Снимать черное

      — Ты все же пришла, — Ран смотрит насмешливо-удивленно, словно бы не ожидал ее здесь увидеть, но кому, как не ей, знать, что он отлично притворяется.       — Разве я могла проигнорировать твое приглашение? — Като улыбается фальшиво, покрепче сжимая прохладный бокал — пузырьки в шампанском лопаются, как и ее терпение.       Она делает маленький глоток — кислое.       — Не нравится? — с любопытством интересуется Хайтани, наблюдая за ее реакцией. — Помнится, оно было твоим любимым.       Ты тоже, — едва не срывается с языка. — Был.       Опасно — ни тягучая, медленная музыка, ни тихие разговоры гостей не заглушили бы этого возгласа — они и так в центре внимания почти всего зала.       — Много воды утекло, — уклончиво отвечает Като. — Мои вкусы изменились.       — Что предпочитаешь теперь? — в его глазах загораются пляшущие искорки, свидетельствующие о том, что он издевается.       Провоцирует.       Она могла бы поклясться — вместо «что» там должно быть «кого», но Ран никогда о таком не спросит.       Хотя бы потому, что точно знает ответ.       Гори оно все, — она гневно прищуривается.       Как они испепеляют друг друга взглядами, замечают все в зале, кроме влюбленных – те обычно ослеплены своими чувствами.       Но ни Ран, ни Като не влюблены. В отличие от их сопровождающих.       Девушка Рана — хорошенькая, словно куколка, вся в светло-праздничном — платье действительно красивое, как обертка; Като с долей сожаления думает, что ей такое не пойдет.       Тревожно цепляться ладошкой за рукав пиджака Рана, комкая ткань, и заглядывать ему в глаза в поисках одобрения — тоже.       — Мне показалось, или вы давно знакомы? — сдержанно спрашивает Инари, ее спутник, как только Ран и его избранница отходят.       Като пожимает плечами, пытаясь сдержать подступающую истерику.       — Какое-то время встречались. Ничего серьезного.       Она делает еще один глоток — на этот раз шампанское на вкус как ложь. Сладкое.

***

      «Ничего серьезного» стоило ей полугодовалой депрессии, расшатанной нервной системы и ненависти к фиолетовому.       Как только Като смогла соображать хоть что-то, она выкинула все вещи этого цвета из квартиры — в мусорное ведро полетели свитера, картины, платья, парочка украшений, даже сиреневый блокнот удостоился той же участи; большая часть — подарки Рана.       Все оттенки аметистового вместе с воспоминаниями были аккуратно сложены в коробку и выброшены в помойку вместе с надеждами. После она отрезала свои длинные волосы — единственное, к чему Ран демонстрировал любовь открыто: часто накручивал пряди на палец, еще чаще — наматывал на кулак.       Дышать стало легче, плечи расправились.       Като смотрела в зеркало на незнакомую ей девушку — и казалось, что все, что связывало ее и Рана, осталось в прошлой жизни. Отражение печально улыбалось в ответ, раздвигая уголки губ, как грустный клоун — фальшиво и неискренне.       Приходилось выжимать из себя положительные эмоции, словно сок из фруктов — двигаться, разговаривать, слушать чужие советы, не забывая кивать головой вежливо. Все вокруг хотели ей добра — а ей хотелось перебить в доме все стеклянное.       Смешно, учитывая то, что она сама ушла. Это Ран должен был кусать локти и страдать — так ей представлялось; но Хайтани, конечно же, все законы жанра беспощадно нарушил.       Глупо было ожидать от него просьб вернуться или хотя бы телефонных звонков рано утром, когда перед рассветом каждый с разбитым сердцем остро чувствует одиночество. У него и сердца-то, наверное, не было — застывшая вода или вовсе кусок гранита вместо чего-то живого и горячего.       — Знаешь, — как-то сказала ему Като, разглядывая Рана, лежащего на кровати в гостиничном номере. – Никакая ты не орхидея.       За окном уже брезжили слабые лучи утреннего солнца, Като сидела на стуле в его рубашке, наброшенной на плечи и курила, стряхивая пепел прямо на ковер — в этом отеле Хайтани разрешалось делать все.       — А кто же? — Ран оторвался от экрана телефона, расплылся в ленивой улыбке. — Удиви меня.       — Непентес, — она выдохнула название плотоядного растения вместе со струйкой дыма. — Кувшинчик-убийца. Он способен переварить не только насекомых, но и крупную добычу: грызунов, жаб и даже птиц. Живое существо, попавшее в его ловушку, обречено.       — Считаешь меня хищником, а себя — добычей? – прямо поинтересовался Ран, откладывая мобильный в сторону.       Като была… Подходящей — вот нужное слово.       Красивой, неглупой, немного похожей на него — только чуть помягче и добрее; она идеально вписалась в его ритм жизни и, что важнее всего — она знала себе цену.       Не опускалась до нелепых истерик, не унижала себя расспросами, не навязывалась с ревностью, не выпрашивала внимания. Ран знал, что она любила его — иначе б ушла, не оглядываясь; и ему нравилось наблюдать, как изящно она балансировала между чувствами к нему и собственной гордостью.       Может, она будет первой, кто не утонет в сладком нектаре непентеса, — подумал он.       — Ты даешь мне все поводы, чтобы считать так.       — Я сплю с тобой, хожу на приемы с тобой, забираю тебя с работы — но тебе недостаточно, правильно я понимаю? — в голосе Рана послышался пробирающий спину холодок.       Чувствуя, что переходит черту — лед под ногами опасно похрустывал под давлением его взгляда — Като хотела бы было отступить, сгладить острые углы смешком или мягкой улыбкой — она всегда так делала.       Но не вышло.       — Все это ничего не значит, — она наклонилась вперед, забыв про сигарету в дрожащих пальцах, — все это ты делаешь, когда сам того хочешь.       — А чего хочешь ты? — перебил ее Ран.       Прежде, чем она открыла рот, чтобы ответить, отвесил ей словесную пощечину:       — Ты знала, с кем связываешься. Можешь довольствоваться тем, что я даю тебе, либо уйти.       Гордость взыграла с удвоенной силой — и пока она боролась со страхом, что сейчас все между ними — пусть и немногое, — закончится; выдохнула жалобно, чувствуя поднимающийся к горлу ком отвращения:       — Я не нужна тебе.       — Мне никто не нужен. Ты — не исключение.       Лед под ногами рассыпался, и она потеряла равновесие.       Нужно было выбирать — в ту самую секунду — куда падать.       Она выбрала себя.

***

      — Вы были хорошими друзьями с Раном, да? — сладко щебечет она, оказываясь рядом с Като возле фуршетного столика.       Пробует своей ножкой, обутой в красивую туфельку, воду — не подозревая, какая она ледяная, до костей пробирающая. Като вот хорошо помнит — она единственная, кто выплыла.       — Мы неплохо ладили.       — Странно, мне показалось, что вас многое связывает. Обычно Ран не проявляет интерес к гостям. Я немного удивилась…       Като даже имени ее не помнит — хотя их представляли в начале вечера. Что-то на «М», вроде бы.       — Расскажите, каким он был раньше, — она мило улыбается. — Мы знакомы всего полгода.       Дочь какого-нибудь бизнесмена или чиновника, — догадывается Като. — Симпатичное личико, большеглазая, нежная-нежная, как цветок, распустившийся ранней весной.       Като могла бы многое рассказать — вряд ли эта девочка захочет ее услышать, но слова рвутся из нее нескончаемым потоком:       Ран любит снимать черное, пока ты варишься в кипятке его прикосновений – жгучих, как кайенский перец, и сладких, как патока; поэтому не смей надевать бежевое или белое — и не вздумай сбрасывать торопливо.       Он сам стянет все плавно, начиная с бретелей бюстгальтера — первая лямка соскользнет с плеча, небрежно поддетая длинными пальцами, вторая последует за ней, беспомощно повиснув в воздухе.       Медленно, очень медленно — он никогда не торопится: ни во время трапезы, ни во время любви. Чем дольше прелюдия, тем сильнее удовольствие — давно выученное, безотказно работающее правило; Ран снимет с тебя черное кружевное — и кожу. Ты будешь стоять перед ним открытая полностью.       Раздетая донага.       В этом так много соблазнительной жуткой прелести — ты отдашь все до последнего, либо вскрикнешь разочарованно, ткнувшись носом в закрытую дверь; Ран никогда не довольствуется малым — после него чувствуешь себя ограбленной.       Каждая встреча — почти искусство, скрытое в темной комнате; изнутри тебя целуют бабочки, когда вы встречаетесь взглядами — кажется, время замирает, а планеты выстраиваются в одну линию.       Но тебе только кажется.       С рассветом все закончится; яркие лучи солнца равнодушно скользнут по припухшим губам и отметинам, все твое тело — в подписях, даже запястья будут пахнуть им — и запах не успеет выветриться к вечеру.       Он назовет тебя своей, но ты не сможешь сказать то же самое — вот что Като выпаливает ей с гадкой, злой улыбкой на лице, бросает в лицо этой девочке вместо содержимого бокала — а жаль, кислое шампанское легко перебило бы горькое послевкусие правды.       Удивительно, но девочка не плачет. И смотрит по-прежнему нежно, с еле заметной жалостью.       — Мираи, — Ран подходит к ним и плавным жестом кладет руку на талию своей избранницы.       Так вот, как ее зовут, — думает Като, прирастая к полу — и ведь не двинуться; кажется, она разом слепнет, глохнет и теряет последние остатки самообладания, потому что следующее, что говорит Ран — это:       — Уже похвасталась новостью о нашей помолвке?       Смотреть не хочется — но Като заставляет себя: на пальце — кольцо, и как она раньше не увидела?..       — Поздравлений не будет? — с жестокостью спрашивает он, заметив ее взгляд. Ножом вскрывает застарелую рану.       — Поздравляю, — кое-как выдавливает она. Собственный голос кажется искусственным. — Вы прекрасная пара.       К счастью, у Рана хватает жалости не добивать ее — он зовет свою невесту пройти к другим гостям, и удаляется первым. Мираи задерживается.       Под воздушным слоем милых улыбок и сладкого щебета виднеется сталь.       — Как видишь, — Мираи, в отличие от Хайтани, никого жалеть не собирается, — я могу сказать то же самое.