he's getting on my nerves

Мне не нужна твоя любовь

Не даю надежду в долг

Ощущаю ничего,

Во мне тлеет обезбол

Мне не нужна твоя любовь

Не даю надежду в долг

Ощущаю ничего,

Во мне тлеет обезбол

Нахуй мне твоя любовь,

Покажи мне свою боль

***

       Если Дашков придет к Руневским с неуверенным «я слышал его дыхание и видел его копию в метро», то, конечно, те только убедятся в том, что ему нужен отдых. Да, возможно, он сходил с ума. Но только не сейчас. Перед оглаской своих догадок, ему стоило в них убедиться, а потому список его 'самых конченных идей в жизни' стал возглавлять визит к Пуришкевичу, с небольшим отрывом от обращения в вампира и влюбленности в Юсупова на вторых и третьих местах. Граф обычно обходил этот дом за несколько кварталов, лишь бы случайно не пересечься с ним, но невзирая на всю неприязнь к этому гадкому, противному старику, обращение к нему была лишь крайняя необходимость: радикальные времена требовали радикальных мер. Пуришкевич управлял всеми данными о династиях и семьях рождённых и превращенных вампирах и, условно, обязан был знать, когда, во сколько и где тот или иной вампир находился. Что, определенно, нарушало личные границы, однако сейчас было как никогда полезно. Информация никогда не бывает лишней.       Обычная беседа с неприятным вампиром не станет для него пыткой, если это делается во благо Юсупову – точнее, он пытался утешить себя этими мыслями пока подъезжал к участку. Феликс стал для него центром Вселенной, смыслом жизни, а потому Дашков слепо верил в лучшее, стремительно избегая факты, доказывающие его гибель. В его душе, после вчерашнего диалога с Князем, – если это можно назвать диалогом, – было столько уверенности и надежды, что он напрочь позабыл о взволнованной чуйке, которая его никогда не подводила.       Вся суть плана – это поговорить с Пуришкевичем, добыть как можно больше информации и преподнести ее Руневским для дальнейших действий. Строить сложные планы Дашков не умел, поэтому он получился довольно простым, но Граф все равно гордился своей гениальностью. По мере приближения машины к воротам особняка Пуришкевича, Дашкова охватывали неприятные, тянущие мысли, которые объяснить он не мог. Например, что если он не даст никакой информации? Или вообще подтвердит смерть Юсупова? Что если он разрушит его надежды? Он подъехал.       Ни около ворот, ни рядом со входом в дом Графа никто не встретил. На Пуришкевича это было не похоже. В его доме он не появлялся больше пятидесяти лет: выйдя из машины, он бегло осмотрел участок, подмечая, что тот высадил около пятнадцати новых деревьев, а также сделал фасад всего дома. К своему удивлению, он не увидел здесь парочки выстреженных кустов под физиономию хозяина участка, что тоже было не похоже на его нарциссическую личность. Хотя, признаться, Граф был даже рад лишний раз не видеть его хотя бы на кустарниках.       Без каких-либо препятствий он вошёл в прихожую. Неприятные ощущения его не отпускали, – это же дом Пуришкевича. Неспешно, шаг за шагом, проходя внутрь, Иван глазами изучал интерьер комнат, который ему, по очевидным причинам, не нравился: сказать честно, ему не нравился любой интерьер, кроме того, какой выбрал ему Феликс, когда Граф наконец соизволил заняться ремонтом студии, в которой проживал. На самом же деле, это было бесполезным занятием, на которое ушли и деньги, и силы, и время, потому что Дашков всегда обитал в доме у Юсупова.       На стенах длинного коридора, проходящего мимо нескольких винтажных дверей комнат и ведущего в гостиную с высокими потолками, висели картины, которые резко бросались в глаза. Отвлекаться на них не хотелось, но Граф подметил у себя в голове, что вкуса у аристократа нет: всё это выглядело так неправильно и не сочетаемо между собой, что кружилась голова. Он наконец-то переступил порог гостиной, где снова было пусто. Пусто и глухо, словно в доме уже давно никого не было. Дашков обошел диваны, расставленные в середине зала, то и дело мотая головой в разные стороны, в попытке уловить хоть какое-то движение или звук. Но вновь и вновь слышал лишь стук своей подошвы об чистый линолеум. Встал, задумавшись о том, что уже долгое время он ощущает одиночество. Внутреннее одиночество, неполноценность, которые почему-то распространяются на территорию вокруг него, оставляя за собой тьму пустоты. Глубоко вздохнул, пошел дальше.       Светлая кухня была заполнена запахом дорогих сигар и звуками чьих-то недовольных рыков. Дашкову понадобилось пару секунд, чтобы понять, кому принадлежал голос и ровно секунда, чтобы определить год производства сигар. Он бесшумно обошел по периметру кухонную гарнитуру: около полукруглого окна в растянутой синей рубашке стоял невысокий лысый, почти прямоугольный человек. Держа телефон в одной руке около уха, он активно с кем-то дискутировал, поднося ко рту половину сигареты уже в другой руке: пепел падал прямо за отполированный белый стол рядом. Граф поморщил нос.       Хозяин дома не обращал на гостя никакого внимания, хотя Дашков даже не пытался ходить тихо: руками он успел облапать жёлтые свежие цветы в прозрачном сосуде с водой, чьи лепестки непременно посыпались вниз, как тот пепел на стол. Граф, конечно, попытался приставить их обратно с таким удивлённым взглядом, будто ни разу не видел опадающие лепестки, но тщетно. Забросив это дело, встал вплотную к почти полностью лысому затылку мужчины сзади, стараясь не дышать; так и стоял, ожидая, что тот соизволит повернуться. Но Пуришкевич был увлечен разговором и хер он клал на Дашкова. Годы идут – ничего не меняется.       Владимир опустил локоть руки на край стола, буквально выпячивая сигарету Ивану в лицо. Не растерявшись, Дашков захватил сигарету губами, втягивая сигаретный дым в лёгкие. И только когда Пуришкевич почувствовал какое-то тянущее напряжение со стороны, тут же отпрыгнул от черной фигуры сзади на полметра вбок, словно Дашков не затянуться решил, а тихо отсосать ему под столом без его разрешения. Дашков на это лишь выпрямился, дружелюбно улыбаясь во все клыки, – хотя, сказать честно, он бы рядом с ним даже срать не сел бы, что уж говорить о уважении и приличиях. –– Дашков, мать твою! –– выругался мужчина, смотря на него таким испуганным и непонимающим взглядом, что его стало в какой-то мере жаль. Граф часто пугал своими неожиданными визитами достопочтенных людей, что даже стало его визиткой.        Иван дождался, пока вампир кинет нервное «я перезвоню», отложит трубку и посмотрит на него своими серыми впалыми в череп глазами. Брезгливо облизав свои губы, на которых ощущалась горечь от табака, улыбчиво начал: –– Добрейший денёк, Владимир Митрофанович, – кивнул, в знаке почтения, которого и при желании не найти в его душе, переводя взгляд на окно сзади него, выходящее в сад. Надо сказать, отсюда было видно, что высаженные деревья выглядели не так симметрично, как должны были на самом деле, особенно в это время года, –– Вы сегодня как-то рассеяны, – из вежливости продолжал он, надеясь, что он не будет повествовать ему о своей жизни. Пуришкевич тяжело вздохнул, и тут Иван понял, что уже жалеет о своем потраченном времени в этом ебаном доме.       Владимир помнил, что Граф все ещё держит обиду из-за той несчастной ссылки, в которой Ивану почему-то не понравилось. Может, он действительно не понимал очевидные причины или же прикидывался дурачком, но Дашков злопамятный, и об этом знали все, а потому, когда для продолжения беседы потребовалось что-то ответить, Пуришкевич объяснил всю суть своей проблемы не углубляясь в подробности: мол, охрана разбежалась, охранять некому, за что плачу деньги, пропаду в этой глуши – и все в этом роде. Граф на автомате кивал, делал вид, что понимает, сочувственно улыбался ему, хотя даже не вникал в смысл его слов. В его голове была одна тревожащая мысль, которая терзала его изнутри изо дня в день, была комком в горле, холодными слезами, нехваткой воздуха, бессонницей, раковой опухолью, убивающая его мучительно медленно. Он проморгался, возвращаясь в реальность. –– Поэтому обзваниваю всех, кто причастен к их исчезновению, все же Карамора гуляет на свободе, – вздыхал пожилой вампир, продолжая рассказывать о пропавших без вести охранниках, –– Чем я обязан вашему визиту, Иван Илларионович? – внезапно перевел тему он, улыбнувшись уголком тонких губ так, будто ему было в точности взаимно похуй.       Граф хотел было как-то закончить его мысль с охранниками, но понятия не имел, о чем он говорил, поэтому просто решил ответить на поставленный вопрос: –– Собственно, я как раз насчёт Караморы, – слишком серьезно проговорил вампир и, славно их могли подслушать в пустом доме, оглянулся назад, после посмотрев по сторонам вокруг себя, заговорщически прошептал, –– Не хотел лишний раз беспокоить, но ты единственный, кто может помочь нам, – эти слова в любом другом контексте последовали бы из уст вместе с рвотным рефлексом, но речь шла о жизни его Феликса, –– Юсупов пропал. Исчез, понимаешь?       Пуришкевич посмотрел на него так, как обычно смотрят на людей не просто с вопросом, а с диагностированной проблемой головы. Его взгляд казался бесконечно долгим безразличием, которым сам же Граф пару минут назад дарил самому старику. Тот невзначай дёрнул бровью вверх, явно ожидая подробностей. Иван плюнул на гордость, на стойкость и начал так болезненно искренне, что у самого защимило в груди от той правды, от которой бегал все это время. –– Я бы не стал приходить, если ситуация была не критической, ты сам знаешь, – не смотря ему в глаза, проговаривал на одном дыхании, –– Но Феликс пропал, и я действительно не знаю, что мне делать, – вдохнул побольше воздуха в грудь через нос, лишь бы не подступил комок к горлу, –– Карамора убивает вампиров. Феликса нет уже свыше двух недель, я не считал точно, – он считал. Считал каждый день без него, отсчитывал каждые сутки, –– Я готов заплатить любые деньги, пожалуйста, –– запнулся, через силу продолжая изливать душу, –– Я до конца жизни буду благодарен, если...        Но его речь перебил до одури неприятных хриплый хохот, которым залился старик в самый неподходящий момент. Графу пришлось поднять стеклянные от сдержанный слез глаза на Владимира, который уже был похож на распухший томатного цвета шар. Он внимательно изучил его мимику, поняв, что это не истерика, а простая насмешка. –– Вань, о чем ты вообще говоришь, – протирал уголки глаз от слез мужчина, успокаиваясь от смеха, –– Куда он мог пропасть две недели назад, если мы вчера с ним виделись?        Граф нахмурил брови и будь у него перья – обязательно распушился в негодовании, посчитав это очередной неуместной шуткой. Он уже приоткрыл рот, чтобы одним жёстким словом заткнуть его, но, проанализировав его тон, мимику, с которой он это все произносил, показалось, что он говорит не просто серьезно, а будто дословно рассказывает о семейном застолье, которое было на днях. Впрочем, Владимир не получал никакой выгоды, обманывая его, – и это успокаивало, но все равно не давало ясности. Значит, виделись. Значит, однозначно жив. Как виделись!? При каких обстоятельствах Феликсу понадобилось видеться с Пуришкевичем? А главное: почему он не вернулся к нему или Руневским, если ему нужна была помощь?       С души упал какой-то тяжёлый камень, убедившись, что он жив, однако вместо него в голову тараканами полезли разного характера мысли и вопросы, без ответов на которые он точно не уйдет. –– Виделись? - глупо переспросил Граф, все ещё не веря в правдивость его слов, –– И чем же вы занимались? - вместо других очевидных вопросов первым делом спросил он, стараясь детальнее изучать вампира, глядя прямо ему в глаза. Доверия к нему не было, и всем своим настороженным видом Иван это показывал. Пуришкевич заметил это ещё при их первых встречах, но и стремиться завоевывать это доверие, – желания у него не возникло. Это личное дело каждого: верить его словам или нет. –– Господи, Дашков, ты как будто вчера на свет родился, – криво ухмыльнулся в ответ мужчина, даже расслабившись от его вопросов: скрывать ему нечего, –– Он пришел один, мы разговорились, – вампир говорил странно: почти невнятно и себе под нос. Слушать его было той ещё пыткой, но Дашков вслушивался в каждое слово, как в барахлящие радио, которое вот-вот должно передать прогноз погоды в каком-нибудь маленьком селе. А он, как полностью изнеможенный от жары и жажды человек, ожидающий заветного слова «осадки», смотрел на него по-зверски угрожающе. –– Дальше, – хотел было промолчать Граф, но почему-то высказался вслух. Эмоции контролируют его больше, чем он их.       Но Пуришкевич невозмутим как и прежде, что злило до подгорания жопы и скрипа челюсти. Он явно знал больше, чем Иван. –– Остынь, Вань, – с улыбкой проговорил Владимир, от чего его усы забавно приподнялись вверх, –– Дальше слишком личное, чтобы в открытую об этом говорить с тобой, – Дашков скукурузил такое выражение лица, что Пуришкевич снова залился протяжным хриплым смехом и продолжил так же невнятно, –– Это как в том анекдоте, – у него были проблемы с дикцией в последние годы жизни, –– Для городского жителя «сосед сверху, сосед снизу» - типичная ситуация. Для деревенского - уже небольшая оргия, – с юмором у него тоже были проблемы.       Не понятно что больше вывело Дашкова из себя: его идиотская привычка так тупо уходить от вопроса или ещё тупее анекдот не в тему. Или все-таки в тему? Впрочем, подумать он не успел: от той злости, которую он держал в себе, и храброй попытке все контролировать, рефлекторно схватил первый попавшийся под руку предмет, который, по воле судьбы, оказался ножом, и, пренебрегая совестью, с размаху вонзил его в ладонь старика. Острый кухонный предмет насквозь пробил морщинистую руку, вбивая ее острым концом в стол без возможности убрать конечность: ту обильно заливало густой бордовой кровью, – и в ту же секунду Дашков услышал громкий крик, больше похожий на грубый свинной, чем на хриплый мужской. От неожиданности Пуришкевич задёргался, запыхтел, в попытке вырвать руку, – плевать, с мясом ли, – орал, с подлинным страхом глядя на Ивана непонимающим взглядом. –– Остынь, Вова, чего ты, – ласково проговаривал Граф, в крепкой хватке раскручивая нож в чужой плоти с такой жаждой в глазах, что чужой страх был объясним, –– Я вежливо попросил тебя ответить на конкретный вопрос про конкретного человека, – невыносимый звонкий крик рта напротив только добавлял азарта: Дашков заулыбался клыками, –– Почему ты, сука, все усложняешь?       Кровь стекала с кожи на белый стол медленной густой струёй: выглядела она так не аппетитно, что Дашков ещё пару секунд мирился со своей брезгливостью. Кулаком надавив на ручку ножа, он снова услышал сдавленный крик уже подкосившегося на ногах мужчины, который бормотал что-то себе под нос – то ли молитву, то ли проклятье, – упоминая бога: –– Обращение к Богу таким, как ты, называется богохульство, – фыркнул Иван, резко выдернув нож за ручку из плоти с каким-то липким треском; Пуришкевич отдернул окровавленную руку, следом падая на толстые колени под ноги вампиру с глухим шумом кафеля. Дашков поймал себя на мысли, что этот жалкий вид не вызывал у него в душе никакого сочувствия, а наоборот, – это все казалось ему таким правильным, таким справедливым, что не хотелось останавливаться вовсе. Пуришкевич не молчал, но, – что ещё ужаснее, – и не говорил; он просто сидел на коленях, отвернутый лицом к столу и сипел от боли. –– Ну, разве ты не понимаешь, что если Феликсу будет больно, – он слегка нагнулся к потной шее старика, и, чтобы не создавать напряжение, не смотрел на него, хотя напряжение создавал не сколько взгляд, столько его присутствие рядом, –– Тебе же будет больнее в два раза, – прошептал он под шумное дыхание Владимира, который так и продолжал молчать. Только теперь стало очевидно, что Пуришкевич просто набирался сил на восстановление открытой сквозной раны, а обращать внимание на Графа, – и тем более рассказывать ему что-то, – он так не собирался. Впоследствии он даже смог приподняться: такой расклад вряд ли устраивал Дашкова; взмахнув рукой сверху вниз, особо не задумываясь, сделал еще один удар ножом, но теперь в область подколенной ямки. Нож вошёл так нежно и плавно, что первым делом в голову пришла ассоциация с каким-нибудь бисквитным тортом. Но торт не орет, а вот слушать непрерывные мучительные крики со стороны оппонента было чем-то вроде фетиша. Граф вытащил нож с такой же резкостью, и в одночасье с ним Пуришкевич свалился с ног окончательно. Теперь позволить ему встать Иван не позволит: схватив его от локтя за шею, он взял его на удушающий прием, не имея понятия, как это может напугать. Технически, соотношение их массы перевешивало в сторону Владимира: тот при желании мог взять его руками за плечи и перекинуть в то самое белое окошко в сад. Но рука у него до сих пор ранена, а способности под десять веков потихоньку начали подводить. Как и способность думать о чем-то, кроме своей гнилой души. Под плотной тканью пальто вампир отчётливо ощущал пульсирующую шею старика и исходящий от него жар, но непонятная злость твердила заевшей пластинкой, что этого пульса быть не должно. –– Между мной и Юсуповым нет понятия «личное», уяснил? – сгибал чужую мокрую лысину с покрасневшим от давления лицом Граф между плечелучевой мыщцой и бицепсом так, что Пуришкевич не мог вставить ни слова: то ли от страха, то ли от того, что ему перекрывало доступ к кислороду – этим в моменте и пользовался Дашков, сдавливая шею крепче. –– Зря, я, – закряхтел старый, жмуря глаза от черной пелены давления, –– Я при исполнении, – напомнив, выплюнул он, подчёркивая интонацией свой статус и превосходство. Будто это должно было что-то поменять; Дашкову в голову действительно пришли мысли о том, что за такие проступки его могли в лучшем случае уволить, а в худшем – срубить голову (чего он не понимал, двадцать первый век на дворе), однако здравый смысл его покинул после следующих слов, –– Мне и ебать его при исполнении не стоило, если так подумать, – едва дыша, просипел он. Смысл этих слов дошел до Ивана не сразу: пару секунд, нахмурив брови, он стоял молча, постепенно расслабляя мышцы рук на его шее, словно пытаясь найти скрытые нотки сарказма. Но в воздухе пахло лишь табачным дымом и потом. Врёт. Явно врёт, пытается задеть. До этого момента в его душе ещё могла таиться мысль, что он слегка перегибает палку. Но теперь он видит, как недостаточно ему досталось.       Помнил он ли вчерашнюю ночь с Юсуповым? Едва ли. В памяти были только прерывистые вспышки светлых изгибов на теле Феликса. Все другие грязные факнтазии уже вырисовывал его воспалённый мозг. Ведь было же приятно в моменте, а узнавать, как они провели время на самом деле, – мыслей не было. И ведь забавно, что с охраной получилось ровно наоборот. Этот небольшой казус порождал всё новые и новые вопросы. Но это недоразумение, как никогда кстати, пришлось Графу на руку.       Отпустив его обратно на холодный пол, Иван с минуту молчал, прокручивая в голове смысл той сказанной фразы, а после, не проронив ни слова, развернулся и уверенно зашагал в сторону выхода, дав старику надежду на наилучший исход. Ноги вели его сами, пока он, как в трансе, представлял самую мерзотную картину в воображении. Феликс с Пуришкевичем. Хуже, чем он, был только Романов. Он не заметил, как вышел из дома на свежую улицу. Холодный воздух подействовал на него отрезвляюще, но, как бы он не пытался успокоится и мыслить логически, все сводилось к бушующей ярости, копившейся внутри. Та управляла им, затмевала собой сочувствие и жалость. Ведь Пуришкевич никогда не переживал о самочувствии Феликса. Никогда не задыхался в страхе, думая, что он мертв; он никогда не волновался о том, где он сейчас и что с ним могут делать. А по словам Владимира создалось впечатление, что он держал Феликса насколько близко и знал его так хорошо, что месту беспокойству не уделял вообще. В отличие от Графа. Но ведь именно он был рядом, оберегал, – как казалось, однако Юсупов никогда не подпускал его слишком близко. Никогда не позволял ему откровенничать с собой без алкоголя, не давал привязываться, не подозревая, что тот уже. Уже привязан настолько, что от одной только мысли тело покрывает мелкой сыпью агрессивной ревности из-за таких, как Пуришкевич.       Задумавшись об этом, он не помнил, как подошёл к припаркованной машине, как открыл дверь у руля, с загруженной головой вытаскивая из под сидения заряженный пистолет на шесть серебряных. Он не понимал, почему именно такие важные действия, несущие за собой уйму последствий, не откликались где-то внутри его души. Да и была ли у него душа вовсе? А если бы и была, неужели она была бы против? Он проверил пистолет, снял его с предохранителя и только в этот момент прочувствовал всю боль от предательства, которая никогда не была такой резкой, скорее потому, что это чувство он не ожидал испытать самого близкого человека в его жизни. Верить словам Пуришкевича не хотелось: когда он вообще был с ним честен? Но и спускать с рук его клевету он не даст.       С совершенно пустым туманным взглядом он по инерции вернулся на кухню, где на полу продолжал регенерироваться раненный вампир. Его нога активно кровоточила, образовывая под ним лужу темной крови, а сам он, очевидно, считая, что Дашков ушел, восстанавливал сбитое дыхание и наблюдал, как быстро засасывается отверстие в ладони, оставляя за собой небольшой красный шрам: тот постепенно также стал исчезать. Граф выпрямил руку и направил дуло пистолета на седую пролысину. Твердая рука не дрожала, дыхание Ивана было ровным и медленным: вряд ли он будет когда-нибудь переживать о том, что сейчас произойдет: хотя, признаться, он не так часто убивал вампиров из своей же партии. –– Скажи, а ты трогал его? Ласкал? – начал Граф спокойным голосом, от чего-то сразу представляя это у себя в голове. Ответа не последовало: не повернувшись, Пуришкевич явно напрягся, не желая видеть его снова. Был бы он так умён и хитёр, как о себе говорит, давно бы позвонил куда-нибудь в свои органы или, на худой конец, в штаб, но сообразил он только когда почувствовал ствол у затылка и то, когда стало слишком поздно, –– А он тебя? – визуализация собственных слов ещё сильнее злила Графа. Прежде чем Владимир смог приоткрыть рот для объяснений, в истине которых сам сомневался, раздался громкий выстрел, оглушивший обоих.       А после Дашков вовсе перестал нуждаться в каких-либо объяснениях. Он смог представить обнаженные ноги, кисти, обвивающие чужие плечи и шею, гибкое тело, которое сжимали старые руки, – и этого хватило, чтобы найти оправдание спущенному курку. Вернее, тому факту, что всего этого на самом деле не было, а стрельба началась из-за наглой лжи. Он хотел верить, что это ложь.       Первый выстрел пришелся даже в голову, а в плечо: Дашков никогда не считал себя садистом, но образы в голове мучали и злили его до такой степени, что идея потратить на него весь магазин пистолета уже не казалась бредовой. В ту же секунду Пуришкевич неистово закричал, но Граф, оглушенный либо звуком выстрела, либо чувством собственной справедливости, этого уже не слышал. Пуля разорвала ткань синей рубашки, застряв в поперечной плечевой связке сквозь кожу и жировую прослойку; она прожигала плоть и мышцы, словно это распиленный кусочек металла, прожигающий глубокий слой льда. Кровь при выстреле вытекала нестандартно: кипятилась и многократно брызгала из отверстия; Граф пару секунд смотрел за его страданиями: за тем, как он бессмысленно хватается за ручки нижних кухонных шкафчиков, как огнем разгорается страх в его глазах, с какой импульсивностью он желает сохранить себе жизнь. Дашков пистолета не опустил. В моменте он согласился с собой, что это был только предупредительный выстрел, но говорить вслух не стал: из-за криков Владимир все равно не сможет услышать его. Сжав крепче рукоятку оружия, вампир представил, за какие грехи можно вставить в него остальные пули.        Голос. Пуришкевич слышал голос Феликса, смог поговорить с ним, обменяться улыбками или каким-нибудь дешёвым флиртом. Конечно, он вряд ли отделял интонации, которыми подчеркивал предложения Юсупов. Он вряд ли знал, какой тембр определял хорошее настроение, а какое – плохое, но он его слышал. В отличие от Графа. В этом случае логичнее было бы выстрелить в шею, где находились голосовые связки, но при таком раскладе он быстро покинет этот мир, что совсем не интересно. Раздался такой же громкий выстрел. В этот раз пуля пронзила ключицу в районе грудинного конца. Не смертельно, но крайне болезненно, учитывая его согнутое положение на полу, при котором кровь циркулируется неправильным образом. Пуришкевич сейчас не ощущал ничего, кроме бесконечной острой боли. Он ещё жив, но ненадолго.       Волосы. Если в его словах есть хоть капля правды, то он, очевидно, мог распустить вьющиеся рыжие локоны, запустить в пышные корни свою руку, огладить их ладонью, ощущая всю мягкость и нежность. Он мог бы, но с большой вероятностью врёт, так как Феликс мог бы запросто доверить свое тело, свои деньги, но никому не позволил бы дать под власть свои волосы без разрешения. Даже Графу. Интересно, они выглядят также ярко, как и прежде? Переливаются на свету в солнечные дни? Все также пахнут свежей лавандой и сладкой карамелью? Он давно его не чувствовал, но помнил всё до мелочей. А помнит ли Пуришкевич? У того почти не было волос, а те, которые остались на висках и затылке, были давно седыми и ломкими. Выстрелив бы в голову, Дашков лишил бы себя удовольствия успокоения, поэтому следующий выстрел пришелся в правую тазобедренную мышцу. Ни жерла, ни выступающей крови на черных брюках заметно не было, зато белый кафель моментально окрасился в бордовый: лужица из густой крови растекалась толстыми паутинистыми линиями, то размыкаясь, то снова вливаясь друг в друга. Не изменившись в лице, Иван сделал шаг назад, чтобы не угодить под этот поток.       Руки. Он бы пожал ему руку с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента. Ладони Феликса фарфоровые: их было страшно сломить невзначай. Бледная кожа, от плеча покрываясь россыпью заметных веснушек, тонкие длинные пальцы; завораживающая жестикуляция с плавными, размеренными движениями, вводящая в транс. На вид слабые, но все знают, с какой силой эти руки могут неприятно проехаться по лицу. Как ему этого не хватает. В сравнении со старыми просохшими руками Пуришкевича, руки Феликса были тонкими и ухоженными; и ведь этими руками он мог залезть ему под рубашку или расстегнуть бляшку ремня, хитро залезая под белье и... Выстрел. Сказать честно, в этот раз Иван просто пытался отогнать от себя мрачные мысли, по случайности дёрнув затвор курка пальцем. Пуля попала под ребро, заливая свежей кровью рубашку целиком, и Дашков даже расстроился, что так бездумно потратил целый патрон. Но оставалось ещё два.       Старик бился в всепоглощающей агонии. Секунды в этом состоянии тянулись в целую вечность, и, что забавно, именно этого он боялся всю свою жизнь –– быть сломленным, уязвимым, стать чей-то куклой для пыток. Он терял много крови и уже как минут пять должен был умереть от ее недостатка, однако вампирский организм вырабатывал ее так много, что временами каждый из вампиров жалеет о своей сущности. Сейчас он ощущал все сполна, и каждое из чувств ощущалось как что-то долгое, болезненное и неприятное.       Глаза. Говорят, что первым делом человек влюбляется именно в глаза. Это было правдой. Впервые встретившись с Феликсом взглядом, он понял, что безвозвратно утонул в их омуте и теперь был готов отдать все, лишь бы ещё раз увидеть их. Однако его адекватность восприятия и трезвость ума возрастала наравне с осмыслеванием происходящего: Граф не был уверен, что его не водят за нос, пока он из-за своей слепой любви упускал множество фактов, находящихся прямо перед лицом. Он не был уверен, что действительно готов увидеть его глаза вновь. Не был уверен, что эти глаза не врут ему также, как серые тускнеющие глаза Пуришкевича напротив него. Раздражённо щёлкнул затвор курка. Дашков флегматично рассматривал, как предпоследняя пуля пронизала область круглого живота; создалось ощущение, что он проткнул воздушный шарик, который постепенно сдувался, выливая за собой литры крови. Мысль о том, что его слова правдивы, –– вчера они с Юсуповым действительно виделись, Владимир наблюдал, как блестящий карий взор напротив него с лисьей хитростью читал его мысли, –– ранил грудь не меньше, чем сам Граф Пуришкевича.       Долго думать о том, куда пристроить последнюю пулю, не пришлось. Это обязательно должна была быть голова. Другой вопрос: за что? Об этом вампир задумался только тогда, когда перестал слышать чужие стоны, крики и кряхтение. Старик жив, его сердце ещё бьётся, но жизненные силы покидали его тело с каждой секундой вместе с потерянной кровью: пули до сих пор прожигали плоть, медлить было нельзя, а потому Дашков выбрал самую очевидную из всех причин: его гордыню. Пуришкевич наглухо отбитый нарцисс, думающий только о своей шкуре. Оно и понятно, – кто бы не думал о своей шкуре, проживая столько лет на этой планете. Но портить жизни другим вампирам в угоду себе он не имел права. Наверное, эту последнюю пулю Иван хотел посветить всем тем вампирам, которые пострадали по вине старика, но на бессознательном уровне она стала его личной местью за долгую поддавляемую обиду и злость. За ту ссылку, в которую он попал просто потому, что не понравился Владимиру, за его рапорты о плохо выполненной работе, которая даже не относилась к его обязанностям, за то, что Феликс настолько ему не доверял, что обратился за помощью к Пуришкевичу. Хотя последнее уже относилась к чистой обиде на самого Феликса. Сейчас это не имело значения. Произошел последний выстрел в этом доме, навсегда заткнувший глотку ненавистного коллеги. В одну секунду он потерял жизненную искру в ныне стеклянных глазах. Из широкого отверстия в его голове в несколько тягучих струек медленно вытекала кровь, стекая на плечи и грудь, сливаясь с другим красным пятном. Поза, в которой посмертно застыл господин Пуришкевич, показалась Графу слишком театральной. А сам он до сих пор с вытянутой рукой, не в силах отпустить пистолет, сравнивал себя с темной Достоевщиной.       Страшнее всего в его этом действии был даже не этот пистолет, не его смерть, не ожидаемые последствия, нет. Страшнее всего была полная хладнокровность Дашкова при каждом выстреле. С одной стороны его бесчувственный взгляд, полное отсутствие эмоций говорило о том, что он своего рода обычный психопат и убийца, с другой – полная безмятежность от сделанного дала ему спокойствие и возможность сделать новый вдох, которого ему так не хватало. Выпустив эмоции и дав себе позлиться, он внезапно осознал, что эта злость была совсем не на Пуришкевича и не настолько на себя, сколько на Юсупова, который стал причиной этой трагедии.       Графу не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя: он почти сразу осмыслил всё, сложив пистолет за ремень брюк, и взял мирно лежащий телефон Владимира на залитом кровью столе. Очевидно, положение трупа Ивана смущало меньше всего. Пробыв в устройстве от силы минуты три, он так и не нашел никаких переписок с интригующим подтекстом, зато обнаружил в недавних набранных номерах шесть знакомых цифр, которые являлись номером телефона в доме Юсупова. Звонок был сделан вчера, ровно в то время, когда Граф в кабинете вел порывистый монолог сам с собой. Ему не показалось. Это не галлюцинация. Это был Феликс, это было его дыхание, а это значит, что он точно жив. Сердце забилось чаще. Глупая улыбка неосознанно вылезла на его лице, но почти в ту же секунду радость от мысли, что он однозначно жив, сменилась яростью из-за слов Пуришкевича: они могли стать правдой. Раздраженно кинув телефон на труп его владельца, он глубоко вдохнул через нос тяжёлый воздух, в котором чувствовался запах чего-то старого и прогнившего. Порицательно посмотрев на изувеченный труп последний раз, Дашков почтительно кивнул в его сторону: на секунду ему показалось, что труп смотрит на него даже не осуждающе, а с пониманием. Это на время успокоило его.       Тяжёлая голова, пустой желудок и каша, вместо мыслей, возбуждала в взволнованном сознании тревогу и темное смятение смешанных чувств: ему не нравилось убийства и уж тех более не привлекал тот факт, что он убивает сам. Ему нужна была безопасность и защита. Нужно об этом рассказать Руневским: они поймут и не осудят. Они все вместе – семья.