что-то неправильно

      У них чертова ненормальность. Он — любил ее болезненно и неправильно. Она — любила его любого вопреки и фальшиво ненавидела.       Галлагер поглощал ее образ глазами, отпечатывал на обратной стороне век так, что каждый раз, когда закрывал глаза, без исключений видел ее.       Лили слишком любила природу и солнце, а Карл то, какой она становилась в свете его лучей.       Как блики скользили по ее голым ногам, прячась в складках юбки. Как они окрашивали всю кожу в бронзовый и золотой, и тогда он ни на секунду не сомневался в абсолютной бесценности ее тела. Как солнечный свет играл в волосах, преображая ее образ, делая волшебным и неземным, и отражался в карей радужке дюжинами дюжин песчинок бескрайней пустыни. И ни что в мире тогда не слепило так, как ее улыбка.       Ему казалось, что само солнце гасло, когда она улыбалась, и от этого у него бессильно подгибались ноги.       Мальбали кричала так же ярко и отчаянно, до рези в груди, в глазах, в гребаном естестве.       Карл опять повышал градус в крови, остервенело хватал ее за плечи и что-то доказывал. Он не мог слушать ее сомнения и оправдания, а она не могла мириться с его поведением и, казалось, со всем миром. Лили бесконечно долго умирала от его прямого влажного взгляда. В этих карих глазах черти плясали и блестели глубинные омуты.       В этих глазах самодовольство, наглость и уверенность, а она хотела не так.       И продолжала гнуть и требовать все или ничего и постоянно напарывалась на острые лезвия в его речах. Вот они — хоть сейчас поднимай и вспарывай глотку — настолько осязаемо больно.       Наотмашь, под дых, в кровоточащее сердце.       Ночь выжигала пьяные мысли, и Карл ядовито смеялся и загонял себя в угол. Как же ненавидел он ее всем своим сердцем и вместе с этим ненавидел, блять, себя. Ему все казалось, что Мальбали, дрянь такая, измывалась и танцевала на его обоженных костях. Что она смеялась над ним, проклинала, обещала сжечь в аду.       Галлагер совершенно точно бредил.       Он смотрел на высокое небо, зависшее над ними, беззвездное и безграничное, и так же зависал на долгие минуты. В эти моменты он явственно понимал неправоту и ненормальность их, черт, можно ли вообще так сказать, отношений, и надеялся, что Лили вскоре успокоится. Что он сам успокоится, и все придет в принятую для них изощренную норму.       Карла тянуло.       Он не мог ни дня спокойно прожить, не найдя ее взглядом в коридоре школы, а может, если повезет, не загнав в который раз в обшарпанную уборную. Ее взгляды, вздохи, присутствие были чертовой утопией, которую он забирал, не стыдясь.       Карла до сумасшествия ломало.       — Все будет, как было раньше!       И от визгливых ноток, от отчаянной мольбы, от пяти блядских слов улыбку смывало к чертям. Галлагер снова срывался и ругался с Мальбали. Просто не мог отказаться от нее и готов был отдать все, чтобы никогда не слышать этой треклятой фразы, слетевшей с ее покусанных губ.       И отдавал же. Затыкал рот смазанным, влажным поцелуем и снова возвращал их обоих в привычную стадию «ненормально влюбленных». Он опять припадал губами к ее бледной шее, а она обязательно шумно вдыхала и зарывалась пальцами в его волосы. И было что-то томное, всепоглощающее, идеальное — искони важное, по сравнению с окружающим миром.       Лили все так же очаровательно улыбалась, когда встречалась с ним глубоким взглядом, а Карл улыбался ей приглушенной чеширской ухмылкой, которая говорила больше любых слов.*о хороших моментах с карлом*       Когда он улыбался, тело рассыпалось в звенящие осколки хрусталя и стеклянные крошки. До головокружения и невесомости. И извечных игривых бликов в его зрачках.       Она так не хотела.       Лили хотела видеть безбашенный огонь, страсть, смешанную с нежностью, желание обладать и абсолютную преданность. Она хотела, чтобы он без слов и пачки Alpenlibe был ее — подлинно и безоговорочно. Свято.       Хотя святостью тут и не пахло.       А у них лишь издевки, перебранки по переменам, бумажные сердечки в шкафчике, что-то будоражащее в школьных туалетах и за школой и бесконечная недоговоренность, которой и края не видать.       Лили смертельно устала от эмоциональных горок, с которых Галлагер ее сталкивал регулярно, по средам и четвергам, и от его бешено меняющегося настроения. Она перестала видеть грань между нежностью и грубостью, правдой и ложью, нормой и аномалией.       Мальбали все ждала чего-то опасного.       Ох, как же она чертовски устала ссориться с ним, а по выходным собирать себя заново и падать в его нежность при новой встрече. Лили терпела, оправдывалась и наслаждалась каждой секундой, отданной ему, словно ничего в мире больше не имела. И ни-ка-кой надежности и веры. Она понимала, что не имела вовсе никаких прав — Господи, они не встречаются, у них нет никаких отношений, — и жила с этими разрушительными чувствами.       Их чувства — лучшее горючее. Сгорали оба до гребанных костей за считанные секунды.       И Лили горела живьем. Пока не угасла.       Она по привычке оказалась за школой, нагруженная, что спину ломило от тяжести мыслей. Карл как всегда появился позже, окинул ее нечитаемым взглядом и, зачесав волосы, спросил:       — Как день прошел?       — Нормально, — Совершенно рядовой ответ на рядовой вопрос. Банальная вежливость.       Он ухмылялся — у Мальбали в этот момент предательски щемило — и привычно тянулся за поцелуем. Касался нижней губы, жемчужных зубов, языка, слишком медленно и ласково. Подставлял под ее голову ладонь и вжимал в стену, растягивая нежные движения в целые вечности. Гладил ребра, скрытые под светлой рубашкой, и никогда не опускался ниже подвздошной кости.       Карл не хотел торопиться во всех смыслах, не хотел переступать черту, не хотел что-то менять. Чувствовать ее физически было тем, что он позволял своим демонам.       А Лили дышала через раз и мочила ресницы неконтролируемой влагой. Она не хотела видеть его холодного или с другими школьницами, не хотела скрываться и терпеть его вынужденное отношение. Трепетная нежность сейчас мешалась с грубыми словами днем ранее, сопоставлялась, преображалась в губительную ледяную фальш. Она не могла продолжать, иначе просто возненавидит себя.       Мальбали выгнулась под тяжестью чужой ладони на пояснице, прижалась бедрами к бедрам, вцепилась пальцами в мешковатую ткань на плечах и едва звучно всхлипнула. Но Галлагер услышал.       Он замер, переставая целовать кожу у ключиц и горячо дыша в девичью шею, и выпрямился, заглядывая ей в лицо.       Магически белое оборачивалось ужасным.       — Что-то не так, Лили? — И голос у него был весь пропитанный этой слащавой нежностью, что она не сдержала второго шумного всхлипа.       — Что не так?! — он сорвался.       — Все! — и она вместе с ним. — Сколько можно затаскивать меня в углы и заброшенные комнаты? Сколько можно играться на моей доверчивости и грубо отшивать, а потом… это все сейчас. Зачем ты так делаешь?!       И она говорила, почти задыхаясь в словах и не двигаясь, только плечи ее дрожали.       — А что ты, твою мать, хочешь от меня, Мальбали? — он убрал от нее руки и ядовито спросил: — Ждешь приторной сказки с счастливым концом? Очнись, детка, это реальный мир, и я в нем далеко не принц и не милый мальчик!..       Он замолчал, заметив быстро бегущие по ее щекам дорожки слез и колючее несчастье в глазах.       — Ничего.       Мальбали не отводила взгляда, и в отражении ее черных зрачков Карл видел ненависть, рожденную в собственных глазах.       — Перестань… — выдохнула вымученно. — Перестань просто приближаться ко мне. Я не могу так больше. Я не хочу тебя видеть, — и притворно изогнула губы.       И от ее злой улыбки сквозь злые слезы и злые ресницы, Карл точно услышал, взорвались все планеты в космосе.       Галлагер не смог что-либо ответить, а Лили как в невесомости оторвалась от стены и прошла мимо него, с каждым шагом оставляя его позади и вычеркивая из своей памяти все, что их связывало.       Мироздание пошатнулось, правильность обратилась чернильной стороной и пролила на свет свое худшее — всепоглощающую пустоту. Еще несколько часов у стены школы и разбитые в кровь костяшки.       Сука!       Он заполнял свои клетки агонией.       Она тонула в оглушительном одиночестве.       От кончиков волос до щиколоток, въелся в каждый изгиб и трещину обрушившийся на них психоз.