На поводке

      Саске рассредоточено шарит рукой по полу, головой всё ещё лежа на моих коленях и глядя на выключенную лампочку, на проводке свисающую с потолка. Нашел свои шорты. Выцепил пачку из кармана. И разочарованно откинул в дальний угол коробочку, оказавшуюся пустой.        – Блядь – стонет страдальчески. Выгибается на моих коленях, пытаясь встать. Получилось не сразу. Он еще утром постирал шмотки, в которых ехал и раскидал сушиться на незанятую кровать. Предусмотрительный шо пиздец. Одевается.              Я поднимаюсь следом. Иду за Учихой из комнаты. Размышляю, о скорой и желанной кончине пельменей. Но Саске не идет к кухне, он присаживается у входной двери и обувает кроссовки.        – Куда собрался?        – За сигами.        – Да хуй с ними, завтра купишь. На дворе ночь. Закрыто всё. – Во мне просыпается какое-то ворчливое нежелание его никуда отпускать. Хорошо ж всё так было. Вечно ему куда-то надо от меня сбежать.        – Найду круглосуточный. – Жёстко отрезал Учиха и вышел, запустив ночную прохладу в тёмный коридорчик.                     Когда дверь закрылась, на душе стало как-то одиноко. Что вообще-то смешно, потому что это первый год в моей жизни, который, я по-настоящему не одинок. Я потряс головой, пытаясь сбить неуместное чувство. Саске не вещь, чтоб можно было всегда держать при себе. Он хочет курить, вот пусть и курит. А я хочу жрать, так иди и вари слипшуюся байду из теста и фарша. А вернется твой мужчина, так ты ему, как ловкая хозяюшка, стол накроешь.                     Пока искал кастрюлю и набирал воду – не мог поймать за хвост смутную мысль, беспокойно копошащуюся у меня в черепушке. Когда зубами разодрал пельменную пачуху – вдруг понял: вот прямо сейчас, я мог бы идти по ночному городу рядом с ним, слушать его насмешливое хмыканье, морщиться от горького дыма, когда он закурит. Я хочу вот эту вот романтику момента. Мы ж за этим и приехали – не?              Бросаю пельмени на столешницу, выключаю газ. Заскакиваю в комнату, нашариваю ключи на полу и тихонечко выскальзываю из тёмного дома.              На улице свежесть и сверчки. Вдалеке громко ругаются коты. Быстро иду в сторону центра. Шаги кажутся слишком громкими. Фонари нигде не горят, а может их и нет вовсе, но ночь ясная, луна почти полная. Вижу ссутуленную спину Учихи в конце улицы. Свищу ему в след и ору:        – Эй, пидр!              Он дергается, оборачивается, как хищник, которому на хвост наступили, но когда находит меня взглядом расслабляется. Показывает средний палец, разворачивается и идет себе дальше. Конечно, ждать меня он не собирается – за углом замаячил призрачный зеленоватый свет работающего магазинчика.              Срываюсь и бегу за Саске.              Он, вроде как, и не торопится, но шаг у него всегда стремительный. Обгоняю его уже слегка запыхавшийся. Больше от жары, конечно. Футболка липнет к телу на ребрах и спине.        – Значит на пидора отзываешься! – восторженно подвожу итог.        – Не только отзываюсь, я еще и сплю с пидором. – Смотрит на круглосуточный ларек, как ослик на морковку. Даже огрызается на отвали. Сигам я не конкурент – второй в учиховском рейтинге зависимостей.              Жду в темноте, пока Саске нагибается к окошку. Ему сонно отвечают. Нужных сигарет нет, и он пытается выловить из скудного ассортимента что-то, приближённо годящееся на замену. Раздражённо чешу то руку, то ногу. Комары заёбывают немилосердно.              Курит.              Прямо там, лишь отшагнув от электрических лучей в тень. Красный огонёк не даёт потерять Учиху из виду. Организм преодолел рубеж смирения, и я теперь не хочу ни есть ни спать. Хочу смотреть на мрачного Саске. Он закрыл все двери и окна в своих мыслях и остался замкнутый в них. Ему идет ночь. Ему идет тлеющая сигарета, подсвечивающая тонкие пальцы. Только кажется, что совсем ему не идет громкий, вспыльчивый придурок, с обгоревшей шрамированной рожей. Отгоняю дурацкие мысли. Терпеливо дожидаюсь конца сигареты.        – Пошли. – Киваю головой в сторону береговой линии. Ночной воздух доносит до нас шум прибоя. Или атмосферное давление так работает, или там почти шторм.              Саске послушно тащится рядом.              Так хорошо идти бок о бок на звук волн. И от чего-то немного тоскливо. Будто так никогда больше не будет. Будто что-то важное заканчивается.                     Тепло. Ветер с моря поднимает футболки, шевелит волосы. От берега до горизонта, покачиваясь на воде, светится расплёсканная кокаиновая дорожка.              Дошли до пенной морской кромки. Волны и впрямь разыгрались. Разбиваются о камешки, брызгами летят на руки и ноги, расползаются темными пятнышками у меня на бинтах.              Идём вдоль пляжа. Я – ближе к воде. Промочил кроссовки. Мы не касаемся друг друга. А хочется закопаться в чёрных волосах лицом, сжать кольцом рук рёбра. Но не даёт какая-то правильность момента. Будто мы сейчас намного ближе, чем можем быть физически. Чёрт знает что.                     Саске всё ещё во фрустрации, тянется за новой сигаретой. Садится на влажные камни. Прикуривает. Заглядывает мне в глаза снизу-вверх. И взгляд у него такой открытый. Полный глубинного откровения. Не глаза, а отрава.              Сажусь рядышком. Галька неприятно впивается в зад.              Не выдерживаю. Кладу перебинтованную ладонь на его загривок. Сжимаю, глажу большим пальцем. Улыбаюсь счастливо.        – Эй, слушай. – Я говорю хрипло и негромко. – Мы, когда отучимся, как думаешь, давай снимем хату на двоих. – дергаю пальцами воротник его футболки. – Будем же как-то зарабатывать, не может быть, чтоб не смогли. – У Саске взгляд делается нечитаемый, как у мертвого. – Да, наверно, рано об этом, только первый год позади. Но я подумал, – сбитым смешком закрываю нервозность, – лучше заранее это решить, вдруг ведь кого-то из нас отчислят, или еще чего… Чтоб не девались друг от друга…              Чтоб он от меня никуда не делся – конечно же, я имею в виду это.              Саске как-то дёргано встаёт, скидывая с шеи мою руку, и быстрым шагом направляется мочить ноги в чёрной воде. Что-то не то. Хуйня какая-то висит в воздухе. Хотя, это ж Саске, он из ветки в лесу драму разведет, и он чертовски притягателен в этом.              Встаю. Иду по его следам. Он всматривается куда-то вдаль – там уже предрассветная муть, едва светящаяся. Саске чёрным силуэтом. До пизды красивый.              Я такой влюбленный в него в эту секунду. Пьяный смех зреет где-то внутри.               Он оборачивается. Смотрит глазами такими же чёрными как вода:        – Это все надо прекращать. Давай закончим.        – Прекращать – что? Что закончим? – Посмеиваюсь с дебильной формулировки, но острая искренность в голосе Учихи бьёт по тормозам всему веселью.        – Нас с тобой. – Просто так ответил. И прямой взгляд у него такой, словно всё понятно, и он только озвучивает очевидное.              А у меня будто вся грудная клетка под ноги рухнула, только бы не вступил – порежется о ребра, кровью перепачкается. Я оглушён совершенно. Да гонцам с такими новостями свинец в рот заливать надо. Что у него за нахуй в голове происходит.        – Так, блядь. – Очень быстро моё непонимание превращается в злость, и вырывается наружу агрессивным оскалом. – Саске, какого хуя, что ты там прекращать собрался?              За секунду от моего тона в глазах Саске застывают острые льдинки. Молодец Узумаки, когда надо, умеешь ты и правильные слова подбирать, и собеседника расположить. Я пытаюсь ровно дышать Вдох – выдох. Поучается херово.        – Объясни. Что ты имеешь в виду.              Холодно пожимает плечами.        – Я имел в виду то, что сказал, что еще ты хочешь услышать? – отгораживается. Отходит на сухую гальку. Но не убегает – все равно ищет у меня на лице понимания, словно ждет, что я одобрительно кивну, хлопну в ладоши, и мы пойдем спокойно спать. И выглядит так, будто все уже решено, все давно обдуманно и взвешенно.              И это ахуеть как больно. Хочется или ему, или себе трахею пальцами разорвать. Судорожно вспоминаю, где я мог так проебаться.        – Это ты тут решил, или, когда я к бабуле уехал?        – До конца недавно понял, но … - Он как-то нервно качнул головой.              Он, блядь, и правда давно об этом думает. А я все это время ходил, ничего не замечая, как глупая жена не замечает любовницу мужа. Считал, что у нас тут идиллия нахуй.              Не понимаю.              В горле встал мерзкий ком из наждачки и злых слёз. Но пусть лучше там, чем из глаз. Тяжело сглатываю, нихера не помогает.        – А меня посвятить, посчитал лишним? – сдерживаюсь, чтоб не орать – рычу громким шёпотом.        – Да мне часто в голову всякие мысли стрёмные лезут, – объясняет, в глаза смотрит, – я не стал тебе мозг ебать раньше времени, пока окончательно не решил. Я выхожу за ним следом на берег из воды. Холодная – тварь. Хочется орать, задушить, загрызть.              В голове появляется бредовая, но разъедающая сознание мысль        – У тебя кто-то появился? – а что, ведь если подумать, в верности он мне не клялся, как пару нас не признавал, а я свалил себе на полтора месяца, самонадеянно возомнив, что никому не хватит сил и нервов подобраться к Саске ближе чем я…              Но в ответ он смотрит на меня как на идиота, будто ничего более нелепого в жизни он не слышал. Я и сам понимаю, что глупость ляпнул, но дышать легче становится.        - А что тогда? Что я должен думать? – Всё-таки ору. – Что я не так сделал?        И Саске, вдруг, опускает глаза виновато. Закусывает щеку. Пальцами впивается в свой локоть. Я впервые его такого вижу. И у меня легкие от него, такого, сжимаются.        – Да блядь, Саске! – Два широких, резких шага – я рядом с ним. Хватаю за плечи, пытаюсь заглянуть в опущенное, завешенное челкой лицо. – Ну ты бы сказал, что я хуйню делаю. Что тебе не нравится? – Сжимаю ладони, встряхиваю его. – Все же решить можно. Я же ни на чем не настаиваю! – меня и самого трясет, как суку побитую. – Ты скажи только, как ты хочешь – но ты ж молчишь, блядь!              Он поднимает-таки глаза, и чёрт возьми, там горечи напополам с солёной злостью. Она едва не срывается с ресниц ядовитыми слезами.        – Прости. – Произносит негромко.              Ну ахуеть ебать лопатой в ухо.              Вот это, что-то уж совсем новое.              Он как оголенный провод передо мной. Сейчас вообще на соплях держится. Надломить одним резким движением можно.              Разжимаю руки на плечах. Только сейчас понимаю, насколько сдавил. Обхватываю всего. Как можно бережней стараюсь обнять руками. Одна на спине – другая на затылке. Так хочется вдавить его в себя, вплавить, чтобы вдвоем одним фаршем. Но придерживаю себя, и только пробираюсь пальцами в волосы, носом зарываюсь в макушку.        – Ну тише-тише.              Он утыкается мне лбом в шею. Совсем доверчиво.               Ну и как такое отпустить? Разве возможно вообще?              Если б еще понять, что за хуйня тут творится.        – Ну и за что «прости»? – пытаюсь начать с малого.        – Я не думал о том, как ты это воспримешь, только о том, как лучше для меня. – Нихуя понятнее не стало. Но то что он тревожится о моем состоянии – забивает горячий гвоздь мне в сердце. Он же совсем поменялся, хоть внешне может быть не так заметно. Ручной стал. Ага, ручной как граната. Напоминаю себе, что меня вообще-то тут бросают. И его действия так не вяжутся со словами, что ситуация кажется артхаусным абсурдом.        Перебираю жёсткие пряди. Нажимом заставляю поднять лицо на меня. Задаю вопрос безмолвно.        – Потому что, пока ещё я могу. – Ему тяжело дается такая честность. – Чем дальше, тем тяжелее будет выдрать из себя эту связь. Если дать ей расти, когда мы разойдемся, от меня вообще ничего не останется. – Смотрит серьезно и преданно. – Я это понял, когда ты на пол-лета уехал. Мне так погано было, будто мне руку без наркоза оторвали.              Я горько усмехнулся от такого сравнения, пошевелив перебинтованными пальцами, отдавшими фантомной болью.        – Когда, в детстве, я остался один, – сглатывает, – во мне сломалась функция, нормально переносить расставание. Только не надо этой херни про любовь до гроба. Мы оба знаем, что это бред.              Меня отпустило и одновременно прижало понимание, что это такое страшное признание в том, как я ему дорог. И что он собрался всю жизнь прожить один. Он так вот заботится о себе.              Становится легче. Всё что мне нужно делать – не отпускать его. Набираю в легкие солёный воздух. Стараюсь говорить спокойно, убаюкивающе.        - Жизнь, она длинная, и сложная, все что угодно может случится – это те слова, которые я говорил себе с детства, пытаясь оправдать родителей. А потом я понял, если я могу их оправдать, значит и сам готов поступить так же. – Поглаживаю напряжённую учиховскую спину. – И тогда я решил, что больше не буду их оправдывать. Есть вещи, которые нельзя делать, понимаешь, ни при каких обстоятельствах. Такие, как бросать своих детей. Или выбрасывать собак…        - Какое хорошее сравнение. - Саске дернулся в моих руках. – Меткое!              Я задел его за воспалённое. Но продолжаю не сбиваясь.        - Нельзя бросать своих. Никого своего, вообще. По-настоящему свои не становятся чужими. Люди делают вид, что стали, чтобы снять с себя вину. – Саске чувствует захлопывающуюся ловушку, напрягается сильней, упирается мне в грудь руками, пытаясь отстраниться. – Мы никогда не будем чужими друг другу, понимаешь? Я от тебя никогда не отстану. А если ты надумаешь, порвать со мной связи и уйти – не думай, что я тебе позволю. – Я силой прижимаю его ближе. Прислоняюсь своим лбом к его, и со смешком, потеплевшим голосом, добавляю: – Да я тебе, если надо будет, руки и ноги переломаю, чтоб никуда от меня не делся.        Саске морщится. Откидывает голову назад. Качает ей, вздернув подбородок.        – Ты говоришь так, потому что еще не наигрался в спасателя, – цедит ядовито. – Ты думаешь я поменяюсь? Думаешь стану ласковой жёнушкой, ждущей тебя с работы? Я такой настоящий! И что ты будешь делать, когда тебе это надоест? Когда захочется семьи и детей? Будешь держать меня рядом, из чувства долга?        – Ты и есть моя семья.              Пытаюсь передать простой фразой всё то, что внутри.              Саске обмякает в моих руках. Отворачивает голову. Сдаётся. Слеза всё-таки срывается с его ресниц. Перечёркивает щеку.              Я сажусь на землю и утягиваю его с собой. Прижимаю к себе. Любовно глажу бок и бедро. Он всхлипывает на грани слышимости, размазывает сопли мне по ключице. С тоской вспоминаю про оставленные на кухне пельмени. Из-за водной черты появляется первый рассветный луч.                     

***

              Я знаю, ты понимаешь, как мне плохо сейчас И я почти себя убил, но ты пришёл в нужный час Ты знаешь больше обо мне, чем я сам представляю И лишь тебя я как хорошее воспринимаю Луна согреет и покажет нам с тобой, куда плыть Она научит нас смеяться, ненавидеть, любить Ты хочешь быть немного лучше, но со мною никак Прости меня, что я такой мудак               Ещё одну бессонную ночь я посвящаю тебе Луна исчезнет во тьме, а я останусь здесь жить Как-то надо, и я в живых оставлю себя Лишь для того, чтоб тебя любить       

​ssshhhiiittt! - ночь