Аномалия на севере столицы

В остальных районах Москвы это были шутки, начиная с самой первой, про идеальную пару. В тот день питерская и воронежская части «Импровизации» впервые познакомились лично и вечером пошли это дело отметить. Они с Антоном в один голос отказывались от роллов: — Ненавижу рыбу. — Аллергия на рис. Так вот, в остальной Москве это были обычные гейские шутки, каких миллион в любой мужской компании. И только в одном районе начинались какие-то странности. 1. Своей маленькой компанией они всегда собирались в «Воронежской» квартире. После ухода Зохана им с Матвиенко хоромы с отдельными комнатами никто обеспечивать не собирался. Однушка в хрущёвке, и скажите спасибо, что до метро можно пешком дойти. Если постараться. Шаст в той квартире буквально упирался головой в потолок. Арс был ниже, и его в квартире не устраивали другие вещи: жуткие обои в ромбик мало того, что пожелтели от времени, так ещё и отклеились от стены в паре мест. Скрипели дверцы лакированных шкафов. Неизбывный привкус затхлости. Крошечная кухня, где они вдвоём с Серёжей едва помещались. Кружевные салфетки! Впрочем, от них хоть избавиться можно было в два счёта. Арс закинул на шкаф и думать о них забыл. «Воронежская» была двушкой. На четверых — Стас, Дрон, Шаст и Поз — тоже не курорт, но дом поновее, потолки повыше, балкон для покурить, звукоизоляция. Такой звукоизоляции у него даже в Питере не было. Дома каждый шорох раздавался на весь колодец, и все в высшей степени интеллигентные старушки смотрели потом укоризненно. Они умели смотреть так, чтобы, даже разок уронив с ноги тапок, ты чувствовал себя убийцей котят. Да и район ничего, даром, что последняя станция зелёной ветки. Арс Проспект Просвещения терпеть не мог, а тут как-то ничего. Той ночью он завтыкал в кухне «воронежской» хаты. На вечеринке было прикольно, но Москва его утомила. В этом городе он беспрерывно работал, тусил, куда-то бежал, что-то делал. Сам ритм города подгонял его тычками в спину. А он интроверт, ему иногда надо оставаться одному. На улице, во дворе справа, где лавочки, горланила какая-то шпана, и всем насрать было. Его интеллигентные питерские старушки за такое бы четвертовали, причём буднично, по дороге в собес. Вслушиваясь и всё равно не узнавая мелодию, он не заметил, когда подошёл Матвиенко. Серёга закурил и указал сигаретой вниз: — Мне Поз сказал, это психушка. — Я думал, детский сад, — площадки с песочницами как бы намекали. — Не, эт психушка, — довольно улыбнулся Серëжа. Так довольно, будто сам еë в розовый цвет красил. — Вот бы полазить. Я ещё в Ховринскую больницу забраться хочу, или ещё какую заброшку. — Я читал, обещали, снесут еë. — Тем более надо идти! — Серëжа выбросил вверх кулак, будто вëл в бой армию. — Ага, в Омске метро тоже обещали, — что-то Арс был слишком разумным. — Там вискарь ещё остался? — Мы на кухне, возьми тут. Да уж. Кто из них ещё был слишком разумным для этой ночи. С коньяком из холодильника стало веселее. К четырём он, может, не возглавлял набег на психушку, но был в первых рядах блевавших под глухим забором. Антон, которого они через ограду практически перекинули, воровал яблоки в мешок из толстовки. Он так тряс яблоню, что треск раздавался в голове набатом. — Ты, блядь, высокий, — с трудом ворочая языком, прокричал Арс на ту сторону. — Не тряси, срывай. — Я слываю, — под треск ствола ответил Антон. — Сливаю, сливаю, сливы… надо бы слить… Пацаны, я к вам! — и, рассыпая яблоки им на головы, через забор полетел импровизированный мешок. Естественно, никто его не поймал. Арс старался не думать, как выглядела толстовка, полная яблочного фарша, чтобы снова не затошнило. — Эй, какого?! — возмутился Антон, когда как-то смог перелезть наружу (его они, понятное дело, поймали, чуть не порвав футболку-поло). Могли бы и порвать, на Антоне вся одежда висела как на пугале. Стилисты перед пилотами всё подшивали, и до того аккуратно, что Арс никогда бы не подумал, что это делалось на коленке в самом прямом смысле. — Смотрите, кто за свою жопу переживает, — фыркнул Поз. Судя по дикции, он едва понимал собственные слова. Арсу после рвоты стало полегче. — По стасис… татис… Кароч, каждый четвёртый пидор. Нас чё-то дохуя. Арс, надеюсь, это хотя бы ты. Антон повернулся к нему. Он уже успел где-то изгваздать футболку: над левым соском выделялось коричневое пятно. Арс догадался отпрыгнуть до того, как Антона сложило пополам и вывернуло на чахлый газон. Синие кроссы не были любимыми, но всё равно жалко. Он поднял голову к небу. Оранжевый фонарь тотчас задвоился и поплыл. Пытаясь устоять на ногах, Арсений слышал пару сухих спазмов. Когда он опустил взгляд, Антон уже стоял ровно. — Я и так знаю, что я тут самый красивый, — Арс не был уверен, что правильно выговорил все слова. — Причём тут для тебя — это на этой планете, — засмеялся Дрон. Серёжа активно закивал, и его растрепавшийся хвостик болтался смешнее, чем шутил Дрон. — Я… — продолжил Шаст, — да я смотрю… Он опасно покачнулся. Арс, пока эти два метра не рухнули на него, обеими руками пихнул Антона в плечо в сторону большого ствола. Потёки побелки на нём напомнили о дожде. — Берёзу обнимай, пьянь, — беззлобно улыбнулся он. Дерево явно было не берёзой, но ничего другого в голову не лезло. Держась за ствол, Антон медленно опустился на голую землю у корней. На фоне тёмной коры его руки казались ещё бледнее и тоньше. Экран электронных часов на его левом запястье почти полностью закрывали браслеты. Хотелось подойти и поправить. Очень хотелось, до покалывания в кончиках пальцев. — А тебя? — невнятно спросил Шаст, поднимая голову, но не открывая глаз. Он облизнул искусанные полные губы. Его голос звучал сонно, мягко. Арс с трудом вспомнил, о чём речь. — А меня трезвым будешь, я и так красивый. — Трезвым я сис… тис… тинитеный. Обычные шутки, но в его голове — локальная Чернобыльская зона, пустота и щелчки счётчика Гейгера. Арс списал бы это на алкашку, но это был первый пьяный прикол за последние годы, с которого так пробрало. Что-то было не так. 2. В Ховринскую больницу они пробрались практически трезвыми. В смысле слегка подбуханными, а не в говнище. В говнище они соревнование, кто выше на ограду нассыт, устраивали. Победил, естественно, Шастун. Эту оглоблю стоило исключить из таких забав ещё в двенадцать или когда он там обнаружил в себе гены жирафа. Оказалась заброшка как заброшка. На стенах то тут, то там виднелись чёрные кружочки затушенных сигарет. Антон курил на ходу и старался, сбивая пепел, попасть красным кончиком сигареты точно в чёрный кружок. Бетонное крошево хрустело под ногами. На одежду липла пыль. Состояние кроссов Арс даже проверять не хотел. Пахло привокзальным туалетом. Свистел ветер, шуршали по углам мыши. Блестели осколки бутылок. Арс узнал не одну марку и водки, и пива. А вот алюминиевые банки были смяты так, что не разобрать. Тогда же Диме впервые пришлось доказать, что он врач, хоть и стоматолог, а не просто «от горла попей горячий чай, от насморка не сиди на сквозняке». Потому что зачем Антону такие длинные ноги? Правильно, чтобы не видеть, как оступается. Арс сам очень хотел бы этого не видеть — у него от страха чуть сердце не остановилось. Он бросился к Антону вниз по той самой лестнице, с которой тот навернулся, не глядя под ноги, и не стал вторым пострадавшим только каким-то чудом. Видимо, три года проб и ошибок сплотили их больше, чем Арс думал. Он воронежских близкими друзьями никогда не считал. Матвиенко с Зоханом — это да, а остальная часть команды «Импровизации» — коллеги, знакомые, приятели. Но сейчас, когда сердце выпрыгивало из груди, понял, какой же он идиот. Он вглядывался в Шастуна так пристально, будто никогда не видел. Чёлка, которую стилисты гелем укладывали. Уши, за которые его можно было поднять — если бы Арс мог перевести всё в шутку. Недельная щетина, на солнце отливавшая золотом. Нижняя губа полнее верхней. Зимой Антон первым начинал кидаться снежками. Ловил крупные хлопья снега длинным языком. И смеялся — даже проигрывая в снежки, даже слушая ворчание Шеминова про ангину. Антон смеялся так, что губы невольно тянулись в улыбке. А ещё он на интересную еду смотрел так, как будто она кусалась. Хотелось предложить ему как-нибудь драконий фрукт, чисто посмотреть на реакцию. Сам фрукт на вкус был ничем не примечателен. А ещё он замечал, что Антон предпочитал подниматься с пола, когда ему кто-то подавал руку. Арс использовал эти моменты, чтобы прихвастнуть физической формой. Когда он видел повод для интересного движения, его изнутри что-то подзуживало. Зря, что ли, старательно её поддерживал. — Да в порядке я, — сказал Шаст, выдавив подобие улыбки, и принял его протянутую ладонь. Арс радовался, что пальцы хотя бы не дрожали, потому что он чувствовал слабость. Шастун постарался встать. Наступил на носок левой ногой и тут же отдёрнул её. — Почти в полном. Поз спускался к ним аккуратно, трогая ногой ступень перед тем, как на неё наступить. — Хорошо, что Стас куда-то съебался. Он бы нам прямо сейчас вломил. — Ага, ему лишь бы вломить, — Матвиенко стоял на лестничной площадке, словно теперь бетонная лестница двоих не выдержит. Дрон обошёл его и стал спускаться следом за Димой. Позов наконец дошёл до конца лестничного пролёта. Присел на корточки, потрогал лодыжку Антона через мешковатые штаны. Антон дышал сквозь зубы, шипел, как кот, но Дима и бровью не повёл. Арс тоже знал, что у Антона болевой порог низкий. Спасибо «Шокерам» и «Мышеловкам», они про боль знали многое. Но такое спокойствие Позова внушало ужас напополам с уважением. — Как лодыжка? — Антон старался звучать как можно равнодушнее. Только в руку его вцепился так, что Арсу самому хотелось зашипеть. — Обе целы, — Поз глянул на них так, будто все это учили в детстве, как планеты солнечной системы. — Внутренняя и наружная. Медиальная и латеральная, кажется, если на латыни. Растяжение, пару дней полежишь, пройдёт, — заключил он, и они начали спускаться. — Весело, конечно, будет тебя через забор кидать. — Ничё, не впервой, — Шаст звучал веселее, а главное, перестал сжимать его руку. — Радуйтесь, что я дрыщ. — Два раза, — пропыхтел Арс, не скрывая улыбки. Дрыщ не дрыщ, а тяжёлый, когда на одну ногу не может наступать. — Ну сорян. Остальные ребята попробовали помочь, но они были слишком низкими, чтобы стало удобнее. «Должны будете», — отмахнулся Арсений. Шастун фыркнул ему в висок. Щекотное ощущение. Они как-то приноровились делать шаги по очереди, и идти стало легче. Поз и Матвиенко о чём-то говорили, Арс не вслушивался. Вне импровизаций так близко друг к другу они с Антоном ещё не оказывались, и он старался об этом не думать. Не думать выходило из рук вон плохо. Антон пах собой и каким-то резким гелем для душа, и Арс прямо чувствовал, как пропитывался этим ароматом. В сцене он порой ловил на себе взгляд Антона, они шутили на грани флирта. Или в шутку флиртовали? Шутки про пидоров были веселее, когда Антон не висел на его плече так аккуратно. Арс кожей чувствовал его кольца и браслеты. Вновь это странное ощущение, которого не было в других районах города. На репетициях и концертах они могли буквально лежать друг на друге, и ничего. — Я думал, твои перстни… — дыхание сбилось, — они холоднее. Ещё не договорив, он уже хотел забрать свои слова обратно. Было в них что-то неловкое, неправильное. Как камушек в ботинке. Антон ничего не ответил, и постепенно неловкость уходила. Они продолжили ковылять, и его слова будто остались позади. Шастун попробовал наступить на ногу и зашипел. — Не мешай! — рявкнул на него Поз, не оборачиваясь. Арс очень надеялся, что из-за окрика Шаст не заметил, как его передёрнуло. В ближайшей аптеке были конские цены, но куда деться. Серёга, заболтав женщину у кассы, умудрился выбить скидку — она пробила свою карту. Вышел из аптеки он, задирая нос так, что они рисковали получить второго одноногого долбоёба. Но, запнувшись о трещину в асфальте, Матвиенко удержал равновесие и дальше смотрел, куда шёл. А его тащить было бы проще. Антон тут же проглотил три таблетки «Анальгина», не запивая водой. Он скривился и закашлялся, но когда они подошли к дому «воронежских», дышал уже совершенно иначе. У Арса «Сапсан» был в шесть утра, и помогать Антону прыгать до плацкарта обещал Позов — воронежская взаимовыручка и «Гиппократу давал». И эти люди смеялись над его «служу в театре», начиная орать «Советскому Союзу!», как только речь заходила о работе. Придурки. С такими хоть на заброшку, хоть в тур до Сахалина. — Ещё сходим, — обещали они друг другу, прощаясь. Чувствуя запах Антона, даже выходя с вокзала в Питере, Арс очень надеялся, что следующая заброшка будет на юге Москвы. Или в Воронеже. Лучше в Воронеже. 3. В следующий приезд в Москву Арс оказался в аномалии быстрее, чем собирался. Он, вообще-то, планировал только в душ и спать. Вместо этого он выгнан Матвиенко в никуда — «Первая фанатка, Арс, первая моя фанатка, имей совесть. Вот разгонят нас, может, и последняя будет». В этот момент убедить его в успехе проекта невозможно. Они идут снимать второй сезон? У них нормальные рейтинги? Ничего не аргумент, когда Серёже может обломиться. Арсу только и оставалось, что перекинуть спортивную сумку с левого плеча на правое и вызвать лифт, не успевший уехать. На лавке у подъезда никого. Причину он понял, когда бросил на сиденье сумку, и деревянные планки затрещали. Садиться сам Арсений не рискнул. Достал из кармана мобильник. У трещины на асфальте лежала круглая игрушечная пулька. Ярко-жёлтая, она бросалась в глаза. Дальше по тротуару было мелками расчерчено поле для «классиков». Походило на хорошую примету. — Привет, Шаст. Ты прости, что звоню, просто тут такое дело, — у меня контакты по именам отсортированы, и ты первый на глаза попался, но об этом Арс умолчал. — Тут Матвиенко где-то фанатку откопал, ну и отрывается по полной… Пустите переночевать? Он не рассчитывал на успех с первого выстрела. Да, они коллеги, неплохо сработались и вместе бухали, но это не тот уровень, когда можно завалиться на ночь глядя. Их и так четверо в двушке на Речном. Приезжай, отличные стулья на кухне? Ляжешь в ванне, зачем тебе спина? — Кайф, Дрон как раз не смог. Прикинь, паспорт забыл, его в поезд не пустили! Я думал, если с кем это и будет, то со мной… В общем, ждём. Диван его говно, правда, и короткий… А, блять, тебе пойдёт. Антон засмеялся, и пропустить эту колкость мимо ушей оказалось проще простого. — Как до тебя доехать? — спросил Арс. Губы сами тянулись в улыбке. — Что, на одного такси не возьмёшь? — Нахуя, у меня одна сумка, что я, не донесу? Не все дрыщи, знаешь ли. За подколку про рост — подкол про мышцы, всё честно. Арсений из Омска, он по-пацански понимал. Ну и немножечко он из Питера, так что вещей с собой взял достаточно много. Можно было бы и такси взять. — Метро «Речной вокзал», последний вагон из центра. Это выходишь, и на твоей стороне такой оранжевый торговый центр. Если выходишь а эта оранжевая хуйня с другой стороны… ну, ты понял. Так вот, стоишь на остановке, где двести тридцать третий. Это, ну, около оранжевого торгового центра. Впереди тебя ещё ряд остановок, и туда, прямо перед тобой, может прийти сто восемьдесят восьмой. Если придёт, вы с половиной тех, кто с тобой стоит, туда рванëте. — Чего? — Забей, я тоже не сразу въехал. — Москвичи ëбнутые. Бежать на другую остановку? Толпой? — Сразу видно, из культурной столицы человек, из Питера. — Хуитера, я из Омска. — Тебе диван нужен? — Я такие намëки на лету ловлю. Я, знаешь ли, актёр шоу «Импровизация» — Антон в трубке прыснул, так что всё было не зря. — До связи. Код от домофона Антон прислал сообщением в вотсапе. Потом прислал ещё одно, на какой остановке выходить. Ëбнутые москвичи действительно побежали на автобус, к которому не стояли. Дом Арс нашёл без проблем. Среди однотипных панелек завода он выделялся тем, что был чуть поновее и повыше. У подъезда самодельные клумбы, одна другой красивее. Никаких лебедей из покрышек. Он несколько раз видел настоящих уток, щипавших траву. Где-то справа, через квартал-другой, текла речушка, больше походившая на ручей. Дальше на её берегу стоял древний, но ещё работавший завод — «Владыкинский механический». Проезжая мимо, Арс пару раз слышал из-за ограды лай собак. То ли Дрон, то ли Стас как-то говорил, что из-за этой речки — в сапогах перейти можно — и разваливалась Ховринская больница. Лифт частенько не работал, а когда работал — там одновременно пахло собаками и мочой. В Омске, конечно, и не такое бывало, но от Москвы Арс ждал чего-то большего. Ну, хотя бы не сталинка. Подниматься по лестнице, когда в доме высокие потолки, он ещё в Питере заебался. Антон открыл почти сразу после звонка в дверь. Его всегда выразительное лицо сияло, будто не незваный гость заявился, а привезли пиццу со скидкой. — Диван я раздвинул, постельное достал… От этого стало неловко. Арс на открытую дверь надеялся, и только. От паузы спас Позов, подавший руку прямо через порог. Несмотря на какую-то там примету, Арс пожал руку и после этого зашёл в квартиру. — Привет, спасибо, что вписали. Все шутки остались на сцене, сейчас ему было нечего сказать. Это по-настоящему неловко. Арс был близок к тому, чтобы самому начать мяться, как школьница: ой, да не надо было, что я, королева английская… Он же просто один из коллег. Но в этой аномалии у Антона глаза цвета осколков. И смех, от которого не просто весело, а как-то тепло на душе. Его жесты сопровождал шорох браслетов, а когда он брал чашку чая, та звенела о кольца. Кольца на ощупь не холодные. Щëки теплели. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет. Обои были кирпичного цвета, отчего коридор казался тёмным, несмотря на включённую длинную лампу дневного света. Она висела не посреди потолка, а с краю, у правой стены, и шнур от неё змеился по стене к старому тройнику. С кухни тянуло жареной картошкой. В ванной стояла зубная паста Рокс «Кофе и табак» — точно такую же Арс привёз с собой — и четыре зубные щётки. На тусовках в этой квартире он не обращал внимания на обстановку, а теперь заметил и решил, что это ещё один хороший знак. Вне аномалии над приметами он только смеялся. — Я храплю, — предупредил Поз перед тем, как лечь. — Наверное. Не знаю, ребята то ли шутят про это, то ли всерьёз. Катька не колется, вредина. У меня так с шутками про пидоров скоро начнётся, проглотил Арс и отмахнулся: — Забей. Он заснул так быстро, что не узнал, храпит Поз или нет, что не помешало ему загадочно отмалчиваться. Арс вскочил рано, при этом чувствовал себя достаточно бодрым. Поз не храпел, да никто не храпел. В квартире было тихо, каждый скрип паркета казался резким шумом. Арс прокрался на кухню, и где-то после кофе проснулся окончательно. Обычно до этого времени его всë бесило: уродские обои в цветочек, мыло неправильное, кофе хуй пойми где, и хорошо, если вообще есть, сахар на дне сахарницы… А тут он пришёл в себя и понял — не бесит. Ладно, обои уродские. И кафель в ванной то ли сразу был уродского оттенка, то ли был белым, но пожелтел со временем. И птицы за окном галдели слишком громко и немелодично. И потолочный плинтус в панельке, ну это вообще без комментариев. В комнате стоял лакированный шкаф из ДСП. И шторы с золотой нитью! Но мыло не воняло на весь санузел, кофе — «Лавацца», не какой-то «Якобс монарх» — нашёлся сам собой, а сахара в сахарнице насыпано было с горкой. Было бы даже подозрительно, но для подозрений надо время загнаться, а он не успел. Заспанный Антон тоже не бесил. На его лице улыбка читалась даже в такую рань. И по правой щеке полз до виска след от подушки, абсолютно очаровательный. — Тебя мама как ругала? — прошептал Арсений, чтобы не разбудить остальных. Голос со сна был хриплым. — Я смотрю, мне улыбаться тянет. А я с утра то ещё говно. Да чего уж там, в другое время суток та же история. — Иди на хуй, я брутал, я за сижки рот с мылом мыл. Когда было пятнадцать, мама спалила, никакая моська не спасла. Антон скорчил умильную рожицу и тут же закашлялся. — Осторожнее, я у вас так впишусь. Дрон не говорил, когда мне выселиться? Антон отмахнулся. Арс заметил, что на его руках не было ни одного браслета или кольца. Руки как руки. И что он смотрел? — Яичницу будешь? — Да, — опрометчиво кивнул Арс. Опрометчиво, потому что омлет с молоком он считал извращением, а намеренное разбивание желтка преступлением против природы. — А какую? — Я обычно в глазунью фигачу всё, что в холодосе завалялось: сыр, помидорки, сосиски… — Шикарно. Арс откинулся на спинку стула, та скрипнула. И потянулся с каким-то болезненным удовольствием. Антон делал чай каким-то странным способом: сначала кидал в кружку лимон, потом сахар и только после этого пакетик «Ахмада». — Я всех парней тут уже заебал, ты тоже останови меня, если что, — начал Антон тихо и неуверенно. — Я с Ниной расстался… Маме она нравилась. Мама её знала, — он выдавил из себя искусственный смешок. — Мы со школы встречались, — у него был слишком печальный голос. Арс мог бы, подойдя, похлопать его по плечу, но почему-то взял за руку. — Она о свадьбе заговорила, я вспылил, что никогда… Ну, никогда. — Жалеешь? — Да вроде и да, а вроде и нет. Арс всё ещё держал его за руку. Стало так тихо, что слышалось, как каркают за окном вороны. Перед тем, как вернуться за стол, он быстро обнял Антона со спины и похлопал по плечу. Его позвонки на шее, впившиеся в щёку — аномалия этого района. И сухое, твёрдое тело. Арс обнимал достаточно много мужчин, чтобы знать, что ничего особенного не должен был почувствовать. Все они такие. И Антона он касался бессчётное множество раз на репетициях, концертах и съёмках. Но не здесь. Они продолжили говорить, будто и не было этой аномалии, хотя она щёлкала в его голове секундной стрелкой настенных часов над головой. Редкие лучики солнечного света золотили бледную кожу и каштановые волосы. Воздух над кружкой чая едва заметно дрожал. Или Арс слишком тщательно вглядывался, чтобы не смотреть Антону в лицо. Антон цедил чай с лимоном, погружаясь в свои мысли. Его губы становились всё ярче — то ли после еды, то ли от того, что он изредка покусывал нижнюю. Проснулись остальные парни, в кухне стало тесно. Они перескакивали с темы на тему без всякой логики и опоздали бы всюду, куда собирались, если бы Матвиенко ему не позвонил. Серёга как-то умудрился посеять ключи и спрашивал, далеко ли Арс со своим комплектом. Арс не мог сообразить, далеко ли он. А ещё ему казалось, что когда он отвернулся и отошёл к окну, Шаст на него смотрел. Он одновременно хотел и не хотел расшифровывать этот взгляд. Это всё странности этого места. 4. Вне аномалии всё ощущалось как-то легче. Они с Антоном касались друг друга на съëмках, отпускали двусмысленные шутки, смотрели друг на друга — но всё оставляло только чувство неловкости и какой-то внутренний зуд. Арс не мог закрывать глаза на то, что неладное что-то творилось с этими шутками. Слишком много между ними было намёков, но шаг вперёд, шаг назад, и думай, что хочешь. У Антона браслеты то и дело съезжали с запястий ближе к локтю. У Антона наброски для стендапа в заметках телефона. У Антона очень дружелюбная улыбка — это сбивало. Даже его смех сбивал, потому что невозможно было не засмеяться следом. Из головы вылетали свои идеи, сбивая нахер динамику шоу. Но Антон смеялся, поджимая верхнюю губу, и всё. У них были какие-то рамки: его вот Сеней никто никогда не звал. Скажи он с шутками про пидоров притормозить — притормозили бы. Но такая идея ему в голову не приходила. Грёбаное самолюбие. А пришла бы — что просить? Не смейся, не улыбайся даже, браслетами не шурши, и сделай уже что-нибудь с цветом своих глаз. Ну невозможные же, русалочьи. Арс никогда таких не видел. Кажется, аномалия начала распространяться. Пускать ядовитые ручейки, оплетать Москву корнями, пролетать мимо с порывистым ветром, который тушил Антону сигареты. Его курение — отдельный тег на «Порнхабе». Арс и без того замечал его руки из-за украшений, но когда тонкие пальцы зажимали сигарету, отвести взгляд было почти невозможно. Он улыбался, когда Антон пускал колечки из дыма с таким счастливым лицом, с каким дети пускают мыльные пузыри. Он улыбался, когда Антон показывал ему мемы, или когда торопливо ел шаву, или когда чихал, пока его покрывали пудрой для съёмок. Арс любил «Вечеринку», «Свидание вслепую» и другие такие игры за то ощущение, которое возникало, когда картинка наконец складывалась. Так вот, картинка не складывалась. Когда он пытался уложить всё в голове, то мысли сворачивали не туда. А должны были вертеться вокруг перспектив «Импровизации» и рисков всё это потерять, если они больше не смогут друг другу безоговорочно доверять. 5. Они все побежали по банкам, как только появились деньги, и кидали в общий чат, кто какой процент нашёл. Лучшие условия выбил Позов — за него сыграли и диссер, и стаж на ТНТ, и программа «Молодая семья». Так что Арс знал, что Шастун тоже взял ипотеку. Не знал только, что в том проклятом районе. Впрочем, проклятие района ползло за ними на концерты и съёмки, и стоило брать квартиру на Луне, чтобы уж наверняка. Арс старался не думать, когда эта аномалия затронет и Питер. Но Стасу он звонил с другим вопросом. — Рейс ночной в Шереметьево, блядь, ну что оставалось. Если что, все люли мне, Окс в последний момент брала. Не сапсан же за пятнадцать штук, ТНТ нам это не оплатит, а мне почки ещё пригодятся. — Чë ты паришься? — ответил Стас. — Шаст в двух шагах оттуда, доспишь у него. Вечером фотосет, а с утра прогоним по-быстрому. Мне Шасту дать разнарядку или сам договоришься? Если что, ссылайся на меня, вам на сцене контачить надо, а на меня можете говниться сколько влезет. — Да сам договорюсь. — Тогда жду на фотосете. Вообще-то он надеялся на комнату в отеле, желательно на юге города. Но не хотелось ввязываться в разговор со Стасом, выдумывать что-то. Арс ненавидел врать. Уходить от ответа — с удовольствием, сколько угодно, но ложь? От неё оставалось ощущение беспомощности. О том, как они с Антоном будут в аномалии вдвоём в квартире, он не задумался. От Шереметьево до Антона — не два шага, а меньше получаса на такси. Даже из аэропорта выходит недорого. Единственное, у дома, адрес которого прислал Антон, пришлось выйти. До подъездов через шлагбаум, в будке рядом — никого. Арс прошёл в калитку по кодовому замку. Дом огромный — не сталинская высотка, но три кирпичные многоэтажки, гранёные, как стаканы. А между ними кирпичные же пятиэтажки. Почти двор-колодец, только на московский манер. Мягкие дуги арок совершенно не сочетались с углами балконов и лоджий. Арс бы не выбирал ни эту аномалию, ни этот дом. Он нашёл в центре Питера старое здание со свежим ремонтом, чтобы никаких проблем с водой и электричеством, и вот это мечта. Ещё один код — от подъезда. После такого можно ожидать код в лифте и отпечатки пальцев на этаже. Но в лифте зеркало во весь рост и химозный запах моющего средства. В зеркале лицо человека, который прилетел в Москву в четыре с лишним. Белые губы, синие круги под глазами. Умения спать при малейшей возможности ему не отсыпали, можно только натренировать. А он не тренировал, и теперь от недосыпа мёрзли пальцы. Антон вновь встретил его как образец гостеприимства: тоже бледный и заспанный, но с такой счастливой улыбкой, будто всегда мечтал открывать дверь в пять утра. Они обнялись — буднично, мягко. Антон мазнул губами по его щеке. Аномалия была на месте — его пробрало до мурашек. Антон продолжил говорить про разложенный диван, запасные тапочки. Помог снять с плеч пальто. Его гладящее прикосновение к плечам тоже ощущалось слишком ярко. Отросшие каштановые волосы в совсем не художественном беспорядке. Уютно, мило, неловко. — Ты аккуратнее, я ж так привыкну, — улыбнулся он. Люк зашипел откуда-то из-под стола. — Вот, даже кот твой со мной согласен. — На самом деле он тащится. Про тебя говорю, жопа пушистая. Кто мне в пять утра в лицо мяукает? На упрёк кот отреагировал как кот — никак. Планировка у квартиры необычная, но сглаженная бежевым, безликим евроремонтом. Ни дать ни взять номер в отеле. Только липкие валики на каждом шагу, в одной только гардеробной их два рядом стоит, и всё равно то тут, то там видны шерстинки. Люк вроде тёмный, но на тёмные предметы умудрялся трусить светлую шерсть. Из окна вид на парк: пруды, деревья. Начинало светать, и вид был красивый. Можно бы там пробежаться. — Не Отрадное? — подколол Арс, не желая скатываться до комплиментов. — Что, подростки заебали мобильники отжимать? — Не, нарки за своего принимали. А тут ни наркотов, ни банд. Сука, иду в три ночи — бояться некого. Я себя так бояться начну. В спальне на одной из тумбочек стояли искусственный цветок и две фигурки из «Звёздных войн» — Дарт Вейдер и штурмовик. Выглядели как жених и невеста на торте. Из всей быстрой экскурсии Арс запомнил только их и где туалет. И ебучий потолочный плинтус, но это хотя бы не хрущёвка. — Спокойной ночи, — сказал Антон, прикрывая дверь. — Не закрываю, иначе Люк весь обмяучится, чтобы открыли. — Спокойной ночи. Засыпая, Арс слышал, как Шаст ворковал с котом: «Гладиться пришёл? Гладиться? Хороший мой, усищи, хвостище, иди сюда». 6. Он думал про аномалию все полчаса, что бегал вокруг пруда. Кайфовое место, похожее на Таврик. Шатёр цирка, вдалеке какой-то дом с башенками, ивы спускали узкие листья к водной глади. Парк атракционов за забором. Когда он бежал мимо, забор казался смазанным пятном. Гуляли собачники, к концу пробежки к пруду пришёл чудак с удочкой. Шаст открыл ему — про второй комплект ключей речи не было. И стоя под дверью, Арс подумал, как же это приятно. Когда тебя ждут, когда тебе открывают дверь. Когда Антон улыбнулся, хотя они виделись полчаса назад. — Полотенце в ванной, синее. — Спасибо. Он не думал, что мог бы интонацией передать всё тепло, которое ощущал. Но Антон будто бы понял. — Когда я впервые тебя увидел, ты мне таким снобом показался. — Ты помнишь, во что был одет? — Эээ… Они всё стояли в коридоре. Рисунок на обоях восточный, вроде турецких огурцов. Люк поглядывал на них, прижавшись к дверному косяку. Успокоившийся было пульс снова застучал в висках. — Не вспоминай. Просто поверь: тебе не шло. Наверное, ты прав, я сноб. Мне было сложно поверить, что ты классный. У тебя талант. — Брось, ты мой стендап видел? Обнять и плакать. — Как скажешь. Могу обнять и даже заплакать, — Антон распахнул объятия. Арс запротестовал бы, что весь мокрый после пробежки, но аномалия, и договаривал он уже в чужое плечо: — Я актёр, знаешь ли. Антон обнимался уютно, как огромное пуховое одеяло. Арс сразу расслабился и разве что не повис на его руках. Его тёплый запах, едва ощутимый, с ноткой остроты, которая ему, наверное, вообще чудилась. Заплакать оказалось просто: губы начали трястись уже через пару секунд. Ещё несколько секунд, и он отстранился, чтобы поднять глаза, полные слёз. — Странные у тебя желания, если подумать, — он говорил с ехидством, но из-за комка в горле вышло жалобно. Они были слишком близко. Антон мог бы пересчитать каждую слезинку на его ресницах. Он видел оттенки зелени в его глазах. Трещинки на губах. Он не мог думать. Во всём теле странно покалывало, руки и ноги отнялись. На мозг никакой надежды, хуже, чем во время пьянки. — Забудем, — кивнул Антон, сокращая расстояние до нуля. Его лëгкость всё ещё — три года знакомы, если не четыре — удивляла, восхищала и немножечко приводила в восторг. Арс просто не мог не загоняться, но во время поцелуя все мысли вылетели из головы. Да и после возвращались как-то кусками. — Забудем, — эхом отозвался он. Печаль из голоса пропала полностью. — Нам ещё работать вместе. Но мне понравилось. А забывать один поцелуй или несколько — это совершенно неважно. 7. Это стало практически традицией — приезжая в Москву, останавливаться у Антона. До метро всего ничего через парк, диван хорош, «Виват пицца» привозит заказ бесплатно, если опаздывает. А если платно — всё равно вкусно. — Надо бы туда как-нибудь дойти, — сказал он, с трудом отрываясь от куска, собственно, пиццы. — Не всё ж в Ховринскую больницу лазить. Сходили каких-то два раза, а внутряков — на годы вперёд. «Оно движется!» — «Оно куст!», «Не падай, пусть Арс падает, он уже отработал»… Жалко, в программы вставлять нельзя. Их задача расширять аудиторию, а не сузить до клуба любителей вязания крючком двенадцатого размера. И, конечно, поцелуи. Так много, будто это способ дышать в их северомосковской аномалии. Постепенно привыкая друг к другу, к этому новому дыханию, они начинают друг друга касаться. И видеть след касания в прозрачно-зелёных глазах — важнее, чем само ощущение тёплой кожи под ладонью. Как на радужке вспыхивают искры, когда проходишься невесомыми касаниями по рисунку ребер. Расширившиеся зрачки, когда трогаешь соски. Как он закрывал глаза, когда Арс гладил его по голове, пропуская пряди между пальцев. Все это прекрасно и странно. Хотя диван неплох, Арс не раз засыпал в кровати Антона. Они разговаривали и целовались, а просыпались единым клубком, на который требовательно мяукал Люк. По утрам кот был таким громким, что не верилось, будто эти звуки издавала такая мелкая тушка. Завтракали блинчиками, заказанными в «Шоколаднице», если готовы были ждать, или яичницей или чем-нибудь из морозилки. — Мне нравится быть здесь, с тобой, — как-то сказал он. — У тебя… сахар в сахарнице… — Арс? — Он практически слышал, как мысли в голове Антона движутся, скрежеща, как несмазанная дверь подъезда. — Ты мне нравишься. У Антона мгновенно вспыхнули уши и щёки. Даже быстрее, чем на лице отразились удивление и надежда. А ведь они проснулись в одной постели, и не в первый раз! И сами слова признания — простые, детские, совершенно не передававшие его чувств. Но Антон прыснул, уже весь красный, и Арс втянул его в поцелуй. Так, впридачу к потолочному плинтусу и уёбищным обоям, Арса начали бесить скрипучая кровать, отобранное одеяло и невозможность Антона выйти из квартиры без опозданий. Ладно, в последнем преступлении он проходил как соучастник. +1 Антон меняет эту квартиру года через полтора. После многих шуток про Ленинский проспект (пожил там в Воронеже, теперь и в Москве надо) он выбирает другую улицу. Это центр: потолки его роста и рестораны без единого понятного слова в меню. Аномалия севера столицы остаётся в памяти, как и парк, где удобно бегать, и два шага до Шереметьево. И конечно, они сами — бесконечное множество первых: поцелуй, ссора, фильм, книга, разбитая тарелка (его вина), секс, подарок… В порядке, который ни один из них уже не помнит. География больше ничего не решает. Ругаться в Казани, мириться в Барнауле, попытка разграничить досуг в Братске, сцена ревности в Ростове-на-Дону, гулять ночью на набережной у Драмки в Екатеринбурге. До зала свобод в Ельцин-центре они обещают друг другу дойти в следующий раз. А в этот — в предрассветной мгле, когда расходятся последние пьяные подростки — они целуются столько, сколько могут.