вместе, если бы я ещё был викингом, — Хёнджин улыбнулся ему. — Это вряд ли, — заверил Чан. — Ты бы уже был за океаном. Покраснел. Чан такой реакции не ожидал, поэтому и смеха сдержать не смог. Не успел остановиться. Этот парень, он... необыкновенный. — Возьми, — смущённый Хёнджин двинул шайбу к нему. — И погнали. Он по-спортивному злой и ненасытный, не остановится, даже если очень больно, но Чан не мог не беречь его. Делал, конечно, вид, что не бережёт, просто сам по себе не попадает в него своими силовыми. А Хёнджин, наверное, понимал, но делал вид, что не понимает. Так было проще. У Чана сердце рвалось после его признания. Хоть и знал это раньше, больно было не просто слышать о его чувствах, а видеть, что Хёнджин даже не рассчитывает на взаимность. Ни на какой положительный ответ. Ни на какое счастье вообще. Он говорит не жалеть его. Говорит, что он такой же хоккеист и с ним не нужно нянчиться, но Чан, чёрт возьми, не может просто так быть с ним груб. Он именно хочет нянчиться. Пусть Хёнджин побеждает, радуется, пусть ему всё достаётся легко — пусть хоть что-то ему за всю жизнь дастся легко. Проигрывать ему нестрашно: он не злорадствует, просто улыбается, когда что-то удаётся лучше, чем Чану. Так бы всё оставалось, если бы команда не вмешалась. А они вмешались совсем нагло. Могли бы постоять за площадкой — тренировка-то ещё не началась — но они подумали, что раз на площадке хоккей, то на ней должны быть и они. Забили клюшками после гола Чана, а затем повываливались на лёд всем скопом, пугая Хёнджина до чёртиков. — Давай на вбрасывание, — игрок «Викингов» подтолкнул Хёнджина к кругу. Он замер, глядя на человека, который обычно молчаливо сторонился его. — Я не играл много лет… — Опять хвост подожмёшь? — не церемонясь, подал голос капитан команды. Все обернулись на него, кроме Чана. Чан наблюдал за эмоциями Хёнджина. — «Опять»? — переспросил он. — Я этого ни разу не делал. — Тащи жопу на вбрасывание и доказывай. Давил. Хёнджин не должен сломаться. Чан был почти уверен, что не сломается, что пойдёт и докажет, ведь он правда всё ещё хорош в хоккее. Просто гарантировать наверняка не мог. Никогда не видел поведения Хёнджина в стрессовой ситуации. Не сломался. Вбрасывание проиграл, но дальше погнал играть так, как будто ничего не случилось, а он на льду затем, чтобы вывести команду-аутсайдера в плей-офф. Чан волей случая оказался в другой команде и жалел, что вовремя не перестроился. Хотел быть сторонником, чтобы у Хёнджина хоть один был. А то, выходит, как чужой среди своих. Они с Чаном не были одеты достаточно для тренировки, в отличие от других. Хёнджин бегал в крагах и обычном спортивном костюме, не был готов к хоккейному матчу, но при этом не осторожничал нисколько. Как будто забыл, что надо. Забыл, какие травмы бывают в хоккее даже в полной экипировке. Чан же пытался избегать какого-либо контакта, поэтому особым помощником своей команде не был. Только и делал что уворачивался и следил за безумным товарищем, который впервые за много лет дорвался до хоккея. До взрослого хоккея, в котором он вообще никогда даже не начинал играть. Он был нападающим, но каким-то диким и неуёмным. Возможно, от тычков было больно, от давления — обидно, поэтому он злился и начинал играть ещё более яростно, но всё же не агрессивно. Просто азартно. Стукнул кого-то по клюшке, не давая сопернику ударить по воротам, но собственная команда не отметила этого действия. Пасы ему тоже не отдавали, и, если бы могли, поставили бы ещё одного игрока в свою команду, чтобы полноценно его игнорировать. Это злило Хёнджина только сильнее. Он выдрал шайбу самостоятельно у своих же партнёров: успел подъехать вовремя, чтобы забрать пас, который предназначался не ему, и понёсся к воротам так, как будто там дом горел. Нанёс бросок, но вратарь спас ворота. Шайбу только закрепить не успел, она вернулась в игру, и партнёр Хёнджина с отскока всё-таки забросил её. Хёнджин злобно посмотрел на сокомандника. Праздновать с ним не собирались, просто отобрали по праву его шайбу и выкинули его из празднования гола, по сути, созданного им. В драку не бросался, но был невероятно злым. Теперь он выиграл вбрасывание и больше никому в своей команде не доверился. Понял, что он один против всех. Нет у него никакой команды, только пара человек, которые хотят забить в те же ворота, что и он. И по барабану ему было на защитников другой команды, включая Чана, которые пытались его остановить, он их просто не заметил на своём пути — его мотивация была намного серьёзнее их, на одной мотивации и обогнул всю команду и даже как будто вратаря переиграл, но в момент совершения броска ему в коньки засунули клюшку, и он рухнул, на всей скорости катясь до края площадки и с грохотом кроша кости об борт. И это сделал не просто кто-то. Капитан «Викингов». Как будто он не видел, что Хёнджин катается без защиты. Чан бросил клюшку, и большая часть команды тоже обеспокоено последовала к борту, чтобы помочь. Они игнорировали Хёнджина, потому что он им чужой, но всё-таки напрямую его калечить они не собирались. Может, и чужой, но человек же всё-таки. Не был бы хоккеистом, не умел бы падать — разбиться в такой ситуации можно и насмерть. Вообще легко. Поэтому на ледовую площадку и нельзя выходить без экипировки. Только помочь Чану не дали. Капитан команды остановил всех рукой. — Стой. Сам поднимется. Чан собирался нагрубить, оттолкнуть и ехать помогать, должен был так сделать, но, увидев твёрдое намеренье поступать по-своему, капитан сбавил тон: — Ты либо в команде, либо нет. И, может быть, Чан был не прав, оставшись стоять на месте. Возможно, надо было наплевать на эти слова, но он в этот момент был не просто отдельно взятым человеком, каким-то там Чаном, он был викингом, и его капитан стоял рядом и давал чёткое указание. Если Чан не может ему доверять, разве он может находиться в этой команде? Тем не менее, боль влетевшего в борт Хёнджина ранила. Чан ненавидел капитана за практически поставленный перед ним выбор: он викинг, но и человек ведь тоже — разве он мог оставаться равнодушным? — Не ломай комедию, Хёнджин. Поднимайся. Тебе никто не поможет. Хёнджин казался действительно поверженным, когда перевёл взгляд на капитана. — Я мог сломать позвоночник об борт, — сквозь зубы прошипел он. — Это ты выбрал играть без защиты, никто не заставлял тебя поступать так легкомысленно. Поднимайся сам. Или оставайся безвольным куском мяса, что всегда и выбирал. Эти слова были так тяжелы, что достаточно эмпатичному Чану было физически тяжело это выносить. Он ни разу не чувствовал себя так, будучи в команде. А Хёнджин, тем временем, весь превратился в ярость, и это чувство Чану было знакомо уже очень хорошо. Нередко после хитов приходилось вставать вот так же, через боль, доигрывать на одной ноге чисто на злости и ненависти. Или драться. Мстить за боль. Хёнджин был человеком, который выбрал бы первое, но он выбрал второе. Не снимая краги, набросился на капитана, сразу попадая по лицу. Команда вступилась, начиная их разнимать, а Чан так и стоял в стороне, просто не понимая, как ему нужно поступать. — Тупорылый мудак, конченая свинья, — шипел Хёнджин, чьи руки были перехвачены с обеих сторон. — Как ты можешь говорить мне такое, ты, здоровый лоб, который выкинул меня из хоккея и продолжает строить на моих костях свою счастливую карьеру? — Ты действительно ничего не понял, — разочарованно покачал головой тот. — Отпустите его. Ребята послушались, но всё же ухо держали востро. Хёнджину было слишком больно, а его поступки в лучшие-то моменты его жизни не были до конца предсказуемы. — Ты дважды обвёл половину профессиональной хоккейной команды, отобрал шайбу, выиграл вбрасывание, срежессировал два голевых момента, с одного из которых команда забила. Это так, по-твоему, играют выкинутые из хоккея люди? Хёнджин не ответил. Может, и было что, но все силы были потрачены, чтобы проглотить слёзы. — Если хочешь знать, Хёнджин, бороться за того, кто не хочет бороться за себя сам, бессмысленно. Ты мог выйти на лёд вновь, но предпочёл сложить лапки и искать виноватых. Спустя столько лет ты наконец-то натолкнулся на человека, способного тебя терпеть, и каково тебе знать, что он поддаётся на тренировках, потому что считает тебя жертвой? Тебе это от него нужно? От человека, которому тяжело, который всю свою жизнь перечеркнул и начал заново, просто потому что это, чёрт возьми, было правильно. Вы могли бы восхищаться друг другом, но в итоге он тебя просто жалеет. Больше не смог сдержаться. Уронил слёзы, склонив голову, чтобы другие не видели. Капитан «Викингов» подъехал ближе к нему, уже не опасаясь ударов от злости. — А сейчас подумай о своей игре и о том, как ты поднялся только что. Твой друг не помог, кругом враги, больно, обидно, но встал и бросился биться, потому что ты хоккеист и ни на секунду не переставал им быть. Ты со своими детьми, которые продолжают убеждать тебя в твоей бессмысленности, совсем потерял понимание о реальности: ты чертовски хорош на площадке, ты боец и твоё место в игре, а ты тратишь время попусту и умираешь с этим грёбанным свистком на шее, — он схватил упомянутую вещь и в ярости закинул её за плечо Хёнджина. — Пойми, тупица, для тебя ничего ещё не закончено. Хотя ничего тяжелее нет сначала подниматься у всех на глазах практически под пинками, а потом плакать перед ними без возможности скрыться. — Я не научился жить без команды, — тихо сказал он. — Я с трёх лет часть чего-то большего. Того, что поддержит, если страшно, а пытаться снова очень страшно. Я не знаю, как бороться со страхом, если я один. Но он не один. — Дай, — Чан ткнул локтем случайного сокомандника, указывая на шлем. Тот не понял, но просьбу ассистента капитана выполнил, стаскивая его с себя и отдавая в чужие руки. Чан скользнул навстречу Хёнджину, протягивая шлем и заставляя обратить на себя внимания. — Пошли. Буллит. Хёнджин поднял на него взгляд, и Чан улыбнулся ему так, как всегда это делал. И все как-то по-особому отнеслись к этому моменту, неожиданно с уважением, даже несмотря на самоназначенный Чаном буллит в свои же ворота, смотрели, замерев. — Не вздумай ему поддаваться! — крикнул капитан вратарю. — Да делать мне больше нечего… — между прочим, тихо ответил тот. Чан скрестил пальцы за него, пока Хёнджин проехал перед ним к стартовой позиции. Закрыл глаза на несколько секунд так, как будто от того, забьёт он сейчас или нет, что-то действительно зависело. На самом деле эта импровизированная двусторонка вышла для него чуть ли не важнейшим матчем в жизни. Чан на всякий случай продумывал, что он будет делать и как убеждать Хёнджина, если ему сейчас не удастся, но ему удалось. Забил не по правилам: нельзя же, чтобы шайба во время исполнения двигалась назад, но Хёнджину было наплевать — он действовал в лучших традициях художественных гимнастов с шайбой, таких особых людей, которые любят этот вид спорта всей душой, но которым просто не с кем играть. Это обычное дело — вместо хоккейных тренировок набивать руку в бросках и финтах, совершенствовать катание, так что Хёнджин тем и занимался: научился крутиться, шайбой кидаться, как в теннисе, и, скорее всего, если подкинет клюшку, сможет, сделав четверной тулуп и пару кувырков, её поймать. Вот примерно так он и исполнил буллит. Разумеется, забил, потому что вратарь оторопел от увиденного. Хоккеисты стали смеяться, партнёры по команде неожиданно для самого Хёнджина поехали его поздравлять, и он в этом праздновании пропал. Уничтожился под поддержкой команды, разорвался на мелкие кусочки от эмоций, доступ к которым был закрыт долгие годы. — Ну, а теперь пятиминутное удаление за удар по лицу рукой в перчатке, — напомнил капитан команды. — Дисквалификация на два матча и штраф пять тысяч долларов. — Ты ведь действительно мог его сломать этим хитом, — тихо сказал Чан ему, чтобы никто не услышал. — Он сильно упал. — Я хотел по шайбе попасть, — ответил тот. — Случайно в конёк угодил. Тоже испугался, когда он так упал. — Но не дал помочь. Капитан повернулся к Чану. — Он был в порядке. Молчи, Чан, — прервал он, увидев, как партнёр собрался возразить. — Что бы ты ни собирался мне сейчас сказать, ты так на самом деле не думаешь, а просто хочешь за него заступиться. Ради бога, но я буду относиться к нему, как к хоккеисту. Так же, как к тебе, когда тебя рубит на льду собственная родная команда и унижают обидными кричалками фанаты, на игру за которых ты потратил ярчайшие годы своей карьеры. Ты хоккеист, ты всегда поднимешься, станешь злее и будешь бороться, и тебе для этого мои слёзы над тобой не нужны. А надёжным плечом я буду всегда. Как видишь, буквально всегда. В конце концов, Чан всё время как-то забывает, что он в команде. Ему тяжело признать даже самому себе, что страшно. Он же взрослый и сильный человек, один из тех, кого вообще ничего не должно пугать, а если и ему страшно, то за чьей спиной тогда вообще прятаться? Чан себя всю жизнь ассоциировал с этой спиной. Он для всех ею был: для команды, для друзей, для вот этого побитого хоккеиста в чужом шлеме — как признаться кому-то и даже себе, что его план стать великим хоккеистом не воплотился и, значит, его перспективы в этой игре не вечны, и после неё придётся иметь дело с неизвестностью, конца и края которой не видно. И он напуган этим до дрожи. Чан в неизвестности не жил точно так же, как и Хёнджин не мог жить без команды, только тому хотя бы хватило смелости сказать об этом во всеуслышанье. А у Чана образ стойкого оловянного солдатика, и его адский котёл варил лишь его собственную душу, даже о боли покричать было некому. Может, так неправильно? Может, надо позволить кому-то взять его за руку и сказать, что он сильный, как стадо буйволов, и справится со всем? Может, стоит прислушаться к тем, кто говорит, что не оставит? Капитан повернулся, почувствовав, что Чан так и не спустил с него взгляда. Он иногда, по ощущениям, насквозь всех видел. Но Чану улыбнулся: — Кофе, может? — Помоги мне, — тихо сказал Чан, сосчитав в голове до трёх и решаясь на то, на что в здравом уме не пошёл бы ещё минут десять назад. — Я в ужасе, я больше не верю в свои силы и не могу понять, как мне жить дальше, после… Чан искал в его глазах намёки на то, что ему не стоило этого говорить, но видел лишь внимательное понимание сказанного. Капитан кивнул: — Я знаю. Поэтому на твоём свитере и «А» — чтобы знал, как в тебя верит твоя команда. — Я не оправдаю этого… — Ты уже это оправдал, — покачал головой капитан, глядя в чужие глаза. — Это отчаяние мне отлично знакомо, но ты уже много раз показывал, как ты с ним справляешься. Ты столкнулся с тяжёлыми трудностями совсем недавно, и твоя растерянность мне более чем ясна. Но в такой панике, как сейчас, у тебя не будет решения. Время ещё не поджимает тебя, ты всё ещё молод и полон сил, у тебя ещё много лет в запасе, позволь себе расслабиться и спокойно найти то, что было бы близким, план сам собой потом появится. А уж удовольствие от процесса мы тебе обеспечим. Теперь понятно, почему у Хёнджина не получилось сдержать слёзы. Чан терпел. Пока. Но тревоги, сухо уместившиеся в две фразы, весили так много, что, как только Чан их выплеснул, стало так легко, что можно было взлетать. Насчёт крыльев позаботился капитан. Такой, которым Чану, возможно, никогда не быть. — Я переживу? — спросил он, даже в собственной голове звуча по-ребячески. — Посмотри, что переживают люди, существенно слабее тебя, — он кивнул на Хёнджина. — Он ещё в хоккей вернётся, вот увидишь. Может, не в профессиональный, но вернётся. А ты и в космос полетишь, если захочешь. Твоей воли хватит на всё, только захоти и вспомни, насколько ты крутой. Выдохни на месяц-другой, позволь себе ощутить счастье играть в хоккей, верни уверенность. Без неё мысли о будущем тебя сожрут. А с ней думать о нём будет даже и не в тягость. Предвкушать будешь, как выйдешь на пенсию и начнёшь шапки викингов делать из папье-маше, детективное агентство откроешь или засядешь теоремы доказывать. Чан вдруг неожиданно даже для самого себя улыбнулся капитану. — Чёрт, мне правда легче… — признался он. Хлопнув его по плечу в знак поддержки, капитан кивнул на калитку, обращая внимание, что машина выезжает заливать лёд. У Чана в голове сегодня нарисовалась точка с запятой. Определённая фраза в этом предложении закончена, а в мыслях наступила предельная ясность. Он видел Хёнджина днём — тот подкручивал шлем с сеткой на лице. Взрослые хоккеисты играют со стеклянным визором, но шлем Хёнджина вообще не оставлял доступа к лицу. Он пожал плечами на взгляд Чана: — С моей травмой только так играть. В наморднике, — и он засмеялся, показывая шлем Чану. «Играть», сказал. — И загнуть надо, видимо, всё-таки, — он показал на клюшку. — Батареи дома уже не такие стоят. Монолитные. Об них не загнёшь. — У меня такие, как надо, — ответил Чан. — Заходи, хочу увидеть твоё лицо, когда ты её сломаешь. — Я и тебя об батарею загнуть могу. На телефон пришло уведомление, и Чан поднял ладонь, отвлекаясь: — Придержи мысль. Это Джисон писал. «купи нам с минхо свитера «викингов», в наш плей-офф мы один хер не пройдём, так что тут освободимся и как возьмём, как приедем…» «пока они ещё не в дефиците и не стоят как вагон солярки». «и шапку викинга купи, минхо хочет рога».