Острие скальпеля

Все началось с нашего переезда. Причем с несильно удачного. Отец ушел от нас шесть лет назад и спустя три вагона бумажной волокиты, несколько сотен потраченных маминых нервов и нескольких заседаний суда, нам пришлось переехать. Переехать в другой город. Тогда мне было лишь девять, а Алисе — шесть. Я тогда ещё не смыслил во всех этих делах, а когда папа перестал появляться дома, лишь нахмурил бровки. На вопрос, который я задавал маме ежедневно, она отвечала: " папы больше нет». Других ответов я не услышал и спустя месяц расспросов. Алису же это по-моему и вовсе в тот момент не волновало, она была ещё совсем ребёнком. Переехали мы в ветхую пятиэтажку в одном из спальных районов Питербурга. Квартира была значительно меньше по сравнению с прошлой. Всего несколько комнат, в одной из которых мы с Алисой и ютились. И если раньше мы жили в разных комнатах, и ее не волновали мои игрушки, теперь же она серьезно увлеклась моей армией солдатиков и паркингом из цветных машин. Куклы перестали быть ей интересны, а про игрушечных пони с роскошной гривой она и вовсе забыла. Сначала я пытался отвоевать свои безделушки, ведя холодную войну, и даже объявлял маме байкот, на что она лишь безразлично махала рукой, мол, сами разбирайтесь, но вскоре, спустя год, я забросил это дело. Мне исполнилось тогда целых десять лет, и я был, по моему мнению, самый взрослый из всех. Начал всерьёз увлекаться чтением, лишь изредка вздыхая, когда Алиса вела войну меж моих солдат. К одиннадцати годам я прочитал все сказки и былины с нашего детского стеллажа и начал упрашивать маму дать мне что-нибудь из ее шкафа. Тогда мама долго отпиралась и спустя несколько истерик достала мне заветную награду, коей являлся пузатый сборник Чехова. Алиса моей радости не разделяла и называла заучкой, частенько пряча мои книжки. К концу пятого класса я перешёл по словам мамы на тяжёлую артиллерию, тогда в моем личном шкафу начал появляться Гоголь и пару иностранных писателей, в то время как Алиса через силу пропускала через себя школьную литературу. К концу восьмого, когда Алиса была уже более разумным подобием человека, а я всё ещё прятался в своем книжном мирке, мы начали изучать город. Да, именно так, за шесть лет проживания в именитом Питербурге мы знали лишь дорогу от школы до дома и нескольких супермаркетов по близости. С начала лета мы начали выбираться в центр, исследуя каждую улицу и каждый неприметный поворот. Однажды мы наткнулись на зелёный парк с велосипедными дорожками и живым забором из подстриженных кустов. В нем собирались все мамы города с колясками, становясь настоящим препятствием для велосипедистов и редких ребят на досках с колесами. Может быть, ничего в нашей жизни не происходило случайно, и мы оказались в парке по велению судьбы. Невидимые нити тянули нас в городской парк, сплетаясь в гордиев узел. — У Бога на все есть план, — уверяла нас бабушка, когда мы сидели на кухне в старой квартире. Бабушка умерла еще до нашего переезда, но я хорошо помнил ее пронзительные глаза и холодные руки. — Никогда не знаешь, какая роль тебе отведена. Никогда не знаешь свое предназначение. Наши жизни соприкасаются с другими жизнями, и мы не знаем, какой след оставляем в людях. В Бога я перестал верить тогда, когда перестал верить в Деда Мороза. Это не мешало мне слушать бабушку с волнительным трепетом. Я всегда пытался понять, в чем состоит мое предназначение. Что я мог дать миру, и что мир мог дать мне? Как только я научился писать, я стал придумывать истории, чтобы, соприкасаясь с чужими жизнями через строки, давать надежду. После смерти бабушки мама заплакала только раз — когда горстка сырой земли из чьей-то ладони упала на крышку гроба. Тогда я и решил, что любому из нас нужна надежда. Я мог сотворить вымышленные миры, в которых не было смерти и горя. В тот день, когда мы оказались в парке, мама устроила травлю тараканов и выгнала нас на прогулку. С детства мы напоминали сорняки: нас можно было топтать, рвать и прятать в тени, но мы все равно росли с неистовой жаждой жизни, и чем яростнее нас топтали, тем сильнее мы разрастались, отвоевывая себе все больше места в жизни, но не в мамином сердце. Если мы не оправдывали ожиданий, мама прибегала к тому, что умела лучше всего: она игнорировала нас, не замечала, словно мы — набор неудачных генов, а не люди с душой и сердцем. — Чепуха, — говорила мама, обводя губы карандашом цвета бордо. — Никакой души нет. Ни у меня, ни у вас. — чуть подумав, она зашла карандашом за контур, чтобы губы казались больше. — Вот вырастите и поймете. Душа не принесет вам денег, только страдания и боль. Так что… — Мама потрепала меня по волосам, не отрывая взгляда от отражения в зеркале. — Мой дорогой мальчик, если считаешь, что у тебя есть душа, избавься от нее как можно скорее, пока не натворил дел. В подобном тоне она отвечала на мои мечты стать великим писателем. — Мой дорогой мальчик, — заговаривала она заготовленными фразами. Я беззвучно шевелил губами, мысленно повторяя каждое слово. Мы говорили в унисон, но, если она замечала мои кривляния, я получал подзатыльник. — Все писатели — несчастные бедняки. Либо пьяницы, либо бедняки, понимаешь? А порой и всё сразу. Моя задача — научить тебя здраво смотреть на жизнь. Подумай о чем-нибудь более реальном. Я понятия не имел, какие вещи можно отнести к более реальным, а какие — к детским глупостям, поэтому мама каждый раз выходила из разговора победителем. День, когда она решила устроить вражду с тараканами, выдался особенно солнечным даже для южного городка. Я шел по краю велосипедной дорожки. При полуденной жаре парк с неброским памятником жертвам войны казался вымершим. Памятник на пьедестале, потемневший и загаженный голубями, выглядел черной тенью, и мне чудилось, будто раскаленный воздух над ним дрожал, поднимаясь от нагретого асфальта. Всё замерло. Грунтовая дорожка через несколько километров сменялась землей. Поваленные сучья деревьев преграждали путь: велосипедисты появлялись здесь редко. Колеса тонули в грязи или буксовали в сухой траве, прораставшей по бокам от вытоптанной колеи. Узкая тропинка выходила к обрыву, обрамленному полем. Сюда часто приходили школьники, чтобы выпить пива или побыть наедине с собой. Мы натыкались на пустые бутылки, окурки, разбросанные в грязи, и целлофановые пакеты. На этом пустыре я выкурил первую в жизни сигарету, позорно подавившись дымом на глазах у всех. Мы брели по обе стороны от колеи, глядя под ноги и играли в слова. Ветви деревьев укрывали нас от солнца. Кожа до сих пор не привыкла к солнечным лучам. Она будто отторгала их: загар, не успев появиться на бледной коже, тут же слезал. Рубашку, заляпанную мороженым, пришлось снять и повязать на бедра, чтобы спрятать пятно. Я остался в футболке. Когда нам надоела словесная перепалка, Алиса остановилась и уперлась руками в бока. Я знал это настроение Алисы, граничащее между настоящей скукой и пустыми капризами, и всячески старался его избегать. — Отстойное лето! — Бывало и хуже… — Это ты про то лето, когда я сломала руку? Да уж… И все равно скучно. Мне здесь не нравится. — Может быть, тебе стоит стать немного добрее и хотя бы иногда разговаривать с одноклассниками, — беззлобно отозвался я, срывая сухую травинку. — Фигня, они все тупые. Сам-то чем лучше, заучка? Спорить было бессмысленно. Я путешествовал, не выходя из комнаты. Стопки книг едва ли не заменили мебель у меня в спальне. Я ничего не умел делать так хорошо, как читать. Я гулял вместе с Диккенсом по узким, черным от копоти улочкам Лондона, блуждал в темном лесу с Вильгельмом и Якобом, отыскивая хлебные крошки. Однажды я потерпел кораблекрушение с Дефо и выживал на острове вместе с Голдингом, дрожа при виде отвратительной свиной головы. Я проживал несколько жизней одновременно: я умирал и снова воскресал, пока другие гоняли мяч на стадионе и курили за школой, пробуя первый дым на вкус. — Ничем. Только я не ною об этом на каждом шагу. Может, по фисташковому мороженому? Мне не хотелось говорить о том, что мы не вписывались в маленький мирок столичного города. Я верил: если не разговаривать об этом, все само собой когда-нибудь образуется, и мир примет нас со всеми вытравлен‍ными-невытравленными тараканами. — Ты уже съел две порции! Скоро и километра не пробежишь. — Алиса улыбнулась и протянула руку, пытаясь схватить меня за щеку. На самом деле я был все таким же худощавым, как и в детстве, но Алиса любила приписывать мне несуществующие изъяны. Я увернулся и едва не зацепился за корень, торчащий из-под земли. Поднял голову и увидел скейт, мелькнувший между деревьев, как тень. Тропинка, ведущая к обрыву, резко поворачивала вправо. Обычно велосипедисты и скейтбордисты возвращались в парк, как только специальная дорожка сменялась землей. Я оттолкнул Алису в траву и тут же почувствовал тупую боль в левом боку. В глазах потемнело, а небо растеклось синей кляксой: теперь оно висело у меня перед носом. Я быстро моргнул, пытаясь привыкнуть к такому раскладу постарался сделать шаг. Только тогда я понял, что небо никуда не делось. Я упал в траву. Коснулся локтя и стиснул зубы от боли: на пальцах осталась кровь. Несмотря на то, что рубашка оставалась повязанной на бедрах, из-за моего падения она была уничтожена грязью. Я представлял реакцию мамы: она молча вздернет тонкую бровь и попросит меня кинуть рубашку в стиральную машинку. Чем спокойнее будет тон, тем злее будет мама. — Совсем рехнулся? — услышал я у себя над головой. Звонкий голос, проникая сквозь кожу, передавался по нервным импульсам прямо в мозг. — Чего под колеса бросаешься? Жить надоело? —Голос не переставал задавать вопросы, а я все еще глядел в небо, иногда погружаясь в темноту от медленного моргания. — Ничего страшного, — наконец услышал я Алису. — Это его пятнадцатая попытка свести счеты с жизнью. На этот раз почти получилось! — Эй! — возмутился я, но собственный голос получился чужим и далеким. — Всё-таки шестнадцатая? Я хотел было напомнить, что несколько секунд назад героически спас жизнь Алисы, и теперь мне как минимум полагалась двойная порция фисташкового мороженого, а не язвительные шутки, которые вовсе не подходили моему новому облику героя. — Тогда нужно было прыгать с обрыва, — заключил незнакомый голос. — Так надежнее, да и моя доска теперь в грязи. Кажется, колесо заело. «Вот говнюк», — мысленно сказал я, но вместо этого произнес вслух только: — Я все еще жив. И все слышу. Руки, появившиеся из воздуха, рывком подняли меня. Перед глазами зарябило. — Тогда тебе придется перестать изображать мертвого и встать. — Руки придержали меня от падения, и я, убедившись, что твердо стою на ногах, сделал шаг в сторону от незнакомца. Я мельком взглянул на него. Голубые глаза привлекали внимание: они ярко выделялись на фоне загорелой кожи. Виновник аварии отряхивал грязь с футболки. Судя по всему, он не пострадал. — Больно? Извини. Ты сам виноват, что выскочил мне навстречу. — Мало похоже на извинение. Незнакомец усмехнулся. Я почти не смотрел на него, считая, что наше знакомство сейчас закончится. Ни к чему запоминать внешность того, кто не станет нам другом. —Меня, кстати, Алиса зовут. — Она улыбнулась незнакомцу. Голос Алисы, насквозь пропитанный неприкрытым детским кокетством, вызвал во мне доселе незнакомое чувство. Я понял только потом, что не злоба заставила меня сжать кулаки, а ревность — ядовитая, колючая, горькая. Как травяная настойка от кашля, но в десять раз противнее. Ревность отравила воздух, напитала его горечью и сделала густым, как кисель. Я привык, что мы делили мир на двоих; для посторонних дверь в него была заперта. Боль медленно подкрадывалась ко мне. Я заметил на себе насмешливый взгляд незнакомца и неловко почесал нос. —Назовешь свое имя? Или мне придется угадывать? Я не ответил, но вспомнил слова бабушки. Сейчас жизни двух незнакомых людей схлестнулись довольно грубо. Свидетельством пересечения были раны на моих коленках. — Мой герой и защитник, — сказала Алиса кокетливым голосом, и я бросил на нее недовольный взгляд. — У защитника есть имя? Я посмотрел на незнакомца с зарождающимся любопытством. Разве кому-то есть дело до моего имени? Он изучал меня взглядом. Как только уголки его рта приподнялись в улыбке, я опустил глаза. —Антон. — Я прервал их разговор, который опасно приближался к черте «флирт». — Я не герой, и у меня есть имя.

* * *

С тех пор общение между нами зародилось. Мы обменялись номерами в тот же день, в тот же день я и узнал его имя. Эд. Для меня было странным заводить знакомства, точнее непривычно. Как я уже упоминал, я любил забываться в книгах, из-за этого в школе товарищей у меня было немного. У меня просто не было времени на знакомства, серьезно, что может быть интереснее новой прочитанной главы на перемене меж уроков? Разговоры с одноклассниками, серьезно? Нет, спасибо, я лучше ещё немного почитаю. В тот день я ещё не знал, чем обернется эта встреча в парке. Дружбой? Мимолётным общением? Влюбленностью? Отношениями…?