Воспитательница Топкапы

Июнь, 1518 год. Невольничий рынок в Манисе.

      В воздухе смешался аромат пряностей из соседней лавки и солёного морского бриза. Послеполуденная жара спала, солнце клонилось к горизонту, поэтому стоять на брусчатке стало чуточку легче. Ноги рабов затекли, руки онемели от цепей, но «рабочий день» не закончится, пока не настанет время Магриба.       Черноволосая девчушка, хрупкая, словно тростинка, со скучающим видом рисовала большим пальцем босой ноги различные завитки на тонком слое песка. Её порванные тапки валялись неподалёку — она скинула их, чтобы размять стопы. Уже полгода прошло с того момента, как бывший хозяин, Саир-эфенди, умер от чахотки, оставив всех своих слуг на произвол судьбы. Маленькую растерянную девочку отдали местному рабовладельцу. К слову, она не особо сопротивлялась, ей некуда было податься. Этот Кемаль-бей был хорошим господином, насколько вообще положительным мог быть человек, торгующий чужими жизнями. Он мыл свой товар — раз в неделю холодной водой, кормил — чёрствым хлебом и стаканом воды в день, давал ночлег — на простыне под открытым небом или в общем шатре во время дождя, но другие не делали даже и половины перечисленного. А ещё мужчина никогда не бил их. В общем, положение было вполне сносным.       Однако наша невольница привыкла к иным условиям. Она была образована, начитана и воспитана, всегда накормлена и одета, этому немало поспособствовал её прежний владелец. На рынке же с каждым днём нарастала опасность оказаться в публичном доме, ведь такая хилая и неприглядная служанка оказалась никому не нужна. До неё доносились слухи, что в ближайшие дни её продадут по более привлекательной для Кемаля цене и наконец избавятся от «лишнего рта».       Сегодняшний день стал для неё особенным с самого утра. Кровь внутри бурлила, ожидая каких-то перемен, а сердце замирало перед каждым проходящим мимо человеком, вскользь бросающим на рабов заинтересованный взгляд. Ей приснился покойный эфенди. Он сидел в своей домашней библиотеке на большой подушке и по обыкновению перебирал пальцами деревянные бусины чёток, слабо бормоча молитву себе под нос. Вдруг старик резко поднял голову и посмотрел на неё выцветшими полуслепыми глазами. — Как услышишь песнь кукушки, возвращайся домой, дочка, — заботливо произнёс тот и вернулся к своему занятию.       Он всегда говорил так, когда отправлял служанку за покупками, чтобы вечером она скорее спешила назад в особняк, в этом не было чего-то необычного. Но этот сон она посчитала знаком свыше, ведь уже полгода ей не снилось ничего. Значит, настало время побега.

Дворец в Манисе.

      Ункяр-калфа Дайе неспешной походкой по саду направлялась к входным дверям дворца. На сегодня она выполнила все поручения госпожи и могла спокойно вернуться в свою комнату, сходить в хамам и отдохнуть после утомляющего дня. В Манисе был период душных ночей, поэтому ей хотелось быстрее снять с себя верхнее платье и платок, который скрывал её лицо во время посещения базара. В мыслях она уже грезила об удобной тахте и чашке прохладного щербета с рахат-лукумом.       Завернув за угол, Дайе-хатун вскрикнула: на дорожке из мелких камней лежала маленькая девочка в обносках, растянувшись поперек тропинки вниз лицом. На шум прибежали стражники, совершающие обход в это время. Незнакомку встряхнули и попытались привести в чувство, она оставалась без сознания, но совершенно точно была жива. Калфа не знала, кем являлась их ночная гостья, поэтому велела страже донести малышку до дверей и передать кому-нибудь внутри.       На входе им попался Сюмбюль-ага, евнух взял ребёнка и понёс к лекарям. Калфа была очень милосердной по своей натуре, а ещё любила порядок во всём, поэтому отправилась следом за ними в лазарет и осталась ждать, пока дитя закончат осматривать, совсем прогнав свою усталость.       Лекарь после получения нескольких акче сообщила, что девочка скорее всего упала и сильно ударилась головой, однако очнётся к завтрашнему утру, тогда можно будет её расспросить. Ага хорошо знал насколько чуткое сердце было у старшей калфы при всей внешней суровости, и чтобы она не беспокоилась, предложил навестить девочку с утра и доложить о ней их госпоже. Дайе рассудила, что это разумно, последний раз взглянула на ребёнка и отправилась к себе.

***

      С восходом солнца женщина уже шла по коридорам в сторону лазарета. Всю ночь она не находила себе места, и не могла понять причину, чем же её так зацепила их неожиданная гостья. В лазарете было прохладно, стены здесь толстые и не нагревались за день. Лежанки пустовали, и только на одной полусидела девочка, с любопытством рассматривая лекаршу, которая с усердием размельчала что-то в ступке. Её переодели в длинную белую рубаху, а на маленьком столике поставили стакан. — Что же тебя так увлекло в нашей целительнице? — негромко спросила калфа, остановившись у прохода.       Девочка вздрогнула и повернула голову. Наконец можно было хорошенько её рассмотреть. Странно, но в потёмках Дайе показалось, что та была ещё совсем ребёнком, сейчас же она видела незрелую девушку. Она была тощей и очень бледной, будто всю свою короткую жизнь не вылезала из каморки. Чёрные смоляные волосы заплетены в спутавшуюся косу, которая доставала до талии. Её большие светлые голубые глаза заглядывали, казалось, в самую душу. — Извините, пожалуйста, — только и пискнула та, со страхом смотря на женщину. — Чего ты извиняешься, дочка, не бойся. Расскажи, что с тобой случилось, откуда ты, как зовут? — Дайе старалась говорить мягко и медленно, но гаремная привычка резко отдавать приказы всё же давала о себе знать, поэтому речь её была прерывистой. — Вы отдадите меня обратно на базар? — с дрожью в голосе произнесла незнакомка. — Так ты значит беженка, — растягивая слова произнесла калфа.       Потом подумала немного и, кивнув сама себе, продолжила: — Послушай, дочка, поступим так: пойдём сейчас к госпоже, ты ей поведаешь свою историю и она решит куда тебя пристроить. — К госпоже? — недоверчиво спросила девушка, смяв одеяло тоненькими пальчиками.       Ункяр-калфа лишь улыбнулась и протянула руку девочке. Отдав лекарю ещё несколько акче, они вышли из лазарета и отправились по тёмным коридорам в жилую часть дворца. Весь путь маленькая гостья озиралась по сторонам, рассматривая интерьеры дворца, но любой шум пугал её и она неосознанно прижималась ближе к Дайе, как пугливый зверёк к матери. Женщина замечала это, мысленно жалея девочку.       Когда они дошли до нужных дверей, калфа остановилась и придержала за локоть спутницу. Её лицо стало серьёзным, а взгляд строгим. — Войдя в покои, опусти голову и не смотри в глаза госпоже, говорить, пока не спросят, нельзя, так ты проявишь уважение. Хафса-султан — мать единственного наследника нашего великого падишаха. Понимаешь перед кем ты сейчас будешь отвечать?       У девушки перехватило дыхание, до этого момента она думала, что случайно забежала в темноте в сад какого-то паши, спутав дорогу, но оказаться во дворце членов правящей династии — такое ей не могло присниться даже в лихорадке. Она вдохнула, медленно кивнула и постаралась успокоиться. — Хорошо, молодец, главное не ври и говори честно, никто не причинит тебе вреда, идём.       С этими словами женщина махнула двум молодым девушкам, стоявшим у резных деревянных дверей. Те коротко постучали и, после быстрого разрешения, отворили двери.       Покои поражали своей красотой, таких искусно обставленных комнат гостья не видела даже в доме, где служила. Просторное светлое помещение, устланное коврами, хотелось разглядывать часами. Напротив входа располагался камин с кушеткой перед ним, слева под окнами стояла тахта и столик с разбросанными вокруг подушками. Девушка залюбовалась росписью на стенах, которая аккуратно обрамляла углубления с шкафами и полками. — Ах, Дайе, это ты, — донеслось справа, и калфа быстро присела в лёгком поклоне, склонив голову. Незнакомка повторила за ней, но любопытство взяло верх, и она украдкой посмотрела в направлении звука.       Широкая резная арка разделяла покои на части. За ней находилась кровать с балдахином, рядом маленький столик с кувшином. В дальнем углу стояло высокое зеркало в серебряной раме и стул с мягкой вышитой подушкой. Когда же девушка перевела взгляд на ширму, закрывающую всю левую часть пространства комнатки, из-за неё вышла статная женщина.       На ней было бордовое платье и кафтан вышитый серебряными нитями, которые волшебно переливались в солнечных лучах. Тёмные волосы лёгкими волнами ниспадали по плечам. Она была грациозна, вся роскошь убранства покоев меркла перед этой женщиной. Хафса-султан плавно прошла мимо них к тахте, присела и жестом показала, что готова слушать. — Госпожа, я бы не стала беспокоить Вас так рано, но появился вопрос, который не может решаться без Вашего позволения, — Дайе выпрямилась, подходя ближе к подушкам перед тахтой. — Девушка, которая прячется сзади тебя, и есть этот вопрос, Дайе? — голос султанши был мелодичным, ласкающим слух, и вместе с этим жёстким. — Да, Хафса-султан. Этой ночью я наткнулась на неё в саду, когда возвращалась с рынка, она была без сознания. Мы с Сюмбюлем отнесли её к лекарю, а утром я решила показать её Вам. — В саду? — султанша слегка нахмурилась. — Что же, подойди ближе и расскажи, как тебе удалось попасть в дворцовый сад, незнакомка.       Калфа обернулась и кивнула головой в сторону госпожи. Девушка мелкими шажками приблизилась к подушкам и приподняла голову, ещё немного стесняясь смотреть в глаза. Теперь она могла полностью увидеть мать единственного шехзаде. Султанша была уже немолода, но красота не покинула её. Черты лица были приятными, особенно выделялись высокие скулы. Бордовый цвет платья оттенял тёплые карие глаза. Её действительно хотелось называть госпожой и кланяться в пол. — Госпожа, прошу простить меня, в темноте я совершенно заблудилась и не могла понять насколько далеко убежала от невольничьего рынка, — девушка ожидала реакции на свои слова, но её никто не перебил, все ждали продолжения.       Она сглотнула и начала свой рассказ: — Я черкешенка, но семьи своей не помню. С малых лет прислуживала в доме богатого эфенди, а после его смерти полгода назад попала на невольничий рынок, где никому до сих пор не приглянулась. Нас там не кормили и били, а тех, кого долго не хотели покупать, отдавали в распутные дома, — на этом моменте голос девушки дрогнул и она всхлипнула, уставившись в пол. Она не понимала зачем начала привирать, ведь этого совершенно не требовалось, наверное, страх перед участью распутницы победил здравый смысл. — Вчера я услышала, что хотят отдать и меня, поэтому решила бежать. Я очень устала, стемнело и дорога привела меня к стене. Я нашла дыру в кладке и пролезла. Честно, у меня и в мыслях не было ничего плохого, просто хотелось отдохнуть, я очень ослабла, а дальше в глазах стало темно, это всё, что помню.       Девушка часто дышала, пытаясь не расплакаться, она не знала, как её рассказ воспримет госпожа. Больше всего она боялась опять оказаться на рынке, где её сначала изобьют за побег, а потом отдадут… Нет, она запретила себе даже думать об этом, она сбежала и это главное. — Черкешенка, так ты родом из моих земель, — с улыбкой произнесла Хафса-султан, — говоришь, прислуживала в доме, значит, язык знаешь хорошо, что ещё ты умеешь? — Меня обучили счёту, чтению и письму. Я ходила за продуктами на рынок, госпожа. И помогала Саиру-эфенди, моему бывшему господину, носила свитки и книги из библиотеки, он был стар и часто не мог разобрать написанное, — голос выровнялся, став более приятным, она перестала всхлипывать и дрожать, воспоминания о доме согрели сердце и придали уверенности. — Какое имя тебе дал покойный эфенди? — спросила Дайе-хатун, заметив, что девушка ещё ни разу его не произнесла. — Тахия, другого имени я не получала, — с грустью ответила та. — Дайе, какое необычное имя досталось этой девушке, тот эфенди был хорошим выдумщиком, — переведя взгляд обратно на Тахию, султанша пояснила ей, — Тахия означает «подарок», сама судьба, кажется, подарила нам тебя, заведя во дворцовый сад. Скажи, раз умеешь считать, сколько тебе лет? — Пятнадцать, султанша, если верить словам кухарки, которая растила меня, как родную дочь, — без промедления ответила Тахия.       Хафса-султан внимательно осмотрела девушку с ног до головы и сложила руки в замок на коленях. Бывшая рабыня скорее походила на девочку из-за своей неестественной худобы, но средний рост выдавал в ней истинный возраст. Быстро перебрав все возможные варианты, во взгляде султанши появились уверенность и решительность. — Дайе, я думаю из неё получится хорошая калфа, которая будет верна нам во дворце Истанбула, когда мой шехзаде взойдёт на престол. Она уже неплохо обучена, смышлёная, и не так мала, как кажется. Теперь Тахия под твоим личным присмотром, научи её всему необходимому! — произнесла женщина с интонацией не терпящей возражений. — Она сильна духом, иншаллах, приспособится к гарему, — с надеждой в голосе сказала госпожа. — Конечно, как прикажете, султанша, — с лёгким кивком головы произнесла калфа.       Сердце Тахии будто замерло. Она остаётся во дворце! И не простой служанкой, а возможно в скором времени приближённой калфой матери будущего султана Османской Империи. Сбежав вчера с рынка, она и подумать не могла, где окажется сегодня с утра. Её переполняли разные чувства, но больше всего радость, поэтому с улыбкой на лице, она опустилась на колени перед госпожой и невесомо поцеловала край платья. — Пускай Аллах подарит долгих лет жизни Вам, Хафса-султан, — тихо произнесла Тахия, смотря на женщину снизу вверх. — Я буду вечность благодарна Вам. — Аминь, милая, — с ухмылкой на выдохе произнесла госпожа.