he's getting on my nerves

Когда время придёт, мы окажемся рядом

Не торопись, всё своим чередом,

тебе так далеко до заката

А я здесь полежу, я тебя подожду

Я тебя дождусь, тебя дождусь

***

      Ритуал торжественной церемонии выступления в должность главы государства, – иными словами называющийся инаугурацией, – для любого стал бы волнительным событием. Да, формально Юсупов ещё не правил всем миром: планируя свою власть ещё в далёком беспечном юношестве, он был разочарован настоящим. Но все великие достижения начинаются с малого, – так ведь говорили знаменитые Гюго, Гете, Шолохов и другие? Пусть статус главы департамента и покажется кому-то уже знатным местом, Феликс знал, что для него есть местечко и повыше. Стоит только постараться.       Тем не менее церемония не терпит несовершенств. Лучший способ доказать, что ты уверен в себе, – одеться как никогда незаурядно и броско. С этим услужливо помогла дорогая девочка Руневского. Наивная, но не глупая. Радовало, что повторять по второму разу ей ничего не пришлось: она ушла после первого неудачного словосочетания, согласившись, что главным на церемонии все же будет сам Феликс. Наверное подумала, что конкуренция ему просто не нужна.       Оставшись один на один со своей громогласной речью на репетиции к торжественному событию, вампиру пришлось снять тяжёлые украшения доисторических времён с лица, погрузившись в образ своей новой и единоличной власти. Приятнее всего было ощущать его ещё до того, как она стала официальной.       Тальма нового пошива, с блестящим бордовым корпусом из мягкой шелковой ткани с пушистыми вырезками по краям, отражалась в зеркале с изыском дорого и, возможно, нагло. Остальное было по строгости: белая рубашка, черные брюки на зауженном на талии ремне, лакированные туфли. Насчёт двойных серёжек он думал не один час, сомневаясь, что после этого его добровольно оставят главой, но все же оставил их, не смотря на всю дерзость такого образа. Идеально. Дело оставалось за малым: произнести речь, пропустить мимо ушей правила и отдавать приказы. Свет. Музыка. Аплодисменты.       В личном крыле дворца на первом этаже Феликс стоял перед овальным зеркалом в потёмках, репетируя свою речь, которая то и дело всегда оказывалась разной. Вероятно, это было итогом его лени, из-за которой он так и не записал эту речь куда-нибудь на листок, а новые фразы, рождающиеся каждые тридцать минут у него в голове, менялись под влиянием нового всплеска эмоций и настроения. В двух словах – импровизация –– его старый лучший друг. И единственный, по многочисленным причинам.       После стольких лет долгого ожидания своего нового статуса, которого Юсупов добивался медленно, но точно, –– читай как «нечестно», –– больше не было места волнению и панике. Лишь от одной мысли своей вседозволенности захватывало дыхание, в груди трепетало осенним листопадом, как в треморе подкашивались ноги и мелкой дрожью обсыпало четкие костяшки пальцев. Это было что-то большее, чем просто власть. Это было его смыслом.       Помимо речи в голову пришла мысль, что стоит обратить внимание и на мимику. Вряд ли кому-то понравится зловещая улыбка до ушей после объявления его главным. Сдержанность, приличия, смущение и гордость, –– все как положено, всего лишь новая роль, ничего сложного. Но отрепетировать у него так и не вышло.       Двумя руками плавно надевая себе на уложенные рыжие волосы корону, по виду больше напоминающую шапку Мономаха с бесчисленными драгоценными камнями, сверкающими в тусклом свете единственной лампы, отражающейся через зеркало, Феликс стоял в тишине прямо, с высоко поднятым подбородком, глядя на себя гордым взглядом. Со стороны коридора внезапно послышались странные раздражающие звуки в его сторону. Сначала глухие, еле слышимые. Но через пару секунд все громче, по нарастающей, словно пара слонов решили с самой Африки поздравить его с новой должностью. –– Мать честная, что с вами? –– резко развернувшись от зеркала ко входу, откуда прибежали двое запыханных и от чего-то встревоженных вампиров: Граф Дашков и обращённый Карл, – безэмоционально спросил Феликс пряча недовольство в глазах полным непониманием происходящего.       Надо сказать, что эти двое всегда странно себя вели: Дашков был слишком подозрительным, хоть его преданность сравнивалась с собачьей. Про Карла и говорить нечего – Феликса он просто ненавидел. Бунт или революция с их стороны ожидаема. В сладком сигаретном воздухе повисла напряжённая секунда с тихим чужим учащенным дыханием: –– Распутин где-то здесь, уходим, –– строго прокомандовал Граф Дашков оробевшим голосом.       Князь сразил его удивлённым взглядом, мимолётно сняв шапку с головы, и развел руками в своем привычном тоне. –– Вы с ума сошли? У меня инаугурация во дворце через час, –– будто не услышав слова Графа о Распутине, пробурчал Юсупов, выжигая возмущенным взглядом поочередно двух мужчин.       Дашкову Феликс казался просто инфантильной язвой, питающейся не только кровью, но и нервами других. На кону стояла его жизнь, а он думал только о церемонии. Кого будут посвящать, если его убьют? Зная, что говорить это вслух он не имел права, он вздохнул про себя: –– Это слишком опасно, –– и подошёл на шаг ближе, но сделать ничего не успел. Да и смог ли? В лучшем случае остался бы без рук, зная способности своего предводителя. Сзади него в темном коридоре прогремело что-то похожее на деревянную дверь, следом за шумом послышались быстрый бег двух... Нет, трёх человек. Анализируя информацию, Дашков не успел среагировать и, повернувшись, встретился лицом к лицу с людьми, в которых он чуял угрозу.       Крыса по имени Карл, как и ожидалось, оказался на стороне людей посланных от Караморы, и в тот момент, когда один из них направил что-то вроде электрического оружия на Графа, он спокойно отошёл в сторону, глядя на то, как застывает в черно-голубых глазах ужас и страх. Все происходящее в стенах дворца казалась какой-то театральной постановкой: прогремела широкая вспышка, шатающая хрустальную люстру, заискрились множество длинных электрических волн, смешиваясь в одну яркую ломанную линию, –– показалось, что эта молния пронзила грудь Дашкова насквозь. Ещё секунда и сила недооружия отбросила Графа с ног на полтора метра прямиком в гардеробную Юсупова. Вспышка пропала. Пропал и ужасающий гудящий звук аппаратуры, некогда заполняющий все пространство. В воздухе повисли тишина и запах жжёной проводки с лёгким дымком. Только потом стало понятно, что дым идёт от самого Дашкова.       Юсупов стоял в оцепенении. Как реагировать, что делать – не было не единой мысли, более того, – было некуда бежать. Его ошарашенные карие глаза кругло уставились ещё на еще живое тело Дашкова, лежащее на полу: в середине груди вместо рубашки у того была разорванная плоть с сочащейся кровью. Он ещё дышал и даже мог двигаться, – ужасно слабо, медленно, но мог. Феликс бегло перевел растерянный взгляд на нападавших: те нависали с угрозой и явно не были настроены на диалог. Он их не знал и вряд ли бы успел познакомиться, оставшись в этом зале хоть на одну минуту подольше. Попытавшись помочь Дашкову сейчас он рискует остаться без жизни сам. Решение принято. Надо бежать. –– Живо за ним! –– грубо послышалось следом, стоило Юсупову поспешно ринуться по лестнице вверх.

***

      Боль, пронзившая грудную клетку Дашкова ощущалась, как удар током, только в десять раз сильнее. Упав на дощатый пол, он уже не чувствовал тело: голова неприятно кружилась, в ушах ощущался собственный пульс, а все окружающее вокруг него замедлилось, как на прокручиваемой пленке. Перестав сопротивляться боли, он откинул голову и руки на пол, тяжело вдыхая горелый воздух своей жжёной плоти. Окончание жизни такой, какая она есть сейчас, казалась ему логичным завершением чего-то неизбежного. Он понимал, что они заберут последний шанс выжить и добьют, если увидят, что он противится смерти.       Где-то выше поля его зрения промелькнула рыжая макушка. Феликс сбежал, как и полагалось. Он все делал правильно, ведь государство не могло остаться без главы. Даже если глава рискует всеми своими подчинёнными. Без осуждения, Граф коротко сглотнул горькие болезненные слюни. К его полуживому телу подошёл человек и сел рядом на корточки. Дашкову пришлось распахнуть глаза от нового источника боли и шока: Карл с самой довольной улыбкой, – очевидно, ждавший этого момента очень долго, – небрежно схватил Ивана за черные волосы так, чтобы он открыл ему шею, но при этом смотрел в глаза своему убийце.       Красные от давления широко распахнутые глаза, наполненные страхом и болью, смотрели на мужчину так по-детски напугано, что лысый вампир, растягивая удовольствие, неспешно раскрыл складной серебряный клинок, подставив его к шее ненавистного Графа: тот с последними силами резко схватился за черный рукав его пальто, то ли оттягивая, то ли предупреждая, но ни сказать, ни сделать так ничего и не смог.

***

      Со всех ног вбежав в свой кабинет, секунд двадцать Феликс ходил кругами, разворачивался и быстро бегал тревожными глазами по всем предметам в нем. Они придут. Они прикончат его, если он не убьет их первыми. Остановившись около стола, он глубоко вдохнул пыльный воздух через нос и убрал локоны рыжих волос испорченной укладки с лица двумя дрожащими руками.       Это можно было ожидать, но к этому нельзя подготовиться. На рабочем столе рядом со всяким барахлом, по типу документов и печатей, лежал зеркальный поднос с, – без преуменьшения, – горой белого кокаина. Тот манил к себе, ласкал взор; напротив стола и кресла величественно стоял высокий деревянный шкаф с мыльно-стеклянными вставками на дверцах, где трофеями были поставлены самые дорогие оружия: от первых тяжёлых стволов до высокочастотного пулемета. Но ни кокаин, ни оружия в эту минуту не питали интереса Феликса. Конечно, занюхнуть, взять пулемет и расстрелять всех в чертовой матери, было, определенно, проще простого. Но некая тяжёлая больная мысль тянула его назад в самом прямом смысле: спиной вперёд он медленно шагал обратно, пока полностью не уткнулся ей в только что запертую дверь. Боязливо прикрыв тяжёлые от усталости веки перед ним в самых ярких красках появился Дашков в таком виде, в котором Князь увидел его в последний раз: лежащим на полу с прожженной дымящейся грудью. Внезапно озарившая его мысль в одночасье сложила его спутанные паникой мысли в единый пазл. Пазл, разрушающий законы логики и его собственные принципы, но кажущийся таким правильным, чуть ли не единственным вариантом исхода событий.       С Графом Дашковым они были знакомы не так долго и, возможно, не так близко. Знакомство произошло глупо –– по стечению обстоятельств, когда в помощники Юсупову прислали нового вампира из внутренних органов. Изначально общение не шло от слова совсем: Дашков слишком закрытый и холодный, Феликс – нарцисс, думающий только о себе. Слишком разные, слишком несовместимые. На одном из собраний ордена Князю пришлось ждать в коридоре для получения какой-то секретной информации. Или это было окончание собрания, а он просто кого-то ждал? Он не помнит. В тот день они пересеклись и на пару часов остались одни в помещении с несколькими бутылками коньяка. Или виски? Кто вспомнит. В любом случае, этого времени хватило, чтобы найти общий язык. Дашков оказался интересным малым с не менее интересным багажом прошлого. Он умел слушать и делал это с таким понимающим видом... Впрочем, интересным и привлекательным он казался исключительно под алкоголем. Алкоголь, в целом, –– удивительная вещь. Под его воздействием люди приобретают красоту и харизму, теряют стеснение и гордость; на него можно было списать все нелепые и/или постыдные вещи, слова, сказанные бы и на трезвую голову, но уже без такой смелости. Феликс списывал на него свою память. Он не помнил, как рассказывал ему о себе, не помнил, как объятия переросли в жаркие поцелуи, совершенно не знал, как оказался в собственной постели голым с таким же рядом Графом. Он не помнил, но за что-то было явно совестно.       Дашков не давал поводов усомниться в своей преданности. Он всегда был рядом, выполнял все поручения, даже тяжёлые или нелепые, делал всю бумажную работу, защищал, когда это было необходимо. Из всех подчинённых, работающих на Феликса, Юсупов доверял только Графу Ивану Илларионовичу Дашкову и, если бы мог доверять хотя бы себе, то доверил бы ему свою жизнь. Потерять его, значило, – потерять безопасность, стабильность и комфорт. Идеальным он явно не был, но точно был хорош. Хорош даже для него.       Им овладело не сочувствие, даже не жалость... Потребность. Он нуждался в его присутствии рядом. Расслабленно открыв глаза от уже принятого решения, Феликс окончательно собрался с мыслями. Определенно, он ещё пожалеет: повезет, если он вообще останется цел, –– но кошмарить Дашкова имеет право только Юсупов, а не какая-то кучка жалких ублюдков с условной жизнью.

***

      Небольшой тусклый источник света сверху падал на вязкую, густую кровь, делая ее не бордовой, нет. Черной она медленно вытекала со свежей полосы пореза на щетинистую шею. Карл не спешил. Его рука медленно, но уверенно двигалась вдоль кадыка Графа острым лезвием, глубоко задевая все жизненно важные вены и артерии. Серебряное оружие резало человеческую плоть, а вампирскую, ко всему прочему, прожигало и плавило, как раскаленным ножом по маслу. При желании мужчина мог выжечь на чужой плоти свое имя, но избежал такого пафоса. Стекая вниз по шее, кровь Дашкова закипала, активно бурлясь, и окрашивала собой разодранную белую рубашку.       Страшнее всего было лишиться мыслей в последние секунды своей жизни. Ни о какой помощи, пощаде, будущем он уже и не думал. В глазах поплыло, и лицо Карло исказилось серым пятном. Рука, некогда сжимающая из-за всех сил чужой рукав пальто, ослабла, словно перестав бороться: мышцы болезненно забились, от нехватки крови онемели пальцы; из-за рта Графа выливалась собственная кровь, сливаясь с таким же залитым горлом в единый бесконечный ручей его смерти.       Увлеченный процессом Карл не замечал происходящего вокруг, рассматривая глаза Графа, с удовольствием наблюдая, как из них уходит последний блеск жизни. Юсупов, буквально идущий сзади, едва ли смог его отвлечь: мужчина повернулся полубоком лишь тогда, когда Князь, замахнувшись с локтя, оглушил его тяжёлым ударом рукоятки револьвера по самому центру светлой лысины. Свалившись с ног, Карл без сознания упал рядом с Графом на живот: кровь от удара на голове, стекающая вниз по затылку и капая на пол, сливалась в единое целое с кровью Дашкова, образовывая бордовую лужу на паркете, где выше на полках стояла дорогая, привезённая с заграницы обувь. И все же гардеробную было жаль.

***

      Иван, захлебываясь собственной кровью, был жив, но явно ненадолго. Времени оставалось мало, соображать получалось все тяжелее. Попытавшись сначала прикрыть открытую рану рукой, останавливая кровь, он лишь потерял время и испачкал руки и плащ. В панике сообразив, что Графу нужно горизонтальное положение и срочная регенерация, –– а оставаться там было опасно, –– Феликс перетащил весь его вес на себя, хватая за туловище, и поволок все его бездвижемое тело за собой в собственную спальню. К тому времени Дашков уже не дышал, а его сердце не билось. Юсупов успел подумать худшее и уже у входа в просторную комнату, которую пока что никто не нашел и не перевернул с ног на голову, все его тело словно охладело и ослабло. С последними силами развернув и кинув его на заправленную кровать, Юсупов наконец сделал глубокий вдох и забегал глазами по окровавленному туловищу Графа.       Постепенно появляющаяся вина нарастала вместе с осознанием, что он мог успеть. Ведь действительно мог успеть, если бы сразу помог ему, но сейчас он потерял чёртову тучу времени, как Дашков терял литры собственной крови без возможности восстановить ее самостоятельно.       Нервно поджимая губы, Князь судорожно принялся разрывать остаток целой рубашки на торсе вампира, чтобы освободить пространство. На самом деле все его движения были несвязанными между собой действиями в полной смуте собственных мыслей. От прикрытого плотными бордовым шторами окна на кровать падала нечеткая полоса света ближайшего уличного фонаря. Под этим холодным светом побледневшая кожа Графа становилась ещё более безжизненнее, а свежая, ещё не застывшая кровь, чернея, блестела так ярко, что Юсупов не мог отвести взгляда.       Паника, секунду назад поглощающая Князя целиком, сменилась резкой напряжённостью и пристальной бдительностью. Сзади у двери, в трёх - четырех шагах, он почувствовал чье-то присутствие. Почти сразу мысли сплелись в единую линию: в голове стало пусто и тихо. С осторожностью сжав в кармане револьвер, вампир резко обернулся в сторону постороннего шума сзади него с прямо вытянутой рукой, пальцы которой опасно находились на спусковом крючке. Его взгляд был темнее обычного человеческого: сбитый с толку, уставший и напуганный, он все ещё находился в состоянии шока и переживал стресс каждую секунду, находясь в собственном дворце. Злость, чуть не овладевшая его разумом, отступила, стоило ему повернуться и легка сместить фокус внимания.       Будто сомневаясь реальности увиденного, Юсупов сомкнул в удивлении брови и тут же приоткрыл рот, чтобы спросить первый очевидный вопрос, пришедший в голову, помимо неуместного сарказма: –– Что вы тут делаете? –– опешил от неожиданности он, забыв опустить руку с нацеленным оружием. –– Интуиция, –– словно в усмешке процедила девушка, горло улыбнувшись собственными клыками.       Если Феликсу не изменяет память, то Алину, которую он видит сейчас перед собой, он проводил пару часов назад, когда они не сошлись во взглядах. Ее появление было не то посланием Божим, не то новым испытанием.       Оценив иронию, Князь коротко кивнул сам себе и снова повернулся к безжизненному телу Дашкова. Его большие гетерохромные глаза уже давно были закрыты: каждое неправильное действие, забирающее время, лишь подтверждало, что эти глаза больше никогда и не раскроются.       Алина, не поддавая ввиду, дожидалась поручений Юсупова, прекрасно осознавая всю серьезность ситуации. Взъерошенный, возбуждённый Юсупов, перепачканный чужой кровью от худых щек, которые прислонялись к шее Графа, до кончиков пальцев, пытающих эту кровь остановить, выглядел напряжённо и опасно. Перечить ему в этот момент было рискованным поступком. –– Мне нужно что-то острое, –– нервно кинул через плечо Феликс, –– Нож, что угодно, быстрее, –– засучивая рукава церемониального плаща до локтя, вновь тараторил он, лихорадочно бегая глазами по ожогу и перерезанному горлу.       Не долго соображая, Алина протянула ему в руки небольшой охотничий нож, явно годящийся либо для мелкой дичи, либо для самообороны. Но времени на анализ не было. Дашкова ещё можно было спасти.       Взяв в одну руку нож, а в другой сжав собственный кулак, Феликс бестрепетно провел заточенным лезвием вдоль голубых вен по белоснежной коже, создав глубокую длинную полосу с ярко-красной выливающейся кровью. Девушка, стоя в сторонке, была заложницей ситуации и единственное, что она могла сделать полезного для себя, – это посмотреть в окошко на мелкий быстро кружащийся снежок, который на земле уже превращался в дождь. Всяко приятно, чем наблюдать за тем, как над трупом режут вены. В моменте Алина подумала о том, что стоило бы порекомендовать этого не делать: все умирают, нашел бы нового напарника, не повод же равнять счёты с жизнью. Но вовремя вспомнила, что они все, включая ее саму, – вампиры и резанные вены она проходила: максимум эффекта, минимум результата.       И все же Юсупов, если не смотреть на его выражение лица: сморщенное брезгливой гримасой, полном недовольством и болезненностью, –– держался стойко и мужественно. Густая кровь, стекая по белой коже, падала прямиком в принудительно приоткрытый рот Графа, попадая на язык и горло.       Прислонив свою изувеченную руку вплотную к губам Дашкова, Феликс, затаив беспокойное дыхание, с надеждой наблюдал за произведенным эффектом, скользя жалобным взглядом по широким бровям, закрытым векам и ресницам, в попытке увидеть хоть какое-то движение. Кровь, быстро льющаяся от длинного пореза, в нескольких полосах не всегда попадала точно в рот: капала и на бороду, и на нос, и на бедную шею, –– в попытке найти хоть какие-то жизненные признаки на лице, Князь совсем не обратил внимания на всё остальное тело, в отличие от стоящей сзади девушки, резкий испуганный вздох которой не слабо напугал Князя. Он бы и подпрыгнул на месте, если бы сидел, а не стоял на коленях. Вместо этого его курди весело пружинили от взмахов головы в разные стороны, кажется, в таком же испуге.       Так и не обнаружив источник удивления Алины, Князь пригрозил ей ее же ножом, уже испачканным своей кровью, и обязательно выкинул бы что-нибудь язвительное вслед, покуда сам не почувствовал ритмичный стук в груди Дашкова: все это время разрезанная рука Феликса острым локтям упиралась в область сердца, где каждая вибрация чувствовалась особо остро.       Негромко выдохнув с облегчением так, чтобы Алина не обратила на это внимание, –– ей все равно, и при желании не обратила бы, –– Юсупов словно сразу стал собой: расслабил напряжённые плечи, сжатые брови и губы. В его голове рой тяжёлых мыслей ушел, голоса совести и вины утихли, оставив за собой только четкий стук сердца Графа.       Ещё один резкий удивленный вдох девушки в этот раз сопроводился жестикуляцией, и Феликс наконец увидел, что чуть не погибший Иван дёргал пальцами рук, как и несколько секунд назад до прочувственного сердцебиения.       Он взял его за нервно дерганную ладонь. Так просто и свободно, словно это действие было чем-то обыденным, чем-то давно принятым и нормальным. Ладонь Графа все ещё была холодной и бледной: Феликс провел большим пальцем по основанию пястной кости, словно этим действием пытаясь отдать свое тепло. Кожа у Ивана, по сравнению с кожей Феликса, грубая, жёсткая, по большей части не ухоженная. Феликс невесело хмыкнул, не вовремя поняв, что для поддержания его состояния хотя бы на таком уровне жизни, нужна постоянная непрекращаемая регенерация. Недели две на это уйдет, но есть ли у него это время? Ручьем из разрезанных вен кровь ещё ещё лилась на язык Ивана. –– Они найдут нас, –– полушепотом мрачно проговорил Князь, тяжело отпуская руку Графа, –– Им нужен я, поэтому опрометчиво будет оставаться здесь надолго, –– в моменте он встал с колен и быстро подлетел к Алине, хватая ее под локоть с такой грубостью, что той захотелось дать ему за такую вольность по морде, –– Вы будете в ответе за Графа Дашкова, –– оповестил, явно не спрашивая о ее желании, –– Если он погибнет, я заберу Вашу жизнь взамен, невзирая на все чёртовы правила и законы, –– продолжал шипеть и, судя по серьезному тону, он явно не шутил, –– Если ему понадобится больше крови – жертвуйте свою, ищите заначки в спальне, делайте все возможное, чтобы он остался жив до моего прихода, –– мелодичный голос проговаривал это на одном дыхании, как выученную скороговорку: удивительно, что этот текст дался ему легче, чем такой же заученный к церемонии.       Алина не должна была быть здесь. Не должна была участвовать в чьем-то спасении, в чьей-то безопасности. Она знала, что оказавшись на месте Дашкова никто из них не сделал бы то же самое для нее. Но Юсупов, со своим едва дрожащим от нервов голосом, делал все это даже не для себя. Он делал это ради своего ближнего, жертвовал своим благополучием ради его жизни. И в этот момент Алина поняла, что находится на правильной стороне с самыми гуманными и человечными существами на планете.       Сжимая тонкий локоть девушки, которая внимала информацию с такой ответственностью в глазах, Юсупов продолжал более сдержанно: –– Не выходите за пределы этой комнаты ни под каким предлогом. По возможности не создавайте шум, –– наблюдая, как в понимании кивает девушка, Князь смягчился и будто бы вернулся в себя, –– И если вас найдут, то единственный выход – убивать. Иначе рискуете быть убитыми, –– он лукаво улыбнулся уголками губ и в ту же секунду отпустил чужую руку, протянув лезвие обратно хозяйке. Не опуская взгляда, Алина собралась взять предмет. Феликс неожиданно согнул свое запястье ближе к груди, как только девушка вытянула руку, и вручил ей из-за спины свой начищенный револьвер, который, к сожалению, так и не использовал за день. –– Граф Дашков так важен для вас, Князь? –– крепко взяв ручку оружия, хитро прищурилась девушка.       Спуская рукав в области регенирующейся красной от крови руки, уходящий Феликс остановился около двери и задумался. Алина смотрела на его молчание с незаметной улыбкой. –– И не забудьте спустить предохранитель перед выстрелом, –– невпопад проворчал Феликс через плечо, –– В первую очередь ты – огромный страшный монстр, а потом уже маленькая хрупкая девочка, –– глядя на то, как девушка страдательно закатывает глаза из-за удивительной способности вампира уходить от вопроса, тот миленько улыбнулся и, открыв дверь, вышел.

***

      Первое, что Дашков услышал после оглушительного звона в ушах от удара, был монотонный стук колёс поезда об рельсы: успокаивающий такой, едва слышимый. Едва открыв глаза, к своему удивлению, он понял, что находится в самом поезде, хотя никаких ощущений от движения в вагоне не чувствовалось. Пугало то, что он в целом ничего не чувствовал, как очнулся. В груди зияла пустота и неприятная легкость, словно грудная клетка превратилась в шарик, накачанный гелием, и рвалась куда-то вверх. Но выйти из вагона было невозможно: ни туловище, ни ноги не поддавались желаниям Графа, оставаясь сидеть на месте. Попытавшись пошевелить пальцами, он лишь недовольно хмыкнул: они и запястья онемели, но двигались, в отличие от всего тела. Стеклянные глаза без энтузиазма принялись рассматривать купе, в котором по непонятным причинам очнулся вампир; за прямоугольным окном быстро менялся дым, –– тумана или паров поезда, –– в любом случае, рассмотреть, куда он едет, было нереально. Небольшой деревянный столик у окна пустовал: ни цветов, ни вещей там не оказалось, – в этот момент появилось ощущение какой-то неполноценности. Две обшарпанные койки, –– сверху и снизу напротив, –– не отличались от тех, что он видел в других поездах и какого-либо подвоха он искать не стал. Из-за однотонных тонов в мрачной обстановке это место казалось бесцветным и чёрно-белым. Без оттенков, теней и света, как на рисунке карандашом, –– весьма депрессивно.        Граф плохо помнил как оказался в этом месте. Что тут таить –– он не мог вспомнить что делал час назад. Не мог вспомнить число, время, вчерашний день. Но, сказать честно, в этом месте появляющиеся мысли рассеивались в том же тумане на окном и исчезали так быстро, что ни о каких ответах переживать и не хотелось. Единственная мысль, которая сопровождалась на каждый новый вопрос, звучала как: «все идёт к лучшему». Дашков расслабился, засмотревшись в одну точку напротив себя.       В этом купе происходило что-то необъяснимое. Конечно, у Дашкова с самого начала появилось смутное сомнение о реальности происходящего. Например, полное отсутствие болевых ощущений. Ощущений в общем и целом. Ни усталости, ни напряжённости. Чистейшая пустота. Никаких мыслей и переживаний, никаких эмоций и чувств. Полная безмятежность. Но почему это происходило с ним?       Иван провел рабочими руками по своей бороде, в надежде ощутить собственное прикосновение или щетину на подушечках пальцев. Снова ничего. Тогда он опустил руки чуть ниже подбородка на шею и вздрогнул: именно а области шеи к нему пришли ощущения и те были не из самых приятных. На пальцах он ощутил глубокий порез и рванные края кожи на горле. Порез свежий, но никакой крови и/или боли не было. Просто ощущение разорванной плоти, сопровождающейся гадким ощущением чего-то несправедливого. Дашков нахмурился.       Разбираясь с собственными ощущениями, Граф не сразу заметил напротив него чей-то знакомый силуэт –– именно силуэт, так как других очертаний и лица у предполагаемого человека не было, но и галлюцинацией он назвать это не мог: ощущение чьего-то присутствия появилось вместе с этой тенью. Каждую секунду оно меняло свое положение, рвано двигалось, исчезало и снова появлялось, будто бы на быстрой прокрутке киноленты. Дашков не понимал, чем именно занимается тень, но с ее появлением нарастала тревога и обострялись чувства. Мыслей становилось больше, новые вопросы оставались без ответа и над ними приходилось логически размышлять.       Вскоре силуэт обрёл форму и лицо. Это была Алина. Та самая проблема, из-за которой они с Руневским чуть не перегрызли друг другу горло. Не нравилась она ему, – что не удивительно: женщины в принципе не интересовали Графа. Но девушка выглядела обеспокоенной и смотрела в глаза мужчине так поразительно по-доброму, что Дашков впервые на все это время почувствовал свое тело: по коже прошли приятные мурашки.       Реальностью это явно не было. Сон? Сон не ощущается так четко. Бред? Уже ближе. Девушка снова и снова исчезала и появлялась, и чем чаще она появлялась вновь, тем больше Дашков накручивал и впадал в отчаяние, пытаясь выбраться из этого злосчастного места.       В один момент девушка исчезла надолго: минуты три, четыре, –– по собственному мнению Графа, –– он остался совсем один и снова начал терять чувства и осязание. Это одиночество длилось не долго. Вкоре появился другой силуэт, заменивший девушку. Но в этот раз он исчезал не так быстро и его очертания появились намного раньше.       Феликс. Его персональная проблема, не уходящая из головы долгие годы. Его характер, поведение, манеры и голос были таким сладким ядом. Он не был в него влюблен, это была преданность, лишь дружба, где один отдает все, а другой –– безвозмездно принимает. Но как же Юсупов был умён и гениален. Его планы, решения, его революция были продуманными и пошаговыми порядками действий, где он переставлял пешками своих людей по шахматной доске, а сам оставался королем. Непобедимым мастером котла, в котором варил других и варился сам. Дашков не скрывал своего восхищения, поддерживал его абсурдные поступки, зная, что он точно уверен в их результате, невзирая на последствия и количество предполагаемых жертв. И ведь всегда оставался на его стороне, понимая, что лучшего варианта лидера уже не найти.       Здесь, в его галлюцинациях, в его сне, плевать где, –– он казался уязвимым. Беззащитным и уставшим он смотрел на него своими карими глазами. Такими блестящими, такими обречёнными, но до сих пор неустанно красивыми. Смотрел так глубоко, заливая пустую грудь Графа светом и теплом, что пропадала всякая лёгкость и, вместо этого, появлялась желанная тяжесть и, возможно, смысл, который он искал до этого.       Все очертания лица Юсупова были мутными и нечёткими, хотя Граф никогда не жаловался на плохое зрение. Он мог отличить их от других силуэтов лишь благодаря яркому свечению в глазах и ясной, как день, улыбке. Феликс касался прозрачными пальцами холодных рук Дашкова, и те вмиг ощущались по-другому: загораясь теплом и светом, онемевшие запястья словно расцветали, рассеивая тепло по всему купе.

***

      Шагая по коридорам собственного дворца, уставший и накуренный Феликс держал в руках то самое электрическое оружие, которым нападавшие люди от Караморы угрожали ему и его подчинённым: сделано было гениально, спору нет, –– только зря. Смысл был трать время, силы и деньги, зная, что с их силами им не тягаться? Весь в крови, своей и чужой, Юсупов осматривал непонятный прибор, крепко держа его за основания той рукой, которую час назад безжалостно вспорол ради Дашкова. Дашков... Как он там? Затуманенные кокаином мысли будто бы не хотели поддаваться слабостям в минутных эмоциях, потому Князь недовольно хмурил брови, находу разбираясь в чужом чудо-оружии, по памяти добираясь в гардеробную через лабиринты своих же коридоров.       В дворце, после многообещающих выстрелов, стояла мертвая тишина. По большей части, разумеется, в прямом смысле: Юсупов просто расстрелял всех из пулемета и выживших оставил умирать. Трупы молодых парней, напичканных серьезным оружием, сделанных из серебра, были раскиданы по лестницам, коврам и даже столам. В целом, каких-то масштабных изменений не произошло: всякое барахло всегда так или иначе оказывалось в его доме. На расписанных стенах, начищенных полах, белых дверях –– везде огромными кляксами, многоточиями и неровными линиями была разбрызганна темная ещё свежая кровь.       Находясь в глубинах своего сознания, Юсупов не услышал тихих торопливых шагов за своей спиной, но стоило им приблизиться почти вплотную к рыжему затылку, Феликс остановился: –– Может мне тебя теперь в цепи заковать, а, Князь? –– слегка обиженным тоном произнес чей-то знакомый голос.       Застыв на одном месте, Феликс округлил свои глаза и внезапно широко улыбнулся: –– Давненько я в такие игры не играл, –– полушепотом проговорил он не убирая улыбку.       В тот же момент послышался щелчок курка, –– этот противный звук прошёлся по корке головного мозга низ по позвоночнику и обратно, –– Феликс заметно дернулся всем телом. Бояться было нечего: Карл проиграл раз, получил по голове во второй и ничего не мешало убить его в третий. У Юсупову все преимущества и оружие посерьёзнее его игрушки в руках. Но было интересно, что он сделает дальше, а ожидание угрозы будоражило сознание.       Спустя секунду в угрожающего мужчину, прилетело, очевидно, что-то тяжёлое. То ли его любимая тумбочка, то ли деревянный шкаф, –– в любом случае, было жаль. Мебель. Гром, стоявший после удара, заставил вампира развернуться в его сторону. На столу снова лежал трижды поверженный Карл в деревянных обломках. Да, это была его любимая тумбочка, которую он даже не заполнил вещами из-за того, что было «жалко использовать такую красоту». Повернувшись к месту, где она раньше располагалась, в межкомнатной арке с самым довольным видом стояла Алина в черной шляпке больше ее головы в два раза. Князь осмотрел ее с ног до головы с удивлением: –– Я же просил не выходить, –– осуждающе нахмурив брови, проворчал он. Ловко сбросив с себя тяжёлое оборудование, Феликс подошёл к девушке, с самым невозмутимым видом взяв торчащий ствол из кармана ее пальто.       Через пару секунд он уже стоял напротив лежащего Карла с револьвером в вытянутой руке в его сторону. Сжимая пальцем курок, он слегка призадумался и оттянул свою руку обратно к своей груди, повернув голову к девушке: –– Как там Дашков? –– единственное, о чем он подумал и сразу же спросил перед убийством неудачно обращённого вампира, будто бы намекая, что именно Карл его чуть не погубил. –– Жить будет, –– кивнула девушка, переводя взгляд на испуганного Карла с полностью пробитой головой, из которой литрами сочилась кровь.       Юсупов с тихим удовлетворением кивнул ей в ответ, прилагая особые усилия, чтобы не протянуть ленивое: «В отличие от него». –– Твое геройство тебя погубит, Князь.       Пропустив мимо ушей, Феликс вернулся к начатому делу: вновь посмотрел сверху-вниз на искалеченного мужчину и, элегантно вытянув руку, уставил прицел прямо на Карла. В голове ураганом пронеслись вспышки воспоминаний, где мужчина резал горло обездвиженному Дашкову; весело улыбнувшись, он понял, что убить его будет одним из самых приятных поступков в его жизни. В ту же секунду раздался громкий выстрел.

***

      За окном в привычном ритме клубился туман. Беспрерывное движение поезда монотонно ласкало слух и расслабляло тело, которое, разумеется, до сих пор не чувствовалось как что-то материальное. Одним словом, –– Дашков не был напряжен, но и расслабления он не чувствовал, –– описать нейтральную среду, и тем более объяснить ее себе, было тяжело       Нечёткие силуэты напротив него по прежнему сменялись резкими и расплывчатыми разводами, словно кисточку с яркой краской опускали в воду и быстро проводили по белому листу, где с каждым новым сантиметром цвет тускнел. Какую-то определенную последовательность этих движений уловить было невозможно. Ее попросту не было. Все происходило неровно, отдельно друг от друга, быстро и резко. Единственное, что понимал Граф, –– это улучшение его потока мыслей и тепло, которым его заливал силуэт Феликса, когда проходил сквозь его руки.       Непонятно, сколько времени прошло. И шло ли оно вообще? Но в один миг таинственный фантом, к которому начал привыкать Иван, внезапно начал приобретать форму и четкие границы. Сначала это казалось ещё одним силуэтом, который вот-вот должен исчезнуть. Но он сидел, формируя острые линии скул, подбородка, очертовывая глаза, брови и нос, –– и всё выглядело так, будто бы Дашков все это время смотрел сквозь фигуру Юсупова, а сейчас сфокусировал взгляд, и он начал появляться в его поле зрения.       В отличие от Графа, Юсупов ощущался чётче и устойчивее в этом месте. Казалось, что он здесь чувствует намного больше и ощущает все то, что для Дашкова кажется бредом или сном, однако вид, в котором он появился перед ним, отличался от того, что он запомнил в последние моменты своей жизни.       Несколько минут они молча смотрели друг на друга. Кажется, Феликс ровно как и Дашкова в самом начале, не понимал, что с ним происходит и, двигая только глазами, осматривал купе с неподдельным непониманием происходящего. –– Дашков, –– словно только заметив его, выдохнул Феликс, заметно дрожа губами и челюстью, как от холода. Но в поезде было тепло. По крайней мере сам Иван не замечал никаких изменений в температурах. –– Что мы тут делаем? –– слыша свой голос будто бы со стороны, мужчина сомкнул брови. Вероятность реальности происходящего с каждой секундой становится все меньше. –– Вероятно, едем в ад, –– неудачно улыбнулся Феликс, дрожа не только телом, но и голосом. В чёрно-белом свете его глаза и волосы были единственным броским цветным элементом.       Как и Граф, Князь не был удивлен видеть его здесь. Либо он ещё не до конца понимал всю ситуацию, в которой они оказались, либо понимал, но не показывал этого. –– Ты не мог погибнуть, –– немного подумав, уверенно произнес Иван, на что получил от Феликса ещё один непонимающий взгляд в свою сторону от Феликса, –– Ты же спас меня, я чувствовал. Тебя ранили эти ублюдки?       После этой фразы Феликс встал в тяжёлый ступор: уставившись на него, как на душевнобольного, он бегло оглядел его с ног до головы и почему-то задержал взгляд на горловом порезе. Том самом, сделанным вдоль серебряным клинком. Молчаливо зажмурив глаза на несколько секунд, Феликс будто бы осознал что-то больное для себя и встряхнул головой, тут же хмуря брови. Кажется, в его голове было столько нахлынувших мыслей и чувств, что, не определившись, он не смог сказать ни слова, безмолвно нервно бегая глазами по лицу собеседника. –– Ты иначе выглядишь, –– прервал тишину Граф, глядя на то, как тот прозябает в самокопании и холоде, млея и потухая. Такое уже случалось на его памяти: главное, что он запомнил, в таких ситуациях, –– это отвлекать диалогами, чтобы хоть как-то отвлечь от тревоги. –– Иначе? –– просипел, поджимая плечи и зарываясь в черный плащ с локтями, сжимая его пальцами в области живота так крепко, что вот-вот должен был скорчиться от боли. Но боли здесь не было. –– Ты так похудел, –– задумчиво продолжал Граф, –– И таких синяков под глазами я не помню, –– прищурился, в замешательстве рассматривая его вид, будто бы до этого все было не насколько очевидно, –– А волосы, –– он запнулся, не понимая, что именно изменилось, –– Потускнели. Выпрямились, кажется. Что за черные полосы на шее?       Внимательно слушая, Феликс слегка улыбнулся уголками тонких сухих губ с виной и сожалением глядя на него уставшим взглядом. Пусть Дашков думает, что знает больше. Пусть он не понимает и дальше строит догадки. Он останется жив, а это главное.       Но все кажется не тем, чем является. И время лукавит, смеётся, ставит палки в колеса, мешая двигателю работы мозга. Дашков не знал Феликса перед собой, а Феликс, слушая своего Ивана, знал его так хорошо, что его силуэт сейчас был не более чем приятным воспоминанием, где все ещё хорошо. <...>

***

      Быстро пролетели две холодные недели. Погода была неутешительная: густой ветер, гнущий ветки голых деревьев, постоянные ледяные дожди, не дающие уснуть по ночам. Юсупов в целом перестал полноценно спать, и дело было не в дождях. Его кровать занимал все ещё восстанавливающийся Дашков, за котором нужен глаз да глаз. Засыпая в гостиной на диване на два-три часа, Феликс мог резко встать и прийти в комнату к неподвижно лежащему Графу, так как каждую секунду переживал, что упустит момент, когда тот откроет глаза.       Состояние Ивана, в целом, можно было считать стабильно хорошим. Ему больше не требовалась дополнительная порция крови или вводные препараты для поддержания регенерации клеток. Как-то раз, пришедшая в гости Алина, посоветовала Феликсу почаще общаться с ним, мол, в коме так или иначе человек может слышать и воспроизводить в фантазии услышанные слова, там самым возбуждая организм на пробуждение. Князь добродушно предложил Алине свой совет себе же и посоветовать. На самом же деле их одностороннее общение было ежедневным. Возможно Феликс не замечал, как приходя в тихую спальню, открывал шторы и озвучивал каждое свое действие: «Сейчас открою окошко, чтобы проветрить. Тебе же нужен свежий воздух» или «Жан привез свежей крови, сейчас с тобой позавтракаем».       За все время Граф не подавал признаков жизни. Конечно, он дышал и несколько раз дергал руками. Но за такой промежуток времени этого было мало, чтобы говорить о ближайшем восстановлении. Жан объяснил это «новым рождением»: вампиры по природе бессмертны и, даже если переступить порог смерти, ее можно было избежать. Видимо, он так и бежит. А организм рождается заново, восстанавливая мертвые клетки и индивидуальные психофизиологические данные вампира.       Первое время Феликс мог днями не обращать на Графа своего внимания. Не маленький же, восстановится, все будет как прежде. Но чем больше проходило времени, тем глубже он начал понимать, что «как прежде» уже не будет. Даже на этапе, когда он остался поверженным Распутиным, один на один с со своими планами, где помощниками служили незнакомые лица, к которым он не питал доверия, стало ясно –– если бы Дашков все же погиб, он бы навечно остался один в тени без коллег и друзей. Слабым, безвластным, накуренным, хоть каким, –– он нужен был только Графу Дашкову. Без какого-либо осуждения он соглашался с ним, не подавая ввиду, что какие-то его идеи или планы ему не нравились. Он принимал его. Принимал таким, какой есть, совершенно любым. С Дашковым он никогда не останется в одиночестве.       С развитием этих мыслей и новых тревог о том, что по стечению обстоятельств он мог просто не успеть, Феликс стал ответственно подходить к его восстановлению и, как только состояние стало стабильным, продолжал ухаживать: три раза в неделю приходил подстричь отросшие волосы, осторожно острым лезвием, не задевая заживший недавно шрам на горле, брил неопрятную щетину, делая черную бороду аккуратной и ухоженной; бережно стриг ногти на руках и ногах, довольно быстро реагируя на его подёргивания, тем самым не нанося новых травм, в этот раз –– ножницами. Когда тщательный уход не требовался, Юсупов просто садился рядом и параллельно со своими ногтями пилил ногти Графа, формируя прилежную ногтевую пластину. В эти моменты казалось, что ничего серьезного в мире не происходит, что Дашков просто спит, а на улице скоро лето, которое будет самым прекрасным, лучшим в его жизни. Но лучшим было лишь проведенное с Графом время и не хватило бы той бессмертности, чтобы вдоволь насладиться им.

***

<...> –– Твоя остановка, –– перебил его Феликс, уже без натянутой улыбки, –– Тебе пора.       Поезд не делал за все время ни единой остановки, но заметно замедлился, стоило Феликсу об этом сказать. –– Какая остановка? –– не зная, что спросить в первую очередь, нервно вырвалось у Дашкова, –– О чем ты? –– Тебе пора, –– повторил рыжий и на его лице застыла навечно холодная улыбка, которая уже после осталась в памяти надолго. Он продолжал сдавливать побелевшими костяшками черный плащ, словно притупливая боль, о которой молчал и дрожал всем телом.       Граф опустил взгляд на свои руки и с удивлением заметил, что те выглядят точно также, как и остальные силуэты: прозрачно, не отчётливо, как засветившаяяся фотография.       За окном рассеивался туман. Тонкими линиями он перестал обвивать бока поезда: появился яркий свет откуда-то сверху, заполняя все пространство купе своими лучами. Исчезала мрачная атмосфера, чёрно-белые тона и неощущаемый, но видимый холод. Исчезал и Дашков. Общение с Феликсом или его копией, которая служила подачей ответов, озадачивала Ивана насколько, что вопросы только увеличивались. Но задать он их так и не успел. Подняв глаза обратно на Юсупова, его ослепила яркая вспышка, как он понял, лучей ясного солнца. Нет никакого поезда, купе, тумана и тем более измученного Юсупова рядом. И не было никогда.

***

      В открытое окно живописно светило вечернее солнце, лучи которого падали на кровать, прикроватные тумбы и однотонный ковер. В спальне пахло чем-то невыразительно сладким с нотками уже выверенного табака. Дашков приоткрыл глаза и тут же зажмурился от неприятно режущего света. Он понял, что лежит на спине под мягким одеялом, заправленным так ровно и гладко, что вставать и двигаться в целом расхотелось насовсем. Под головой у него около двух трёх подушек, расположенных так, чтобы голова и шея была намного выше туловища по наклонной.       В теле он ощущал огромную слабость: мышцы насколько отвыкли от движений, что сейчас не поддавались импульсам его желаний. В голове крутились мысли, сопоставляя временной разрыв и вспоминая последний осознанный день. Глубоко и размеренно дыша, он хмурился: вспоминать было физически больно. –– Я уж думал, ты революцию проспишь, –– с усмешкой отдаленно прозвучал чей-то голос со стороны двери.       Через силу открыв сонные глаза, Дашков напрягся, узнав в этой комнате спальню самого Юсупова. Тот не подпускал к этой комнате никого, в отличие от других комнат дворца. Статус исключения от большинства его не на шутку взволновал.       Опустив тяжёлые сухие глаза ниже на свою грудь, он увидел, –– а уже после почувствовал, –– что никакой верхней одежды на нем не было. Широкие плечи, грудь и ключицы были обнажены и выглядывали из-под белого одеяла. –– Феликс, ты, –– звук, который выдавил из себя Дашков, был похож на звук затухшего двигателя первой машины, появившейся в 1896 году. Неприятный, хриплый и ломанный он будто бы отдавался обратно в грудную клетку и распространялся там сиплой вибрацией, которая, падая, пыталась донести слоги и неправильную интонацию фразы собеседнику. Граф шокировано уставился на стоящего в дверях Князя, тут же кладя руку на свое горло. –– Тебе нельзя сейчас ни вставать ни говорить, –– строго изрёк Феликс, скрестив руки на груди. Голос Дашкова явно его беспокоил, –– Так что не жужжи.       Вид у Феликса был торжественный: белая рубашка, черный пиджак, брюки. Словно он идёт не на убийство, а на свадьбу. Но уставшие глаза и отросшие кудрявые волосы прямо говорили о том, что отдых ему только снится. Три часа в сутки.       Но даже в таком состоянии он искренне был рад пробуждению Дашкова. Весь день он будто чувствовал приближение чего-то радостного, предчувствие долгожданного успокоения. И не зря. Несколько недель составляя план по убийству Распутина, Феликс точно знал, что заглянет к Дашкову перед уходом. Его новые движение, моргание и даже обычный хмурый вид, которого Юсупов не видел уже два месяца, насколько обескуражил его, что он опасался делать лишние движения, волнуясь, что случайно напугает только очнувшегося Ивана. Ему было трепетно подходить, в страхе вновь услышать знакомое «я не просил». –– Ты помнишь день инаугурации? –– Смутно, –– снова просипел Граф, от неожиданной боли сглатывая слюни.       Феликс понимающе кивнул, опуская светящийся от радости взгляд: –– Тебе нужно время, чтобы прийти в себя, –– помолчал, будто бы ожидая ответа, а после вспомнил, что сам же запретил ему много болтать, –– Я с удовольствием бы рассказал, но все потом, –– выйдя из оцепенения, он быстрым шагом метнулся с одного угла комнаты к тумбе в другом угле комнаты, взяв оттуда какие-то маленькие таблетки, –– У меня в планах сегодня убийство Распутина. Ну, знаешь, важный день, –– пожал плечами как в порядке вещей. Сегодня убийство. Завтра революция.       Дашков несколько раз хлопнул глазами, а после нахмурил широкие брови. Кома – комой, а вот Распутин тот ещё черт. Его то хрен забудешь. –– Ты один пойдешь? –– резко приподнимаясь с кровати через боль прохрипел вампир с едва виднеющиеся шрамом на горле, –– Он опасен. Я с тобой, –– формулируя речь без сложный предложений, он звучал как маленький обиженный ребенок.       В памяти Графа отрывисто начали появляться кусочки воспоминаний с того самого дня. Как не пытался, Граф не мог сложить их в единую картинку из-за резких головных болях, возникающих от блока, который поставила нервная система в памяти, чтобы уберечь Графа от психической травмы. Он снова хмурился. –– Дашков, ты остаёшься. Это приказ, –– зная, что он больше ничего не значит для комитета, Феликс все равно пользовался этой фразой, грозным тоном выделяя каждое слово. Захлопнув ящик тумбы, он выпрямился и добавил, –– Я не готов потерять тебя во второй раз.       Эта фраза подействовала на Графа опьяняющее, но в то же время объясняла абсолютно все. К черту тот день, этого Карамору и Распутина. Он спас его. Феликс спас его. Эта очевидная мысль, озарившая его только в этот момент, –– соображать все ещё было тяжело, –– пробудила и распутала в нем тот комок смешанных чувств, которые он не понимал до этого. Вся эта недоговоренность, раздражение, гнев, восхищение –– все это было любовью. –– Я тебе теперь посмертно обязан, –– тихим слабым голосом промоовил Граф, –– Ты мне жизнь спас.       Глядя на чистый и искренний взгляд Графа, у голове Феликса невольно пронеслась мысль:

«Как угодно, главное, чтобы ты не винил меня за спасение».

      Мысль исчезла так же быстро, как и появилась: Князь снова натянул лукавую улыбку и обвел Дашкова многозначительным взглядом хитрых глаз. –– Разумеется. Будешь работать не на комитет, а лично на меня, –– он подошёл ближе к кровати размеренным шагом, пристально наблюдая за его дыханием. Состояние Ивана волновало его больше, чем обсуждение работы. –– Само собой, –– кивнул Граф, не задумываясь, –– Спасибо тебе.       Рыжий недовольно сморщился, выставив в перед ладонь в знаке «стоп»: –– Все благодарности потом, –– торопливо схватив лежащие на подоконнике блестящие серьги, он двумя ловкими движениями вставил их в уши, замечая заинтересованный взгляд Графа. Ожидая очевидного вопроса, Феликс повернулся к нему, но Дашков продолжал молчать, –– Вернусь, как закончу. За тобой присмотрит Григорий*, приготовит ужин и проверит твое состояние, –– Юсупов бегло прошёлся глазами сначала по лицу, после по шее Дашкова и развернулся в сторону.       Граф судорожно сел на кровать тут же хватая Юсупова за пропахшую сигаретным дымом ладони. От удивления Феликс повернулся, увидев снизу такой же удивленный взгляд. –– Береги себя, –– прохрипел он через силу, удержавшись от добавочного «пока я не могу беречь тебя».       Юсупов невольно улыбнулся и приподнял брови так, что стало понятно, что не просто вернётся невредимым, но ещё и с головой Распутина в придачу со своим титулом руководителя.        Он сжал руку Дашкова в собственной и задержал так надолго, что у того перехватило дыхание. –– И ты себя, Дашков.