Дурак из Кэналлоа

Рокэ чувствует себя дураком, когда, стоя на площади полной людей, просит Ричарда Окделла себе в оруженосцы. Им двигает мимолетный порыв, горячность, впитанная в саму его суть вместе с жарким кэналлийским солнцем, желание показать всем этим трусливым ызаргам чести, что вот, мне не писаны правила и законы. Щелкнуть их всех по носу, смотрите, только я могу спасти вашего Окделла, и вепренок примет мою помощь. Вышеназванный вепренок ожидаемо принимает протянутую метафорически руку помощи, а затем, сверкнув глазами, неметафорически руку эту целует, в подтверждение клятвы. Однако, стоит новоявленному оруженосцу встать за плечо, как и полагается этикетом, как накатывает на Рокэ четкое осознание собственного идиотизма. Щелкнуть-то он их всех щелкунул, носы у них чуть красноватые, а с лица Штанцлера можно писать карикатуры, но жить ему теперь с этим сюрпризом еще минимум года три. Выглядит этот славный представитель семейства Окделлов, как и полагается северным герцогам, насупленным, он старательно хмурит густые русые брови и изо всех сил пытается придать себе вид основательный и значимый. Однако, как ни прискорбно, мальчику явно не хватает широты и массивности плеч и торса, чтобы выглядеть достаточно твердо и незыблемо. Недокормленный и недолюбленный северный выкормыш, ощетинившийся и ощеривщийся на всех вокруг, как загнанный в угол зверек, маленький и несамостоятельный. Рокэ может определить кто он такой и какова его суть с первого взгляда - их, недолюбленных, всегда видно таким как Рокэ - чье счастливое детство было таковым недолго, но до тех пор, пока существовало, было наполненным семейным теплом. Этот мальчишка ни света, ни тепла в своей жизни не видывал, промерз до самого основания своего в ледяном северном краю, рано переставший быть ребенком, но так и не научившийся быть взрослым. С ним придется ой как нелегко, Рокэ в этом уверен: будет он спесивым и легко заводящимся, таким образом будет скрывать свою неуверенность и недолюбленность, хорохориться сверх меры и непременно падать в близлежащие лужи, из которых его придется вытаскивать за уши. Но Рокэ никогда не отступал при виде трудностей.

***

Рокэ чувствует себя дураком вновь, когда рассматривает чужие русые вихры на предмет привлекательности. Когда украдкой наблюдает за перекатом мышц под кожей во время тренировок, когда следит за тем, как длинные пальцы с четко выделенными костяшками переворачивают страницы. Когда специально говорит колкости, чтобы вновь со странным удовольствием наблюдать искорки кипучего возмущения и праведного гнева в чужих серых глазах. В такие моменты лицо Ричарда загорается, окрашивается эмоциями, направленными исключительно в сторону Рокэ. Он меняется, неуловимо и стремительно, откормленный местными кухарками, спящий на хорошо взбитой перине и накрахмаленных простынях, занимающийся ежедневно фехтованием и другими физическими нагрузками Ричард за довольно короткие сроки начинает расти и в ширь, и в высоту, и разворот плеч у него становится мощнее, подбородок четче, руки жилистее, и колет неумолимо жмет в плечах так, что приходится заказывать новый. Столица меняет Ричарда, пьянит, манит, кружит голову, оно и понятно, впечатлений для выросшего в стылом надорском замке и Создателем забытом краю мальчишки здесь предостаточно. Рокэ видит, что Ричард не может никак определиться с тем, что он испытывает по поводу нового места жительства и своего нового монсеньора, но Алве только в радость, глупую и взявшуюся из ниоткуда, наблюдать за тем, как его оруженосец, точно новорожденный щеночек, постигает премудрости столичной жизни. Сначала это смешно, это - забава, новая игрушка, отличный способ отдохнуть от интриг двора. Притянуть мальчишку поближе, приласкать, обронить доброе слово - и он побежит за ним, Рокэ знает, что побежит, потому что недолюбленым детям не нужно многого, чтобы поверить в чужую благосклонность - а потом оттолкнуть от себя резким и колким словом, словно пнуть под хвост разнеженного сторожевого пса. И снова смешной мальчишка начинает дичиться и ершиться, уползает зализывать свои раны, а потом приходит опять, стоит сверкнуть улыбкой или вскользь похвалить. И сначала это весело, действительно весело, непринужденно, ни к чему не обязывающе, а потом Рокэ смотрит в чужие, такие доверчивые серые глаза, лицо, преисполненное скрытой надежды, почти слышит "не отталкивай, не надо, меня и так всю жизнь пинали под ребра", и не может вымолвить колкость, застывшую на его губах ядовитой корочкой. И все больше это становится отвратительным, все больше важным. От него теперь, выросшего, подобревшего, настороженного все еще, но уже куда более доверчивого, не скрыться. У Рокэ теперь есть это знание, припрятано где-то в сердце, о том, как он смешно щурится когда чихает, и как светлеет его лицо от редкой улыбки, как собираются морщинки-лучики в уголках глаз, и Рокэ все больше и больше чувствует себя дураком от того, что ему, тридцатисемилетнему лбу, не плевать на мальчишеские трагедии, а еще больше от того, что он себе эту проблему создал сам. А проблема все еще робко стучится в дверь и просит разрешения войти, как только слышит перебор гитары.

***

Рокэ чувствует себя дураком, когда лежит без сна в третьем часу ночи, преследуемый описательными образами чужих серых глаз. Только они не просто серые, они почти голубые на самом рассвете, когда еще сонный их обладатель тащится на утреннюю тренировку. Они отливают серебристыми бликами, когда их хозяин чем-то очень доволен, и золотистыми, когда рад. Бывает мутнеют, собираются грозовыми тучами, когда расстроен или сердит, а если зол и яростен, поджигаются изнутри и блестят, как начищенная сталь меча. Рокэ ворочается с одного бока на другой, пытается менять подушку нележанной холодной стороной вверх, скидывает одеяло, потом снова в него укутывается, пересчитывает сто двеннадцать кэналлийских чаек, сбившись и бросив это дело на сто тринадцатой, вспоминает всех своих любовниц и любовников, подумывает даже зажечь свечу и почитать на ночь, да только строчки перед глазами расплываются, а мысли все возвращаются к оруженосцу, будь он неладен, и к глазам его серым, как галька на пляжу Алвасете, как гроза над бухтой жаркой Кэналлоа, как художественный графит, как хмурые, клубящиеся тучи перед самым дождем. Как одежды эсператистского траура, как гладкие камешки опалов, прошитые серебряными ниточками, в оправе колец и браслетов, как еще много чего, что может прийти в голову кэналлийскому герцогу, повидавшему на своем пути немало вещей. В эту ночь, проворочавшись в своей постели до самого рассвета, изможденный и усталый, Рокэ так и не уснет, все подбирая сравнения к диковым глазам.

***

Рокэ чувствует себя дураком, когда пытается обмануть проклятье. Все, кого он когда-то любил, на кого когда-то возлагал надежды и кому доверялся, либо предали его, либо сами были преданы сырой земле, все, кого он когда-то подпустил близко и избрал своим, и это - правило, это - то, что неизменно, проклятья не истончаются, не выветриваются и не прокисают, как плохое волшебство, тем более, наложенные самим Леворуким. А мальчишка предаст, Рокэ знает, обязательно предаст, потому что шестнадцать лет рос с мыслью о справедливости и героях-рыцарях из книжек про честь и доблесть. Потому что ему, еще маленьким ребенком, вбито в подкорку суровой матерью и эсператистскими догмами из Книги Ожиданий затхлыми вечерами, проведенными в замковой часовне, что Алва есть Зло, квинтесенция нечестивости, что его призвание - убить предателя, изменника, вырвать заразу, спасти принцессу и на вороном коне ускакать в закат. Потому что смерть отца не забывается столь легко, особенно, если каждый день над тобой словно нависает тень его поступков, решений и былого величия. И мальчишка предаст, не до конца осознавая, не от чистого сердца желая навредить, но предаст, потому что буквально все в этом мире противится их связи. Рокэ знает это, изначально знал на что идет, что берет себе кота в мешке, но вот прошел уже год, а мальчишка здесь, смотрит доверчиво и все еще настороженно, как вбито ему, кажется, в самый хребет - остерегаться всех и вся - и Рокэ не может противиться, жить в постоянном напряжении и ждать неминуемого подвоха, а потому, он кивает на кресло рядом с собой и без слов принимается за гитару. С удивлением осознает через пару секунд, что мальчишка приваливается к его ногам, сидя на полу у его кресла, вертит в руках бокал с вином, полыхая раскрасневшимися ушами. Рокэ с усилием давит в себе внезапно родившееся желание звонко рассмеяться и, все еще не говоря ни слова, треплет ричардову макушку, пропускет вихрастые русые волосы сквозь пальцы. Глупый мальчишка, наивный, идиотичный, зачем ты здесь сидишь, неужели строгая матушка так и не смогла научить тебя на чьей стороне ты должен быть, кого ты должен ненавидеть, кого опасаться. Но вот он, Ричард, северный мальчишка, нелюбимый сын, не выросший ребёнок, сидит здесь, привалившись к ногам своего монсеньора, которого должен бы ненавидеть, да только нет в его глазах ненависти, совсем нет, стылая надорская земля не научила своего старшего сына этому чувству, и Рокэ ощущает странную радость от того, что не успела она взрастить в нем горькую, безнадежно-глухую злость и что он, этот мальчишка, может сейчас здесь сидеть и греть своей теплой спиной ему ноги. У Рокэ, кажется, получается верить, самую малость, что может в этот раз все будет иначе, все обойдется, главное не пускать его слишком близко и тогда все получится, они вместе обманут судьбу и возможно даже будут счастливы. Потому что у Ричарда теплый вид, и ямочки на щеках чуть проглядывают, когда он смеется, ресницы пушистые-пушистые, как у ребенка, лицо его рассвечено пламенем камина, губы его теплы, чуть суховаты и на вкус, как Девичьи Слезы, плещущиеся в его бокале. Это Рокэ узнаёт, когда склоняется к мальчишке за поцелуем, неуверенным, чуть неловким, от которого где-то в груди, перебираясь к животу, сворачивается клубочком теплый кот. Рокэ почему-то хочется, чтобы кот этот оставался там как можно дольше.

***

Рокэ чувствует себя дураком, когда в жарких степях Варасты берется испытывать на прочность Окделловскую выдержку. Это смешно, очень смешно и весело, то, как мальчишка сверкает на Эмиля глазами, как ершится и хорохорится, как глупо обижается, а потом снова приходит под двери палатки и с двойным остервенением принимается метить его, Рокэ, грудь. Шею не трогает, боится огласки, но послания для следующего "любовника" оставляет. Савиньяк соглашается подыгрывать, сначала неохотно, но позже уже и с долей некоторого веселья, да и в самом деле, мог ли он отказать в таком старому другу. "Доведешь ты его", всегда говорит ему Миль, а у самого смешинки в глаза. "Чем бы дитя не тешилось", читается в них, но Рокэ не обращает особого внимания на него, главное, чтоб руку вовремя на плечо закидывал и не задавал лишних вопросов, на которые Рокэ искренне не хочет ни отвечать, ни осознавать ответы. Но Эмиль не зря зовется лучшим другом, в душу без спроса не лезет, вопросов каверзных не задает, только смотрит до неприятного понимающе, так, что хочется нагло вскинуть бровь, да раздает какие-то советы Ричарду, которые тот принимает уже не с той благосклонностью, с которой в начале. Глупый, думается Рокэ, какие другие, какой Эмиль, в самом деле, когда есть ты, совсем уже почти выросший, нескладный, пригревшийся у самого сердца мальчишка, к чему ты ревнуешь, неужели не видишь, как я, старый дурак, сам раздаю тебе поводы, чтобы подольше смотреть, как горят твои глаза, как вспыхивает лицо, чтобы чуть дольше осознавать, что это все для меня. А Ричард исправно выцеловывает его грудь, чуть сжимает зубами, а потом дает себя перевернуть на спину, поменяться местами, легко войти в растянутое нутро, брать себя, сначала медленно, широкими толчками, а потом, срываясь, впиваясь пальцами в сильные, тренированные бедра, чуть порыкивая в ответ на короткие ногти, чертящие полосы по его спине. В лагере мальчишка тихий, хотя обычно добиться от него ответной реакции можно очень просто, нужно лишь довести до нужной точки кипения, и дальше он перестанет себя сдерживать. А тут он в кровь искусывает себе губы, утыкается глубоко в подушку или зажимает себе рот, но от него невозможно добиться ничего, кроме заполошного дыхания, и Рокэ это отчаянно бесит, но сделать с этим он ничего не может. Окделловское упрямство когда-нибудь доведет его до белого каления.

***

Рокэ чувствует себя дураком, когда оставляет на чужой прикроватной тумбочке новый сборник сонетов, какого-то слезливого автора. Когда добавляет в чужую чашку чая лишнюю ложку сахара, потому что оруженосцу так вкуснее, когда в третий раз играет полюбившуюся мальчишке песню, специально оставляя дверь кабинета чуть приоткрытой, в немом приглашении войти для тугодумых северян. Когда манит к себе в комнату читать старые рассказы вслух или играть для него на гитаре или просто быть рядом, как только за окном собираются тучи. Когда просит кухарку сготовить на завтрак блинов, а в ответ слышит "так это четвертый раз на неделе, соберано", сказать, что вкусы у него изменились, что хочется сладкого, а Кончита все глядит на него лукавыми глазами, когда слышит просьбу поставить побольше разного варенья на стол. Неловкая забота в его исполнении выглядит совсем нелепо, поэтому Рокэ маскирует ее колкостями. Правда, мальчишка, кажется, научился замечать за ними что-то настоящее, потому что глаза его все чаще загораются благодарностью.

***

Рокэ чувствует жар, прошивающий все его тело насквозь и скапливающийся в тугой узел где-то в низу живота. Мальчишка такой отзывчивый, падкий на ласку, которой был лишен долгое время, тянется за каждым прикосновением, каждым поцелуем, трогательно прикрывая глаза. Рокэ многого стоило добиться от него таких реакций, раскрыть, наконец, то, кем он является, его темпераментность, горячность, готовность и интерес к любым проявлениям любви. Пробиться сквозь врожденную неловкость, неуклюжесть и догмы, вбитые эсператией и твердой матушкиной рукой, было непросто, однако, эту задачу Рокэ полюбилось решать. Провести по его груди, зацепить соски и наблюдать пораженное выражение в серых глазах под ним, учить его принимать свое удовольствие, открывать для него новые способы его приобретения, это - лучшая кампания, которую Рокэ только доводилось проводить. Мальчишка заметно разросся в плечах и хватка у него сильная, цепкая, такая, что когда он притягивает к себе за волосы, целуя, двинуться из его рук невозможно. Рокэ это нравится, нравится каким Дикон стал за то время, пока пробыл в его доме, нравится, как чуть сжимает его шею, как покусывает линию челюсти, пробираясь вниз, к груди, как трогает руками везде, куда способен дотянуться, а способен он далеко, руки-то длинные. И все же он мальчишка, такой мальчишка, хорохорящийся, встрепанный, с совершенно шалыми глазами, все пытается закусывать губы, потому что скромность и стыдливость, кажется, замурована в его жилах. Рокэ тянет смеяться от его вида, но вскоре смех перерастает в стон и жар, потому что выглядит его оруженосец привычно привлекательным. Русые вихры вьются от влаги, отросшие прядки прилипли к раскрасневшемуся лицу, солнечные лучи из незашторенного окна заставляют будто светиться изнутри его кожу, по-северному тонкую, плотно натянутую так, что можно пересчитать его ребра. Красивый, длинноногий, только начинающий покрываться легким светлым пушком на руках и груди, со следами порезов на мощном подбородке от бритвы в неумелых руках. Он ни ребенок, ни мужчина, скорее застрявший где-то посередине юноша, и иногда чудится Рокэ совсем мальчишкой, а иногда, уязвленным и побитым жизнью мужчиной. Он, весь сотканный из контрастов и противоречий, непонятый пока до самого конца. У Рокэ не остается более сил ждать от оруженосца подвоха. А тот сцеловывает с его губ опасения, обнимает ногами, скрещивая их у него за спиной и протяжно выдыхает в губы, смотря на него глазами - осколками горных кристаллов - ожидающе и доверчиво. И Рокэ перестает предаваться сомнениям, входит одним слитным движением, притягивая к себе за бедра, уткнувшись мальчишке в изгиб шеи, выбив из него стон. Еще одна маленькая победа. Рокэ убыстряется, под звук чужих вскриков наслаждения и страсти, покусывает подставленную шею, стараясь не наставить отметин, чтобы русоволосое чудо потом не ворчало, и сжимает кулак вокруг чужого напряженного члена. Мальчишка заканчивает спустя пару движений, закатив глаза и выкрикнув протяжное, полузадушенное "Рокэ", а ему самому хватает нескольких завершающих толчков в ритмично сжимающееся нутро. Позже, расслабленный и счастливый, Рокэ прижимает его к себе, укладывая русую голову к себе на грудь, и под звук чужого негромкого сопения засыпает прямо там, где был. Чувство тепла не желает его покидать.

***

Рокэ еще много когда предстоит почувствовать себя дураком. С этим северным мальчишкой такое никогда не станет редкостью. За три года он успел еще больше вымахать, и теперь Рокэ приходится чуть запрокидывать голову, чтобы взглянуть в его лицо, а это неимоверно бесит. Надорский мальчишка, недолюбленный ребенок, недополучивший ласки и тепла, совсем уже вырос, не только физически, но и у себя в душе, наверно, тоже, улыбаясь украдкой слугам, воруя пирожки с кухни, повоевав и пережив восстание с ним, Рокэ, плечом к плечу, совсем стал взрослым, большим и надежным, аки родные скалы. Они друг с другом все еще спорят и не соглашаются, обмениваются теперь уже взаимными колкостями, но только вот у Рокэ в этом опыта больше, и у Дика не всегда получается отбривать своего оппонента. Гладко у них двоих никогда не было и никогда не будет, только вот Рокэ все греет свернувшийся клубком у сердца кот, который с русой шерстью, чуть посеребренной в некоторых местах, и серыми глазами, хотя таких и не бывает в природе. Кот Рокэ - его личный охранник, переловивший всех крыс, перегрызший все страхи, точащий когти о тех, кто подбирается к нему слишком близко. Кот этот, обманул проклятье, вытянулся во весь свой кошачий рост, загреб Рокэ в охапку и не отдал, как все до, и в колодец не бросился, и не принес яду, сдернул презрительно кольцо с пальца и полез целовать, без слов уверяя: "я останусь с тобой". Глупый, думает Рокэ, ты умрешь, как все они, десятки людей, которых я когда-то любил и подпускал близко, ты уйдешь вслед за ними, оставив меня опять одного, жить свою жизнь, ненужную, если в ней нет тебя. Рокэ не говорит ему этого, зовет Диконом и треплет по вихрастой макушке, сжимает его пальцы в своих, когда припрет и кажется, что он вот-вот исчезнет. Но Рокэ согласен покорно ждать неминуемой кончины, до тех пор, пока северный мальчишка остается в его объятиях. А в Надоре, как и прежде, снегопад. В Кэналлоа снова льют дожди.