Оставь свет включенным

Сергей выныривает из неприятной вязкости беспокойного сна с четким понимаем, последнее время преследующим его каждое утро: ему паршиво. Сегодня даже хуже обычного: мутит, голова болит чудовищно, во рту сушняк. Хочется сдохнуть — ни больше, ни меньше. Он не помнит, когда последний раз напивался до такой степени. Завершения вчерашнего дня тоже не помнит — только острое желание отвлечься от проблем и хоть ненадолго выпасть из осточертевшей реальности. Что бы ни было накануне, сейчас ясно одно: лучше не стало. Сергей беззвучно усмехается. Если уж решил напиться, нужно было вливать в себя больше, чтоб на утро нахер не проснуться. Иначе это уже что-то из разряда мазохизма. Сергей открывает глаза, скользит расфокусированным взглядом по бледным обоям с уродливым узором и понимает, что это не его спальня. Блядь. Просто фантастика. Он медленно поворачивает голову, догадываясь, что увидит на другой половине кровати кого-то, кто, очевидно, по мнению пьяного в хлам Сергея, должен был помочь ему расслабиться, и застывает. Несколько долгих секунд пялится на обхватившие подушку загорелые предплечья и темный, взъерошенный затылок. Пульс разгоняется моментально, тошнота усиливается. Нет нужды откидывать край покрывала — Сергей и так знает, что ниже на спине набита скалящаяся волчья морда. Он помнит татуировку так отчетливо, будто за плечами нет всех этих лет, которые, вообще-то, должны были высушить воспоминания, приглушить краски. Он узнает Олега моментально, с одного взгляда на руки и шею, а затем вспоминает обрывками минувшую ночь: бар, вереница шотов, склонившийся над ним Олег. Сергея прошибает крупная дрожь, пальцы напряженно сжимают простынь. Этого не может быть взаправду — бред, помутнение, всего лишь один из снов, которые месяцами терзали его после их расставания. Сердце лихорадочно бьется — по ощущениям, прямо о ребра, — кровь стучит набатом в висках. Сергей лежит неподвижно, боится дышать. Вспоминает, подсчитывает — май две тысячи девятого. Чуть больше семи лет. Они не виделись семь лет. Господи. Так долго и старательно выстраивать пошедший трещинами и почти рухнувший мирок, чтобы в итоге надраться в небом забытом баре до невменяемого состояния и трахнуться с непонятно какого черта взявшимся там бывшим? Потрясающе. Блядь. Блядь-блядь-блядь. Сергей чувствует, как его начинает трясти. Ужас и подступающая истерика сковывают горло, а затем Сергея стремительно накрывает — едва успевает выпутаться из одеяла, отыскать ванную и упасть на колени перед унитазом. Выворачивает его основательно. Голова кружится так, что еще — по ощущениям — с четверть часа не удается подняться с пола и добраться до раковины, чтобы тупо умыться. Это форменное издевательство. Унизительно и мерзко. Сергей ненавидит это утро — а еще весь мир и себя заодно. Когда он неуверенно выходит из ванной, Олег, судя по звукам, уже находится в той части квартиры, где предположительно кухня. Нужно одеться и свалить отсюда поскорее, но вместо этого Сергей подвисает в дверях спальни и беспомощно пялится на расстеленную кровать. На раскладной диван, точнее. Одна нормальная подушка — ну как «нормальная», херовая, потому что у Сергея после пары часов на ней ужасно ноет шея, — рядом маленькая коричневая, явно диванная. На ней спал Олег и укрывался, очевидно, пледом, потому что одеяло в застиранном и наверняка купленном еще во времена Брежнева пододеяльнике тоже одно. Квартира убитая, с громоздкой советской мебелью и ремонтом, который делался, дай бог, лет пятнадцать назад, а то и больше. Сергей после трехлетней бумажной волокиты получил похожую от государства в окрестностях Питера — только однокомнатную. Жить там было невозможно — хуже общаги, — поэтому он продал ее еще на четвертом курсе, а деньги вложил в свой стартап. Сергею даже стоять здесь неуютно: от драных, местами потемневших обоев, заклеенных — прям как в детдоме, разве что малярной лентой, а не газетами — деревянных оконных рам и потолка с облупившейся штукатуркой нещадно веет безысходностью и бедностью, из которых Сергей с остервенением выбирался всю сознательную жизнь. «Хватай вещи и вали», — истерично пульсирует в висках. Какая-то часть Сергея готова выйти отсюда хоть в одном белье, если не удастся быстро отыскать одежду. Но другая — не позволяет двинуться с места, магнитом тянется в кухню, на звук журчащей воды и негромкого постукивания посуды. Сергей впивается пальцами в дверной косяк и зажмуривается. К горлу подступает новая тошнотворная волна. Олег. Семь лет. Боже. Глаза начинает щипать, но ему так херово, что это вполне может быть и от головной боли. Впрочем, совсем уж бессовестно врать себе Сергей не собирается: семь лет — недостаточный срок, чтобы задушить в глупом сердце остатки былых чувств. По крайней мере, в их с Олегом случае. Он точно знает, что, стоит столкнуться лицом к лицу, и вся боль, которую Сергей усердно прятал в самые дальние уголки сознания, полезет наружу, затопит, утащит в омут опасных воспоминаний. Именно поэтому необходимо просто взять и молча свалить — тем более, Олег великодушно предоставил ему такую возможность. Сергей находит костюм на вешалке на ручке шкафа в углу комнаты. Натягивает брюки, рубашку, сует под мышку красный пиджак и шелковый шарф. Если память не изменяет, вчера с утра на нем еще были перчатки и солнечные очки. Сергей шарит взглядом по комнате и невольно подмечает, что, несмотря на захламленность сервантами, комодом, тумбочками и прочими убогими и абсолютно нефункциональными — а только скрадывающими пространство — предметами интерьера, здесь аккуратно и чисто. На столе у окна лежат толстый блокнот, ручка и «Раковый корпус» Солженицына. Олег всегда любил читать. Если не брать в расчет учебную и профессиональную литературу, читал тот намного больше Сергея. Во всяком случае, тогда. Он дергает головой, желая сбросить затягивающуюся пелену воспоминаний, и направляется к выходу из спальни. К черту перчатки и очки. Инстинкты подсказывают — орут дурниной, — что нужно как можно скорее оказаться подальше отсюда. Доносятся однозначные звуки: Олег что-то взбивает венчиком. Сергей уговаривает себя надеть ботинки и выскользнуть из квартиры, но стоит посреди прихожей, не может перестать смотреть на поворот коридора, за которым находится кухня. «Уходи, уходи. Уходи отсюда». Сергей знает, что внутренний голос прав. Как и то, что он не послушается — просто не сможет. Спустя семь лет Сергей столкнулся с Олегом в задрипанном баре, они переспали, а теперь он уйдет, не помня практически ничего? Даже того, как теперь Олег выглядит. Сильно ли изменился? Где Олега вообще все это время носило? Какого черта тот вернулся в Питер? Вопросов много, и они замучают, выжгут Сергея изнутри, если он сейчас развернется и закроет дверь по ту сторону. Прихожую затапливает терпкий запах кофе. «Это ошибка», — напоминает себе Сергей и делает шаг в сторону кухни. Разумеется, ошибка. Да вся его жизнь соткана из ошибок — одной больше, одной меньше. Какая уже, к чертям, разница? Паршивее, чем есть, вряд ли будет. Он заворачивает в кухню и замирает в проходе, смотрит на стоящего вполоборота к нему Олега. Тот выливает в сковородку содержимое миски, помешивает, убавляет огонь и накрывает крышкой. Происходящее отдает нереальностью. Не отпускает стойкое ощущение, что все это — сон. Обманчивый в своих идеалистичности и бытовой умиротворенности, болезненный, издевательский. Один из тех снов, после которых Сергей просыпался с тяжелым сердцем и абсолютным нежеланием жить. — Доброе утро. Голос Олега — до боли знакомый, но хриплый — разгоняет поволоку сюрреализма, заземляет. Сергей сухо сглатывает и прочищает горло. — Привет. Никаких кардинальных изменений во внешности — крепкое тело, взлохмаченные темно-русые волосы, худое, скуластое лицо, тонкая линия губ. Но Сергей видит четко и ясно: того Олега, с которым они убегали через окна детдома шататься по ночному Питеру, больше нет. И даже того, с которым они семь лет назад разругались в пух и прах. У человека перед ним абсолютно другой, чужой взгляд. И все же лицо — до невыносимого знакомое, родное. У Сергея больно щемит в груди. Хочется вдохнуть побольше воздуха, но не выходит: легкие словно одеревенели. Голова раскалывается страшно. Олег достает кружки, снимает с конфорки турку и разливает кофе. Добавляет молоко и ставит обе кружки на стол — не спрашивает, будет ли Сергей завтракать, пьет ли он до сих пор кофе. Впрочем, Сергей почти уверен: выйди он прямо сейчас без объяснений из кухни, Олег не станет его задерживать. — Давно ты вернулся? — ровно спрашивает он, наблюдая, как Олег мелко рубит зелень. Интересно, помнит ли тот, что Сергея от зелени выворачивает? Он размышляет над этим с секунду и тут же отгоняет назойливые мысли. — В феврале. Семь месяцев назад — мозг подсчитывает непроизвольно. Сергей морщится и запрещает себе думать, что семь последних месяцев они с Олегом перемещались едва ли не по одним и тем же улицам. Было куда проще считать, что все это время тот находится далеко за пределами страны. На языке вертится глупое, абсолютно бессмысленное «Почему не сказал раньше?». Сергей прекрасно знает почему. Он вообще не думал, что они когда-нибудь еще пересекутся. И все же он стоит на пороге кухни черт знает чьей квартиры, а Олег выкладывает на тарелки омлет — сперва хватает чугунную сковородку правой рукой, но почти тут же ставит на место, будто не удержал, и берет левой. Раньше он столько раз представлял их встречу, но даже подумать не мог, что все обернется вот так. Сергей непременно рассмеялся бы абсурдности картины, вот только глубоко внутри тоскливо и больно сдавливает, выкручивает. Олег посыпает зеленью одну порцию, ставит эту тарелку на край стола ближе к себе, вторую, без зелени — на другой край, бросает на Сергея короткий взгляд, затем разворачивается к раковине, наливает стакан воды и протягивает ему. Олег смотрит прямо, цепко. Сергею вмиг становится неуютно и стыдно — за то, как сильно вчера надрался, и за то, что проблевался в чужой ванне. А потом его пронзает пониманием: Олег не выглядит как человек с похмелья. Значит, из них двоих более трезвым явно был не Сергей, так что это Олегу стоит стыдиться произошедшего, а не ему. Он решительно забирает стакан и выпивает воду залпом. — Спрашивай, — вдруг говорит Олег непривычно хрипло и тихо. Сергей недоуменно поднимает брови, и тот с коротким вздохом опускается за стол. — После вчерашнего у тебя наверняка память отшибло. Неужели никаких вопросов? — Олег накалывает на вилку кусочек омлета и добавляет словно невзначай: — Или для тебя подобный расклад вошел в привычку? И смотрит на Сергея так остро и холодно, что вниз по позвонку проносится нечто резкое, колючее, наэлектризованное. Сергей с трудом сдерживает желание передернуть плечами. Олег не должен на него так смотреть — строго, с неодобрением, — не имеет, блядь, никакого права. Проебал это право лет семь так назад, а то и раньше. Тянет ощетиниться, съязвить в ответ, защититься. — Какой бы расклад ни вошел у меня в привычку, тебя это не касается, — медленно цедит он, не торопясь присаживаться на свободный стул. — Но ты прав: пара вопросов у меня есть. Какого черта я проснулся здесь? Мне всегда казалось, ты не из тех, кто затаскивает пьяных людей к себе в постель. Олег даже в лице не меняется, только сильнее поджимает губы. — А мне казалось, у тебя достаточно мозгов, чтобы не мешать наркоту с алкоголем. Но вчера мне с твоего номера позвонил бармен, сказал, что тебе плохо, и спросил, могу ли я забрать тебя по-тихому, без скорой к дверям бара, — Олег сверлит взглядом кружку, растирает большим пальцем выпуклый рисунок мультяшной собаки. — Я приехал и отвез тебя сначала к знакомому медбрату, потом к себе, потому что назвать свой адрес ты был не в состоянии. Сергей судорожно выдыхает. Обрывки вчерашних воспоминаний мелькают перед глазами яркими, болезненными вспышками. Блядь. Он помнит, как после презентации «Вместе 2.0» вернулся в пустой офис. Как было паршиво, паскудно, невыносимо. Это был один из очень плохих его дней — тех самых, когда хочется вскрыться, лишь бы прекратить эту пытку, по ошибке названную жизнью. Как он титаническими усилиями заставил себя подняться с дивана и выйти на улицу, пока парализующее ощущение собственной никчемности не сделало его окончательно беспомощным, — Сергей тоже помнит. Как ездил по Питеру, потом бросил машину на Ваське и поплелся пешком. Неподалеку от Нарвской понял, что ноги несут его в сторону детдома, психанул и свернул к Фрунзенской, долго шел дворами, затем, кажется, решил найти какой-нибудь бар. А может, сперва набрел на такой и только после понял, что хочет надраться, — черт его знает. Что было дальше — четко не помнит. Но внутренний голос подсказывает, что Олег сказал правду: он не просто выпил, а еще что-то принял сверху. Видимо, обзавелся дрянью прямо там, потому что с собой у Сергея наркоты точно не было. Поэтому никто и не вызвал скорую прямо в бар. Сергей тяжело опускается на стул и сдавливает пальцами переносицу, зажмуривается. Господи, как же все это погано. О чем он только думал? И какого черта до сих пор не убрал Олега из контактов экстренного вызова? Идиот. Он выуживает из кармана пиджака телефон, снимает блокировку и смотрит историю вызовов: из последних — непринятый исходящий Марго и принятый Олегу. Ну конечно, российский номер Марго уже почти год как недоступен, а новый, американский Сергей все еще не забил в экстренные. — Спасибо, что забрал меня, — растерянно давит он из себя больше не из благодарности, а чтобы хоть как-то нарушить гнетущую тишину. Тот коротко кивает и отпивает из своей кружки. Нет, Олег ничего не проебывал, напоминает себе Сергей, это все его личная заслуга. Он сжимает подрагивающими пальцами вилку и край тарелки, безотрывно смотрит на румяный омлет и пытается подавить в себе порыв сорваться в объяснения, почему вообще не удалил к херам Олегов номер еще семь лет назад. Если бы Олег спросил, он соврал бы, что тупо не стал заморачиваться, забыл, синхронизация контактов, все дела. На деле же — не смог. И все те фотки, видеозаписи тоже снести не смог. Его хватило лишь на то, чтоб перебросить их с компа на флешку. Омлет пахнет хорошо, но, когда Сергей подносит вилку ко рту, к горлу подкатывает тошнотворный ком. Отвратительно. Как же отвратительно он себя чувствует. — А тот медбрат, — вскидывается Сергей, — он меня не узнал? Олег поднимает на него хмурый взгляд. — Без понятия. Может, и узнал, но Толик не из трепливых, к нему и посерьезнее людей привозят. Сергей проглатывает вопрос, откуда у Олега такие знакомые. В конце концов, какая ему теперь разница? Главное — желтушники не прознают о случившемся и не раздуют скандал о новом срыве восходящей IT-звезды Питера. Они с Марго ужасно долго восстанавливали его репутацию после прошлого раза. Он делает пару глотков несладкого кофе, тошнота отпускает, но не настолько, чтобы полноценно позавтракать, поэтому Сергей выжидает с несколько минут, снова отпивает из кружки и встает из-за стола. — Мне пора, — как можно увереннее говорит он и едва не сбивается с мысли, когда Олег поднимается следом. — Спасибо за завтрак и… В общем, спасибо. Олег снова молча кивает и провожает его в прихожую. Ничего не спрашивает, не задерживает — Сергей тому искренне благодарен. Взгляд цепляется за обитую искусственной кожей, жутко подранную дверь. Вероятно, раньше в этой квартире держали кошку, которая точила когти обо все подряд — от обоев до мебели. Сергей внутренне содрогается. В такой халупе просто нельзя жить. Неужели Олег не мог снять что-нибудь поприличнее? Сколько вообще платят за беготню по горячим точкам? Он не знает, но ясно одно: от хорошей жизни в эти «хоромы» никто в здравом уме не въедет. Сергей смотрит на отошедший от пола плинтус и невольно переводит взгляд на свои туфли от Scarpe di Bianco. — Я могу как-нибудь тебя отблагодарить? — толком не подумав, предлагает он. — У тебя все нормально? Может, нужны деньги? Сергей тут же мысленно кривится, понимая, как убого сформулирована мысль. Если Олега подобное предложение и оскорбляет, виду тот не показывает. — Нет, — Олег спокойно качает головой, — все в порядке, деньги мне не нужны. Сергей не может отделаться от мысли, что едкое «От тебя» тот просто умалчивает. Что ж. Справедливо. Тишина повисает в прихожей чем-то тяжелым и неестественным. Сергей крепче прижимает к себе пиджак — что положено говорить в таких ситуациях? Как часто нормальные люди в принципе вляпываются в подобное? Не стоило заглядывать в кухню, нужно было незаметно уйти из квартиры, и все. Сергей не успевает вызвать лифт: Олег вдруг выходит на лестничную площадку. — Слушай, а у тебя-то… — Олег ловит его удивленный взгляд и замолкает на полуслове, чуть отступает, скрещивает руки на груди. — У тебя все нормально? Сергей растерянно моргает и опускает руку, так и не нажав на кнопку вызова. Серьезно? И какой ответ Олег надеется услышать? Что Сергей сейчас прямо на лестничной клетке начнет выворачивать перед тем душу и рассказывать, как сильно он испоганил свою жизнь? Они сожгли все мосты и не виделись хренову кучу лет, а теперь Сергей охотно поплачется тому в жилетку? Так это, по мнению Олега, должно происходить? Уголки губ подрагивают в ухмылке. Сергей глушит истеричный смешок и произносит как можно ровнее: — Все хорошо, Олег. Рад был повидаться.

***

Длиннющий деревянный стол перетащили поближе к мангалу, вокруг расставили лавки, стулья, табуреты — Юра прикатил огромный пень и уселся на тот по-турецки. Юра с Игорем следят за мясом, девчонки пытаются сообразить что-то наподобие салата, остальные вроде как накрывают на стол, но на деле абсолютно все бухают, ржут и постоянно друг на друга отвлекаются. Разве что Игорь пьет меньше всех и действительно следит за мясом. Сережа смотрит на происходящее с непониманием и едва сдерживаемым раздражением, давится отвратительно горьким «Арсенальным», потому что «Че не пьешь, Разумовский? Не, ну сдали же, эта срань позади, пей давай, че ты, ну». Часть ребят уходит после девятого в колледжи, и Людка со Светкой решили вдруг, что нужно собраться всем классом и отметить окончание учебного года — так сказать, последний раз гульнуть прежним составом. Местом сбора выбрали дачу Юры в Сестрорецке. То, что это не просто последний, но и первый раз, когда они собираются такой компанией, видимо, никого не волнует. Как и то, что Людка это затеяла исключительно ради Ванька, к которому весь год пыталась подкатить. Сережа почти ни с кем из одноклассников не общается, но сегодня все делают вид, что они — настоящие «кореша», «братаны», даже к нему лезут с бессмысленными разговорами и призывами выпить за то или за это. Его от такого парада лицемерия мутит. Ну, и от влитого в себя ужасного пива, разумеется. Олегу явно весело. От этого еще паршивее и досадно, что ли. Сережа ведь предлагал забить и пойти погулять куда-нибудь вдвоем. Олег не то чтоб категорично отказался, но было видно, что тот очень хочет поехать к Юре на дачу. Не просто сам, а вместе с ним, и это подкупило, Сережа согласился. А сейчас, сидя за столом среди бухих людей, от которых ему ничего не нужно и которые его всю школьную жизнь либо не замечали, либо гнобили, он откровенно жалеет, что приехал. — Смотрите, что нашла! — выбежавшая из летней кухни Карина победоносно вскидывает руку с акустической гитарой. — Олеж, — она глупо хихикает и разворачивается к Олегу, будто только сейчас того заметила, а не шла к этой части стола целенаправленно, — а ты ж умеешь вроде, да? — улыбается заискивающе, сладко и, дождавшись «ага», чуть на месте не подпрыгивает от радости. Сереже хочется ей волосы повыдирать. — Сыграешь нам? — затем оборачивается к остальным и подначивает: — Пусть сыграет, да, ребят? Ребята, конечно, инициативу поддерживают. Большинство так надрались, что впрягутся буквально во все. Сережа до боли впивается ногтями в ладони, когда Карина утягивает Олега от него в сторону освободившегося пня. — Здесь будет удобнее, — мурлычет она и устраивается на табурете рядом. Олег смеется в ответ на реплику Санька, которую Сережа толком не слышит, садится удобнее, закидывает одну ногу на колено и берет на пробу пару аккордов. Тот играет не мастерски, но сносно, Сереже нравится, особенно когда Олег поет — хотя к многим выбранным песням у Сережи большие вопросы. Почти всегда Олег играет только для него одного, иногда — во дворах или на набережной — к тому присоединяются незнакомые ребята, и в этом тоже есть свое очарование, хотя Сережа, конечно, больше любит, когда они одни. По настойчивым просьбам Карины и Светки Олег поет «Бесконечность» Земфиры. Сереже нравится эта песня — в исполнении Олега, — но вокруг одноклассники, а Карина, Света и Леля, вообще, откровенно пялятся на Олега. Сережу тянет встать из-за стола и свалить подальше. Пойти в лес и заблудиться нахрен, чтобы Олег отправился за ним, пытался найти, переживал. Обычно Олег во время игры на гитаре то и дело смотрит на Сережу, словно говоря: «Я играю не только для себя, слушай, это для нас». Сопливая и сентиментальная мысль, Сережа всегда от нее отмахивается, но сейчас ему никак не удается поймать Олегов взгляд, и это ощущается как настоящая потеря. Песня наконец заканчивается, девчонки одобрительно ахают-охают, Карина уговаривает сыграть что-нибудь еще. Пиво все еще мерзкое на вкус, но, когда Карина, кокетливо улыбаясь, подается вперед, несет какую-то ересь про концерт Земфиры и якобы невзначай кладет ладонь Олегу на колено, Сережа допивает остатки в пластиковом стаканчике залпом и отворачивается. По левую руку Санек с Митей делятся опытом путешествий автостопом. Все лучше, чем наблюдать за тем, как девчонки липнут к Олегу. Сережа обреченно прикрывает глаза. Не дай бог, еще спалится — и что тогда? Конец дружбе, конец всему. У него, кроме Олега, ни одной родной души нет. А если б и были — потерять Олега Сережа не рискнет ни при каких обстоятельствах. — Че грустный такой, Серег? — Митя улыбается едва ли не сочувствующе. — Это потому что стакан у него пустой! — вклинивается из-за спины Юра, открывает еще одну полторашку «Арсенального» и наливает Сереже. Он чуть поворачивает голову и встречается глазами с Олегом. Тот перестает улыбаться, смотрит с намеком на беспокойство, вроде даже порывается встать с чертового пня, но Карина сыпет идиотскими вопросами и едва ли не силой Олега на месте не удерживает. Сережа тоскливо хмыкает и пьет из своего стаканчика. Дебильная дача, дебильные одноклассники. И Олег, который, кажется, и рад вниманию облепивших со всех сторон девиц, тоже… Сережа делает еще глоток. Как же хочется оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Когда его выворачивает над огромным ведром у сарая, Сережа жалеет не только, что поперся в ебаный Сестрорецк, но и о том, что в принципе появился на свет. Так плохо ему не было никогда. Олег стоит рядом с ним на коленях — одна рука крепко обхватила за плечи, не давая Сереже свалиться на землю, а вторая держит длинные волосы. Резинку Сережа где-то просрал. Эта пытка длится целую вечность, и, когда Сережу наконец чуть отпускает, он обессиленно заваливается на Олега и стонет в голос. — Серый, ну какого черта? — вздыхает Олег и осторожно проводит прохладными пальцами ему по лицу, убирает взмокшие пряди со лба. — Ты на кой столько выпил? Сереже слишком паршиво, чтобы притворяться и строить из себя не пойми что — он непроизвольно тянется вслед за мимолетной лаской, льнет к ладони, желая растянуть прикосновение. Олег руку не убирает, гладит по голове. Сережа жмурится. Хоть что-то приятное за чертов день. Хотя было еще приятно трястись вместе час в электричке — бок о бок, коленом к колену, — а потом и вовсе задремать у Олега на плече. — Пойдем, надо устроить тебя в доме. Олег предпринимает попытку подняться, но Сережа отчаянно цепляется тому за футболку. — Не хочу туда, — он едва не хнычет. — Не хочу к ним, не хочу никого из них видеть! Оставь меня тут. Олег с тревогой заглядывает ему в лицо. — Тебе здесь так сильно не понравилось? — спрашивает грустно. — Отвратительно, — зло выплевывает Сережа. Его прорывает: — Что тут может вообще понравиться? Долбаный цирк! Ненавижу каждого из них — мерзкие и лицемерные. И Карину эту твою, и подружек ее!.. Олег удивленно вскидывает брови. — Да не моя она. Ты ж знаешь, я с ней не… — Твоя, не твоя — какая разница? Один хер все время возле тебя вертится. — Ну, вертится, — Олег криво улыбается, — и что? Сережа задыхается от возмущения. — Как это что? Она же постоянно так и новори… норо… — Сережа морщится, проклиная непослушный язык, и садится ровнее, сосредотачивается. — Она пытается тебя подальше от меня оттащить, из кожи вон прям лезет. И у нее, между прочим, неплохо получается, — он обвиняюще тычет тому пальцем в грудь. — Мы за целый день с тобой толком и не общались. — Не, ну так-то да, — Олег растерянно взъерошивает себе волосы на затылке, — но это ведь разово, а не на постоянку. Мы ж компанией редко тусим. Ты, вон, с Колей о чем-то болтал, а меня парни потащили охотничий инвентарь Юркиного отца заценить, — Олег смотрит так, будто это должно что-то объяснить, и пожимает плечами. А затем добавляет тише: — Я думал, тебе нормально. — Мне не нормально, — чеканит Сережа и до боли сжимает челюсти. Ну почему Олег не понимает? Пальцы непроизвольно комкают ткань штанов. — Коля впаривал мне какой-то бред про свои соревы по боксу и так дружелюбно уговаривал меня с ним выпить, что мне казалось, он врежет, если я откажусь, — голос звенит от обиды. Сережа закусывает дрогнувшую губу и повторяет: — Мне здесь не нормально, Олег. Мне противно. И то, что ты меня бросил среди этих… А сам весь день зависаешь с другими… Горло перехватывает спазмом, изнутри накатывает истерика. Сережа зажмуривается и дергает головой, словно пытаясь сбросить туго затягивающиеся вокруг него эмоции. — Тише, тише, — Олег успокаивающе кладет руку на плечо, заземляет. — Ну, ты чего? Я понял. Прости. Уедем, как только будешь в состоянии, обещаю. Сквозь пелену навернувшихся на глаза слез Сережа ловит Олегов взгляд и слабо улыбается в ответ. А потом едва успевает повернуться к ведру — вторая волна накрывает стремительно и жестко, Сережу выворачивает похлеще, чем пару минут до этого.