На поводке

             Лето тут континентальное – ясное и пекучее. Солнце выжарило степи, сделав все зеленое и прохладное – сухим и нагретым. Дорожная грязь высохла до состояния песка, по которому приятно ходить босиком. Все водоемы стали желанными.                     Едва досдав хвосты с весенней сессии, я съездил к бабуле на полтора месяца. Ей надо было снести древний сарай и поставить на его месте гараж. Сарай выглядел как разъебанный в хламину постапокалептический терем. Сносился туго, но весело. К бабуле на лето сдали ее внука Конохамару. Я преподнёс ему огромный молоток, и он гордо вкладывал свою разрушительную лепту. Люблю этого шкета, хоть порой и выписываю ему пиздюлей. Но он кого хочешь доведет. Бабуля ворчала, что я мог бы и почаще к ней заглядывать, радовалась своему врачебному успеху в виде моей рабочей правой руки, откармливала как могла и в меру спаивала.              В другой раз я может и захотел бы сычевать здесь дольше, но в городе я оставил одного человека.              Впервые в моей жизни кто-то крепко нуждался во мне и ждал. Мысль об этом щекотала грудную клетку и вырывалась наружу дурной улыбкой. И я торопился скорей вернуться.                     В стареньком полосатом автобусике я ехал назад. Автобусик прыгал и вихлял по дороге как пьяный малолетка. Честной народ подпрыгивал и вихлял внутри автобуса. Я гладил пальцами два железнодорожных билета, распечатанных на офисной бумаге. До учебы оставалась пара недель. Нужно расходовать их продуктивно. Свозить Саске на море – пример наибольшей продуктивности.              С корабля на бал – ехал сразу на вокзал, где я просил встретиться. Толку заезжать в общагу – все манатки и так с собой.              От мыслей, что скоро увижу его, сожму в руках, задышу наконец его запахом – волоски на руках и ногах вставали дыбом. Да откровенно говоря, не только они.              Дай, Господь, мне сил, не трахнуть его прямо на перроне.                     Вокзал старый – советская рухлядь – но такой атмосферный. С деревянными рамами окон, слоеной побелкой сверху кирпича, по слою на каждый ремонт, битыми стеклами, бетонным мостиком над путями и толстыми собаками, лениво лежащими у входных дверей. Людей не то чтоб много, но потолпиться есть среди кого, была даже бабка, с вазами и чашками облепленными розочками, сложенными в клетчатую сумку на тележке, готовая запрыгнуть в поезд, чтоб до следующей остановки сторговывать пассажирам свой скарб.                     Саске стоял на станции лицом к уже прибывшему, нашему, поезду. Не смотрел даже в сторону вокзала – не вглядывался в прибывающих людей. Гордый. Все время моего отсутствия, он старательно игнорировал мои активные попытки переписки. Он вообще болезненно воспринял новость об отъезде. Замкнулся в себе и шарахался от меня целую неделю вплоть до расставания, как животное выброшенное на улицу и потерявшее доверие к людям. Нездоровая какая-то хуйня, но у меня пиздец крышу от нежности рвет в такие моменты. Так что я просто умилялся и пытался заловить его, огрызающегося, по углам, пока была такая возможность. Дальше-то шесть недель монашеского воздержания. Если таковым можно считать остервенелую дрочку на его светлый образ, под храп бабули из соседней комнаты.              Я шел к нему и внимательно запоминал этот кадр, пытался оставить с собой навсегда и заплеванный асфальт перрона, и облетевшую побелку вокзальных стен, и потертые саскины кроссовки, и остывший окурок под его ногами, хоть урна в десяти метрах. Учиха в черной футболке и длинных джинсовых шортах. Тощая сумка перекинута через плечо. Ноги белые, как отдраенный унитаз - видно не выползал из общаги все лето. Я так ярко ощущал свое здесь и сейчас и заранее готовился к ностальгии. Отчего-то нарёк этот момент очень важным в своей жизни.              Подходя к Учихе ближе, я замедлил шаг, чтоб не выдать себя топотом. Чувствовал себя крадущимся тигром. Я прыгнул на него со спины и обхватил руками и ногами. Саске едва не встретил лицом асфальт – успел выставить ладони вперед. Зашипел недовольно под моим весом. Кое-как поднялись вместе, под моими ладонями одурело ухало чужое сердце, а я и не думал разжимать руки, мешая Саске шевелится и дышать.        – Наруто – глухо выдохнул Учиха напрягаясь всем телом, пытаясь выкарабкаться.              Я сжал захват еще сильнее, до обоюдной боли, пока не преодолел сопротивление и Саске не расслабился – растекся в моих руках, прикрыл глаза флегматично.              Моё.                     Как же кайфово чувствовать его вот так, обнимать грубо, с силой. Как же я скучал. Потерся носом о его шею. Пахнет Саске. Коснулся губами. Соленая. До свидания, кукуха, я уезжаю. У него в этом месте два ощутимых полумесяца шрамов от моих зубов.              Совершенно очевидно, что я ебанутый на всю голову, раз считаю это дико возбуждающим.              Утешает только то, что Саске еще более конченный.                     Саске вывернулся-таки в моих руках лицом ко мне, смотрит остро. Куда там нахуй нежным и влюбленным взглядам – его взглядом хлебушек резать можно, и меня по этому самому хлебушку размазывать. Очень он не любит, когда я при посторонних пидарасню развожу. Но видно и сам еле держится – грызет обветренные губы, наклоняется к вырезу моей футболки, едва-едва касаясь носом, быстро втягивает воздух – будто ворует, и снова отодвигается, насколько я позволяю. Но глаза чуть человечней становятся, как у сходящего с ума от жажды, после небольшого, но спасительного глотка воды.              Усилием воли разжимаю капкан рук и выпускаю животинушку на волю. Выковыриваю из штанов пожмаканные билеты.        – Доставай паспорт.              Хватаю Учиху повыше локтя и тащу к нужному вагону, как непослушный пёс тянет поводок на прогулке. Дайте мне хвост, я буду им вилять.                     Тут всюду люди, сдерживаю себя немилосердно, чтоб выглядеть приличным. Лишь поднимаясь за ним в вагон, будто случайно, бодаю джинсовую задницу, да в узком проходе плацкарта задеваю носом волосы.              В вагоне душно, пассажиры распихивают сумки по полкам, снуют вдоль коридорчика, шумят, плачут детскими голосами, кашляют старческими, матерятся прокуренными, причитают материнскими. И это все ощущается чертовски уютно, потому что это поезд в лето, к морю, в детство, которого у нас обоих не было. Потому что у нас верхняя и нижняя полки и половина столика, с наклеенными снизу жвачками. Потому что окно удалось открыть наполовину. И потому что Саске разувается и садится на полку лягушечкой, чешет черную растрепанную макушку, упирается локтями в колени, и вытягивает руки над столиком - проветривается. Падаю рядом. Залипаю на него, впитываю детали: он уставший и сонный, синяки под глазами проступили, похудел еще сильней, но каким-то образом он все-равно выглядит полным густой энергии, как некромант из фэнтезийной истории. Прижимаюсь к нему поплотней, он шипит раздраженно, ему жарко. У него шея мокрая, и чем ниже стекает по ней соленая капля, тем выше поднимается мой хуй. Это же блядская шея Саске, я её половину лета не касался, а сейчас, когда вот она прямо передо мной – но ни облизать, ни впиться зубами не могу.              Какой же я еблан, надо было брать билеты на завтра, и у меня был бы целый день, чтобы втрахивать Учиху во все поверхности общажной комнаты. Но я ж дохуя стратег и тактик, сэкономил время и деньги. Вот и сижу теперь, как евнух в гареме султана, смотреть могу и слюну глотать, а дальше мои полномочия всё.              Он косо поглядывает, оценивающе так, и лукавенько злорадствует с моего горя. Я знаю, что его тоже ломает, но он же чертов мазохист, ему чем хуже, тем лучше.                     Поезд тронулся, а напротив никто так и не подсел. Хоть на боковушечке и сидит бабульёнчик, разворачивая фольгу с курицей и брызгая помидором в коридор, все равно ощущается некая приватность пространства. Надо бы ей пользоваться. Я придавил Учиху покрепче, легонько коснулся поднятой коленки, потянул ладонь вниз по бедру, забираясь пальцами под штанину шортов. Он как-то нервно задрожал, совсем перестал дышать и дергано отвернулся к окну. Там как раз начала меняться картинка. Мой набитый рюкзак стоит у меня на коленях, прикрывая стояк и мою руку на Саске от посторонних глаз. Шорты у него не слишком просторные – снизу не подобраться. Зато ноги чувствительные, отвыкшие от ласки, а сейчас еще и липкие – жарко ему, бедненькому. Пробираюсь пальцами на внутреннюю сторону бедра, сжимаю. Саске впервые вдыхает, влажно, будто через насморк, поднимает руку к отвернутому к окну лицу и закусывает костяшки. Вот он мой хороший, реагирует правильно, как я люблю.              Отпускаю хватку и нежненько так поглаживаю, а потом опять прихватываю. Меня мурашки накрывают – вот он Саске. Я его, блядь, трогаю. Я скучал. Скучал. Скучал как собака. И вот мы едем с ним вдвоем. Наши первые каникулы. Ну, или медовый месяц – тихо ржу от этой мысли.              Он опускает ближнюю ко мне руку на мою перебинтованную ладонь и впивается пальцами. Не чтоб передвинуть, а чтоб вогнать когти мне под кожу. Это он ласкается так, мало ему. Ну а штош поделать, мне тоже мало, не потрахаться ль он мне предлагает прямо в вагоне, напротив бабушечки с помидорками? Она кстати, странно на нас поглядывает. Убираю руку от Учихи, дергаю, чтоб стряхнуть ощущение от его ногтей. Царапучий, стерва.               Так ладно. Надо остужаться. Доживем до конца санитарной зоны – прижму его над толчком. Живу только этой мыслью. Я ж как псина готов его ногу трахать.              Я переполнен возбуждением и сумасшедшей радостью от происходящего. И мои похабные намеренья, каким-то образом уживаются, с совершенно детским восторгом от ожидания приключений, от стука колес и ветра из открытого окна.              Не могу удержаться, снова касаюсь бледной ноги, осторожничаю, пытаюсь сублимировать режим ёбаря террориста в нежность.        – Закрываем детские гештальты, ммм? – Посмеиваюсь.              В детдоме нас на море не катали, а Саске и после ни разу не съездил – я узнавал. Под ребрами печёт мысль, что я и в этом у него первый. Он перехватывает мой взгляд. Лицо у него заебанное, но в глазах черти, и, пусть меня эти самые черти дерут, такая привязанность – топором руби – не отсечешь.        - Ты меня не приплетай. Это исключительно твое желание, а я невинная жертва, страдающая, от твоих амбиций. – Язвит с деланной ленцой, а самого мелко потряхивает – не отошёл от моих приставаний.              Это первые слова за сегодня, сложившиеся в диалог, и дальше меня прорвало.              Выговориться и расспросить хотелось неимоверно, хоть намолчаться, видимо, было важней.              Не отнимая руку от его кожи, мне надо чувствовать его физически, вываливаю на него все о моем пребывании у бабули, о строительстве гаражей и разрушении сараев, о домашней водке, которую бабуля сама гонит, и которой можно как нашатырем людей из обморока очухивать, о жаре днем и комарах ночью. И конечно же о том, что чуть ладони о свой член не стёр, и не уверен, что мозоли на них из-за молотка и лопаты.              Выцепить информацию из Саске, практически невозможно, но я все-таки пытаюсь. Спрашиваю, вытягиваю по буквам односложные размытые ответы. Добился только того, что он помрачнел, и закрылся. Видимо паршивенько его время прошло, в мое отсутствие. И это доставляет эгоистичное удовлетворение напополам с чувством вины.              Пока у меня никого не было, я и понятия не имел, какой собственник. То есть я, конечно, думал, что у меня кто-то был – дружил, встречался, гостил у бабули. Но теперь стало совершенно очевидно, что они просто были, а Саске впервые мой. Наверное, подразумевая что-то такое, говорят – мои папа и мама, мой ребенок, мой дом. Чувствую себя, как никогда, полноценным. Будто люди рождаются с целой чашкой в руках, а мне досталась разбитая, и я ползал всё это время, шаря руками, собирая по осколку, а сейчас – собрал.        – Саааске, ты самый важный осколок – бодаю его в бок и треплю по загривку, прежде чем отсесть подальше – поезд остановился в пригороде, мимо нас опять начинают шмыгать пассажиры – он только глаза закатывает, мол, что за чухню ты несёшь, болезный.