На поводке

      Пока Саске прохлаждается в летнем душике, баба Шима еще раза три зашла в нашу комнату, принося и забирая «срочно необходимые» нам или ей вещи, и заодно не прекращала попытки вызнать у меня всю биографию. Когда выяснила, что мы детдомовцы – жалостливо запричитала о бедных детках. Ненавижу это. Вроде и понимаю, что она искренне сопереживает, но желание съебаться из дома моментально перевесило все другие. Натягиваю невинное выражение на лицо и начинаю раздеваться, показательно держа плавки в руке. Бабка Шима пучит глаза, краснеет, и наконец закрывает дверь с обратной стороны.              Поверх полиэстровых цветастых труселей снова натягиваю сомнительной чистоты футболку и штаны. Вытряхиваю из рюкзака все свои вещи, оставляю только то, что понадобится на пляже. Где там этот Учиха? Он решил утопиться, два шага не дойдя до моря?              Эту мысль я высказываю чистому-душистому Саске. Мою инициативу идти купаться прямо сейчас, он принимает стойко и с достоинством. Хотя, это явно не то, на что он рассчитывал, да и по такому солнцепёку шевелится ему не хочется. Как говорит бабуля Цунаде: «собаки хэкают, асфальт рэпается».              Но мне впёрлось, что мы вообще-то на море приехали, так давайте сюда наше море.                     По дороге на пляж выяснилось, что никаких плавок у черноглазой бестии не предусмотрено. Так что пришлось зайти на самобытный рыночек.              Наблюдать за тем, как учиховскую поджарую задницу в купальных трусах расхваливает толстая женщина в поперечную полоску – удовольствие, ради которого стоило родиться. Настроение Саске выдавала напряжённая челюсть. Я чувствовал себя дедом, который пытается заставить сложного подростка насладится пенсионерским отдыхом.                     Дошли до берега с уже полупустыми бутылками пива и пакетом нехитрых харчей: горячие местные лепёшки да косичка сыра.              Место тут не туристическое. Из инфраструктуры только ларьки и пирс забитый рыбаками, как морскими котиками льдина. Пляжи неочищенные, дикие. Без буйков и с резко уходящим вниз дном. Без песка. Только острые ракушки и кривая галька, поросшие травой и птичьими какахами.              И это было важным критерием, при выборе дислокации. Никаких тебе человеческих толп, забитых пляжей и, как следствие, больше шансов пососаться без постороннего внимания. А на аквапарки и катамараны у нас всё равно денег нет.                     Я, как в рекламе пафосных духов, снимал с себя шмотки и бросал их на землю, пока приближался к воде. Только рожа совсем не рекламная, да вместо грациозной походки – галоп с боевым кличем. Контраст температур ударил по коже, вода показалась ледяной на мгновенье. Ноги запутались в прибитых водорослях, заскользили на позеленевших камнях, и я, с диким гоготом, сменившимся бульканьем, свалился в море лицом вперёд. Поцарапал колени и ладони о ракушки, но это ничуть не уменьшило моего счастья.              Море.              Есть что-то совершенно детское, или собачье, в том, чтобы радоваться, что ты просто очень мокрый. Что воды так много – до края планеты. Что она соленая. Что держит тебя, как родного. Ослепляет бликами, затекает в рот и нос и щиплет там. Захотелось уплыть на глубину, подальше от пляжа, ощутить абсолютную свободу. Но меня будто веревкой тянуло назад, не давало сдвинуться.              Я обернулся.               Саске стоял на берегу, даже не приблизившись к полосе прибоя. Смотрел отстранённо и хмуро в горизонт. Ну и что у него в башке творится в такие моменты?              Почувствовав, что ему тут больше не рады, солнце тактично съебалось в тучу, забрав с собой блеск воды и превратив её в серую муть.              Спотыкаясь о знакомые уже камни, я повлёкся к Учихе. Саске на мгновение поймал меня взглядом и снова вернул его морю. Какой-то не то растерянный, не то расстроенный. Нашарил в кармане сигареты. Закурил.              Я подошёл вплотную. Хотел было отряхнуть на него мокрые волосы, но передумал. Коснулся пальцами голого локтя. Как ребёнок пытается привлечь говорящую по телефону мать.        – Эй... – Подул на чёрные волосы, потыкался подбородком в плечо. – Чего прикручинился?              Он всегда молчал на такие вопросы. А я не переставал их задавать. Мне думалось, что даже оставленные без ответа, они помогают мне лучше понять его.              Но Саске заговорил. А я внимательно слушал, глядя в ту же сторону, что и он, пытаясь увидеть то, что видит он.        – Я был на море раньше. – Голос был тихим и непривычно грустным. – Совсем давно. Ещё до интерната… - Саске неловко почесал нос костяшками пальцев. – С родителями. И старшим братом. Кажется, они были очень... мы были счастливы.              Я осторожно гладил его локоть большим пальцем. Чувствовал, как на ресницах скапливается морская вода. Глаза Саске были сухими.              Не знаю, как это – терять что-то настолько ценное. В этом смысле, начинать жить ничего не имея, не так уж плохо.                     Сидели на нагретых камнях. Волны через раз докатывались пеной до голых ступней. Саске курил третью сигарету. Я допивал его пиво и подгрызал косичку. Неспешный дождик чуть-чуть покапал, стало душно, как в парилке. Любопытная наглая чайка успешно выпрашивала кусочки лепёшки. На душе светлая тоска напополам с горькой радостью. Хорошо, что приехали. Хорошо, что Саске рядом. Плохо, что жизнь – паскудная сука, и каждую кость надо у неё зубами выгрызать.                     Саске затушил окурок о камень, качнулся всем телом, пихнул меня боком.        – Пошли купаться.              Вот так, от одной его фразы, я заулыбался широко и искренне. И подумал, что, в сущности, я долбоёб с ограниченным мозгом. А жизнь на самом деле ахуенная до чёртиков. Ей просто надо уметь пользоваться.              Обхватил его поперек талии и дернул наверх. Поднял, утыкаясь лицом в его рёбра. Тяжёлый ублюдок. Саске хрипло матерился мне в макушку, царапал затылок и плечи, ругался, что не хочет мочить одежду, но в итоге, только и успел выдернуть телефон из кармана шорт и выбросить на берег, до того, как я уронил нас обоих в воду.                     

***

                    К нашему домику мы возвращались, отбрасывая длинные синие тени на горячем оранжевом асфальте. Расчёт был на то, что бабушки ложатся рано, и я преспокойно смогу наконец-то выебать Учиху на почти что двуспальной кровати, без стука в дверь, копошения в саду за окном, разговоров о молодости и прочих особенностей жизни с одиноким старым человеком.              По дороге купили пачку бичёвских пельменей, тех, у которых друзья из мяса были, а они просто рядом стояли, и поэтому от них мясом пахнет. Жрать хочу пиздец. Но другой голод – шестинедельной давности – куда сильнее.              Одежда на Саске не высохла. Чёрная футболка липнет к плечам и животу. С неё течёт. А у меня от соли горят царапины на теле. Учиха исчертил меня всего своими каптюрами. Он выпустил колючки не только буквально – весь вечер остро язвит, азартно прощупывает болевые точки. Он умеет танцуя пройтись по комплексам, расковырять какую-то старую болячку. И довольно скалится каждый раз, когда я психую. Наслаждается моей злостью, как кошак валерьянкой.              В такие моменты чувствую себя улавливателем на горной дороге. Саске гонит так быстро, как только может, а тормоза отказали. И единственный способ остановится – врезаться в меня на полной скорости.              Когда за нами закрылась дверь комнаты – нервы уже на пределе. Хватаю его за руки, скручиваю за спиной, со стороны выглядит как объятия, а на деле, почти болевой. К сожалению, сегодня без кровати, дорогой. Подножкой укладываю его на пол. Учиха шипит от встречи хорошенького личика со старым паркетом. Пока он не успел толком очухаться – вытряхиваю его из мокрых шортов. Ставлю раком, за загривок прижимая лицом к полу.        – Да не дёргайся ты.              Растягиваю кое-как. Особо не нежничаю. Саске любит, когда грубо. Но сам об этом не попросит. Он будет выводить и провоцировать, находить места поуязвимее, чтоб надавить. И вот когда я не выдерживаю, по-настоящему срываюсь, стесываю бледную кожу костяшками кулака – вот тогда он лезет целоваться. Обхватывает коленями бока, цепляется как плющ за ствол дерева. Но если б просто целовал и цеплялся. Кусает, когтями впивается так, что красные полосы потом с одежды не отстирать. Удобней всего его трахать уткнув мордой в пол или стену, и чтоб ему приходилось на руки опираться для устойчивости. Самый безопасный вариант для здоровья.              Но мне нравится смотреть на его лицо. И вот тут приходится ухищряться. Разворачиваю его к себе. Одной рукой придавливаю шею, чтоб держать на расстоянии от себя зубы. Второй скручиваю запястья над головой, только держать надо действительно крепко, расслабишься – вырвется, и будет потом самодовольно твою кожу из-под ногтей маникюрными ножницами выколупывать. В такой позе ему не подрочишь. А он без этого совсем не может кончить. И если уж мне крышу снесло – я могу долго и жёстко иметь его, и без передыха еще разок. Но сегодня у нас особенный день – воссоединение взволнованных сердец после долгой разлуки. Спорим, родной, меня хватит и на три захода.              Вхожу медленно. Не чтобы растянуть момент, а просто осторожничаю. Всё-таки действительно большой перерыв. Он дышит сдавленно. Загнанно. Смотрит злыми чернющими глазами. Не стонет. Он вообще тихий. От меня больше шума.              Как же хорошо его трахать. Каждое движение бьет кайфом в позвоночник. Укусить бы…              Ладно, насчет долго – я преувеличил. Кончаю быстро. Соскучился ж. Но это только первый раз. Дай мне чуть отдышаться, хороший мой. Будет тебе и небо в алмазах и жопа в синяках.              Разгоняюсь заново. Позу не меняю – хорошо держу, нехер рисковать, хоть и руки затекают.              На третий раз уже совсем долго, почти лениво. Легко вхожу в растраханное нутро по собственной сперме. До самых яиц. Беру медленный темп, каждый раз выхожу почти полностью.              А Саске так и не кончает, но и до члена не просит дотронуться – кусает губы и выгибается, пытаясь потереться о мой живот. Его это до совсем безумного состояния доводит.              И только так вот можно увидеть то, что ни при каких других обстоятельствах не увидишь. Это несчастное измученное выражение лица. Будто я в него не член, а раскаленный прут вгоняю. Взгляд становится влажными и бессмысленным. Ресницы все слиплись, брови болезненно изломаны, голос срывается на какие-то скрипучие мокрые хрипы. И это все моё.              И когда в конце концов я додрачиваю ему, с силой сжимая член, выдавливая сперму рукой – он плачет. Я накрепко прикручен к нему этими слезами, потому что никто кроме меня не имеет на них права.              И только после такой вот инквизиции, еще одно удивительное явление – Саске становится совсем ласковым, ручным, бодает головой живот, расслабляется, растекается по моим коленям. Во взгляде – ни эха обычной злости. Его тогда можно долго-долго гладить по волосам, пробираясь сквозь черные перья до кожи и нежно водя по ней пальцами.                     В комнате уже совсем чернота, только луна растеклась молоком по учиховским бёдрам.              От него такого – сердце щемит и завыть хочется.              Ласково перебираю пряди, глажу рёбра под влажной футболкой. Улыбаюсь, как дурак и борюсь с желаниями спать и есть – просто чтобы продлить момент.