New Romantics | Новые романтики

— Пропала? Этого не может быть, — думает Чимин, нервно сжимая руку в кармане. — Ты уверен? Может, она снова прячется под раковиной или… — Я искал её с тех пор, как проснулся, но её нигде нет, — запинается Юнги в трубку, его голос звучит на октаву выше обычного. — Я ждал весь день, вдруг она вернётся, но… — Значит, она как-то сбежала, — заключает Чимин, нахмурившись. — Но как? — Не знаю, я… не могу вспомнить, что случилось. Может, я оставил дверь незапертой прошлой ночью — нужно спросить у Хосока. — Он раздражённо ворчит. Чимин отчётливо представляет, как мужчина проводит рукой по волосам. — Чёрт, я даже не помню, как добрался до дома. — Хосок-хён не … — Чимин замолкает. Если подумать, он последним покинул квартиру прошлой ночью. Вполне возможно, что он мог… Мысли Чимина путаются. Воспоминания, словно море, захлестывают его и угрожают утопить в панике. Его руки начинают дрожать, и хватка на телефоне ослабевает. — Хен, — едва хрипит он, и его голос становится осипшим. — Я помогу тебе найти её. — Что? Подожди, Чимин-и… Он сбрасывает звонок и начинает бежать, перепрыгивая снежный покров, который полкрыл парк. Чёрт, он даже не знает, с чего начать поиски, но Пак Чимин — настойчивый парень. Думай, мысленно приказывает он себе. Думай. Где бы оказалась домашняя кошка? Чимин осматривается по сторонам. В мусорном контейнере? На крыльце у случайного человека? В пабе? Чимин в волнении прикусывает нижнюю губу. Нет, большинство пабов в такое время ещё закрыты. И на улице слишком холодно, чтобы бродячая кошка могла устроиться в мусорном контейнере, уязвимая перед надвигающейся метелью. Любая другая кошка могла бы найти приют в чужом доме, но Мадлен — не просто кошка. Она бы шипела и царапала незнакомых людей, его дерзкая малышка. Это оставляет ему очень мало вариантов. По мере того, как снегопад усиливается, в груди Чимина нарастает паника. Он бежит по дороге рядом с соседним парком и заставляет себя сосредоточиться, чтобы не сойти с ума. Такая необщительная кошка, как Мадлен Мин-Пак, не станет бродяжничать по округе. Так куда же она могла пойти? Чимин вспоминает, когда в последний раз видел, чтобы шотландская вислоухая так сильно волновалась и проявляла интерес к окружающему. Все мысли возвращаются к одному месту: парку, куда он всегда выводит её на прогулку. Этот парк. У него сводит живот. Чимин пускается в отчаянный марш-бросок по снегу, прочь от тротуара, к центру парка, где находится детская площадка. Во время прогулок с Мадлен он обычно приводил её к горкам, где она каким-то образом находила укромный уголок и сворачивалась калачиком, чтобы спокойно вздремнуть после обеда. В том, как сейчас стучит пульс Чимина в его ушах, нет ничего спокойного. Если его догадка верна… — Мадлен! — кричит он, хотя его голос почти теряется в завывании ветра. Он быстро проходит мимо качелей и турников, пригибаясь, чтобы заглянуть под горку. — Сюда, девочка! По-прежнему ничего. С замиранием сердца Чимин проводит следующие полчаса, снова и снова обходя детскую площадку в парке, пока снегопад не становится слишком сильным, а воздух — слишком колючим. В конце концов он заставляет себя отступить, понурив голову. Только когда Чимин проходит мимо скамейки в парке, на которой они с дедушкой Санхуном болтали раньше, он наконец слышит сквозь вой ветра тихий, но безошибочно узнаваемое мяуканье.

──────── • ✤ • ────────

В доме на тысячу градусов холоднее, чем когда Юнги был здесь в последний раз. Когда дверь захлопывается за ним, он прислоняется к ней и сворачивается калачиком, чувствуя, как силы покидают его. Его мозг превратился в кашу. Весь день, пока не началась вечерняя метель, он искал Мадлен, даже не притронувшись к еде. Он чувствует себя невероятно старым, постаревшим на сотню лет за один день. — Я помогу тебе найти её, — сказал Чимин. Но если Юнги не удалось найти её нигде, то каковы шансы Чимина? Он поспешно достаёт телефон из кармана пальто, но не находит никаких уведомлений. Отсутствие новостей — это обычно хорошая новость, но в случае с пропажей это, несомненно, ужасно. В тишине его дома отсутствие её мяуканья и царапанья давит на Юнги. Чтобы заполнить ужасную тишину, он тянется за пультом и включает телевизор на любом доступном канале. На экране появляется выпуск новостей, в котором метеоролог предупреждает горожан о надвигающейся метели. Юнги безучастно смотрит на голубоватый экран, едва воспринимая информацию. В горле у него комок, который он не может проглотить. Он трёт лицо руками. — Завтра, — говорит он себе, игнорируя нарастающий в животе страх. Он попытается снова завтра. Прошёл всего день, конечно же, она не могла так далеко сбежать. Она не ушла, просто временно отсутствует. Юнги не хочет думать иначе. Он не потеряет двоих созданий, которые окрашивают его мир, за одну неделю. Он проглатывает волну паники, которая хлещется в нем. Нет. Он не может позволить себе снова упасть в пучину. Юнги поднимается на ноги и плетется переодеваться. Наверное, ему стоит приготовить что-нибудь поесть, но он не в настроении суетиться на кухне, чтобы что-то приготовить. Может быть, если он прогонит свои проблемы во сне, они чудесным образом исчезнут к тому времени, как он проснется. Пальцы Юнги зависают над выключателем света в гостиной, когда звонок в дверь внезапно прерывает тишину, выводя его из подавленного, одурманенного состояния. Моргая, он подходит к двери и открывает её. Если это кто-то из соседей, возможно, они пришли пожаловаться на погром у мусорного баке. Дверь распахивается. — Хен. Одно слово, один голос. Юнги замирает, сердце бешено колотится. Он ничего не чувствует, но в то же время ощущает две вещи одновременно: боль, которая пронзает его в живот, и радость, которая разливается по груди, воспаряющая без его разрешения. Ему приходится моргнуть, чтобы разглядеть стоящего перед ним мужчину. Вот он стоит, плод самых сладких грёз Юнги, ставших кошмарами. Чимин настоящий, а не воображаемый. Чимин, в чьих глазах столько света, что даже солнце позавидует. С растрёпанными волосами, в которые вплелись снежинки, и щеками, покрасневшими от безжалостного ветра, он выглядит таким же измотанным, каким чувствует себя Юнги. Надежда, воздушная и бесформенная, наполняет лёгкие Юнги. — Ты… — Я… — тяжело дыша, Чимин не отрывает от него взгляда. Затем уголок его рта приподнимается, и он поднимает руку, чтобы откинуть ворот пальто. — …нашёл её. Только тогда Юнги понимает, насколько громоздким выглядит грудная клетка Чимина. Мгновение спустя он слышит мяуканье, и из-под пальто Чимина выглядывают большие золотистые глаза Мадлен. Время погружает их в тишину, и разум Юнги разрывается на мелкие кусочки от облегчения и недоверия. Факты борются за место в его голове, прежде чем выстроиться в ряд: его Чимин стоит прямо перед ним, у его дома, пришёл, чтобы принести кошку Юнги домой. Две самые драгоценные вещи в его мире стоят на пороге дома, целые и настоящие. Также: холод и дрожь. — Заходи, — говорит Юнги, и ему кажется, что он смотрит на себя со стороны. Как он хватает Чимина за плечи, чтобы обнять, как Чимин, пошатываясь, делает шаг вперёд и входит. Дверь с щелчком закрывается, не давая холодному ветру проникнуть внутрь. Не раздумывая, Юнги берёт руки Чимина в свои и трёт их друг о друга. — Ты идиот. Разве на улице не холодно? Чимин вздрагивает от его прикосновения, но хмуро смотрит на него. — П-прости, но не стоит так разговаривать со с-спасителем твоего питомца. — Вместо того чтобы отойти, он подходит ближе и позволяет Юнги согреть его. Пронзительный, раздраженный вой прорезает воздух, и Мадлен высовывает голову из пальто Чимина, ее глаза сузились до щелочек. «Ты раздавишь меня», — кажется, жалуется она, затем вырывается и прыгает в объятия Юнги. Они отпрянули друг от друга, словно обожженные близостью. — Привет, — сердце Юнги чувствует себя воздушным шариком, готовым лопнуть. Чимин отходит в сторону, чтобы между ними было ещё больше пространства. Тем временем Юнги едва сдерживает смешок, когда Мадлен начинает тереться лицом о его шею. — Привет, да, непослушная девочка. Добро пожаловать домой. Куда ты убежала, а? Что случилось? Чимин откашливается. — Я, э-э, нашёл её в парке. — Он складывает руки на груди. — Под одной из скамеек. — Ох? — Парк, куда Чимин недавно водил её. Мадлен, должно быть, достаточно хорошо знала это место, чтобы найти дорогу самостоятельно. — Да. Видишь? Я же говорил, что найду её для тебя. Ни один из них не произносит вслух то, что они оба знают: Мадлен, должно быть, отправилась на поиски Чимина, надеясь найти его там. Сердце Юнги сжимается при этой мысли. Он заставляет себя кивнуть. Теперь, когда первоначальное приятное облегчение и удивление от возвращения кошки домой прошли, Юнги чувствует, как между ним и Чимином снова нарастает неловкость. — Спасибо. Правда. Я не подумал об этом месте. Чимин пожимает плечами. — Я случайно оказался поблизости. Ничего особенного. — Он оглядывает квартиру, и Юнги невольно следует за его взглядом, но тут же краснеет от стыда, потому что, чёрт возьми, он вообще не следил за порядком в доме с тех пор, как Чимин ушёл. На ковре, который не пылесосили, валяются подозрительные крошки, потолочный вентилятор покрыт пылью, а в кухонной раковине стоит грязная посуда. — Я был… занят, — говорит Юнги, краснея. — Понятно. Один эссеист однажды написал, что «Если кто-то хочет получить награду в виде любви, он должен сначала пройти мучительное испытание — быть узнанным (узнанным таким, какой он есть)». А чтобы быть узнанным, нужно сначала быть увиденным. Но быть увиденным — это так ужасно пугающе. Юнги не ждёт ответной любви от Пак Чимина, и всё же вот он, со всеми своими недостатками и изъянами, выставленными напоказ перед осуждающим взглядом Чимина. Мучительно — это ещё мягко сказано. Они так долго стоят в тишине, что это начинает физически давить на них. Юнги уверен, что у него были заготовлены целые монологи, которые он произнес вслух, если бы у него был шанс снова встретиться с Чимином, но, как обычно, в его присутствии всё теряет смысл. Его пальцы подрагивают от желания взять Чимина за руку, и с каждой секундой кажется, что комната давит на него. У них и раньше бывали неловкие моменты во время совместного проживания, но никогда не было так тяжело, никогда не было так… тревожно. Чимин не снял пальто. Люди, которые не снимают пальто, не собираются оставаться. — Ну, я, наверное, пойду? — говорит Чимин как будто по команде. На долю секунды Юнги мог поклясться, что заметил, как глаза его помутнели. В корейском языке слова «человек» и «любовь» отличаются всего одной согласной. Тогда имеет смысл сказать, что Юнги находится на расстоянии одной согласной от человека со слезами на глазах, стоящего перед ним. Постоянное расстояние. — Да, я просто… — Чимин разворачивается на каблуках. — Могу я предложить тебе что-нибудь? — торопливо выпаливает Юнги. — Присядь ненадолго, я приготовлю тебе что-нибудь тёплое. Чай? Чимин делает паузу и оглядывается через плечо. — Не знаю, уже поздно, кажется, мне стоит уйти… — Я не просил тебя уходить, — твёрдо говорит Юнги. Чимин делает паузу и оборачивается. Смотрит на него блестящими глазами. — Ты также никогда не просил меня остаться. Он выглядит таким крошечным, сгорбившимся в своём пальто, с опущенными плечами. Он смотрит вниз и проводит рукой по волосам. Юнги хочет, чтобы у него было право снова обнять его, вдохнуть тот свет, который, казалось, всегда излучал Чимин. Но в сложившейся ситуации, когда между ними остались только боль и логика, эта чертова логика, зачем Чимину хотеть возвращения? Люди тратят годы на поиски души, хватаясь за то, что заставляет кровь бурлить. Возможно, это то, чего мы все жаждем, — этот головокружительный, ураганный порыв удовольствия, настолько невыразимый, что ни один язык не может его передать. И когда ты находишь кого-то, кто дарит тебе это и многое другое, ты начинаешь верить, что заслуживаешь этого. Возможно, именно поэтому Юнги всегда будет бороться с мыслью о том, чтобы отпустить Чимина. Он откашливается. — Тогда останься. Чимин поднимает голову и встречается с ним взглядом. — ...я имею в виду на ночь, — добавляет Юнги, прерывисто дыша и размахивая руками в воздухе. Он указывает на прогноз погоды на экране телевизора. — …историческая снежная буря в Сеуле, из-за которой видимость практически нулевая. Из-за сильного ветра и снегопада все новогодние мероприятия будут проходить в онлайн формате, а всем жителям рекомендуется оставаться дома, пока не закончится метель… — Мы должны ... подождать, пока уляжется снежная буря. — Юнги продолжает и делает мысленную пометку быть готовым. В Южной Корее почти нет перебоев с электричеством, за исключением сельской местности, но на всякий случай. Чимин смотрит на телевизор и едва заметно кивает. Он медленно снимает пальто и вешает на вешалку, а у Юнги от радости перехватывает дыхание. — Что ж, как ты и сказал. Только на ночь. В мире есть особое место, куда попадают потерянные вещи, незаконченные мысли и неотправленные письма. Где покоятся ненаписанные стихи и невысказанные чувства. Где бы это место ни было, возможно, Юнги стоит похоронить там своё глупое сердце. Он кивает и уже бежит на кухню, чтобы поставить чайник на плиту, чтобы напоить Чимина чаем. — Только на ночь.

──────── • ✤ • ────────

«Одна ночь не должна навредить», — говорит себе Чимин. Лучшие вещи в жизни требуют времени, и если последние шесть месяцев что-то ему и доказали, так это то, что у него и Юнги было более чем достаточно времени, чтобы понять, стоят ли они друг друга. Очевидно, что карты показали, что это не так. Они уже обозначили свои границы. Если шесть месяцев ничего не изменили, то какой вред может причинить одна ночь? — Соллонтхан готов, — кричит Юнги, и Чимин отрывается от сообщения, которое яростно строчит Тэхёну о своём местонахождении. «Планы изменились», — печатает он. «Дома сегодня не буд...» Чимин колеблется. Затем нажимает «стереть». «Не вернусь сегодня вечером». Дом. Забавно, как всё меняется в зависимости от того, к кому ты возвращаешься. — Хорошо. — Он ставит чашку, которую держал в руке (Юнги практически насильно напоил его тёплым напитком), и надевает на ноги те самые жёлтые тапочки, которые намеренно оставил. Но поскольку других домашних тапочек, защищающих ноги от холода, у него нет, Чимину ничего не остаётся, кроме как надеть их. Мысленно вздохнув, он идёт к обеденному столу. Изначально они планировали заказать доставку еды, но в такую плохую погоду любому курьеру было бы опасно выезжать. Поэтому Юнги предложил приготовить еду, а разве Чимин может отказать себе в еде? Несмотря ни на что, Чимина странным образом успокаивает то, как они спокойно возвращаются к старой привычке накрывать на стол, это словно заученная хореография. Он расставляет салфетки и столовые приборы, пока Юнги ставит на стол кастрюлю с лапшой. Всё это время Мадлен кружится вокруг их ног, мяукая, чтобы ей дали поесть. — Да, Ваше Высочество, — мурлычет Юнги, возвращаясь на кухню, чтобы достать из холодильника свежую курицу. Чимин садится на своё место, и у него текут слюнки при виде еды, разложенной перед ним. Он поворачивается, наблюдая за мужем, воркующим с Мадлен, и игнорирует лёгкое чувство дискомфорта. Игнорирует то, как сильно ему хочется, чтобы это было не на одну ночь, а каждую ночь. Разговор с Санхуном ранее вызвал выброс адреналина, придал ложной смелости, чтобы честно взглянуть в глаза Юнги. Но теперь, когда он находится под крышей этого человека, язык Чимина, кажется, прилип к нёбу. Пак Чимин никогда не был застенчивым, однако он склонен к глупостям. Глупый рот. Глупое сердце. Поэтому он берёт ложку, чтобы чем-то себя занять. Первая ложка бульона расплывается во рту Чимина невероятным вкусом, а затем по горлу разливается приятное тепло. — Говяжий бульон на косточках хорош, — он неохотно бормочет, чувствуя, как урчит его желудок. — Спасибо, — отвечает Юнги, возвращаясь к обеденному столу с бутылкой виски в руке. Чимин узнаёт, что это тот самый виски с содержанием алкоголя более пятидесяти семи процентов из их (вернее, Юнги) бара. (Чимин понимает, что ему трудно возвращаться в этот дом и воспринимать все как принадлежащее исключительно Юнги. Не как их собственность и не как часть их союза. Просто как собственность Мина.) — Хочешь попробовать? — Юнги наклоняет бутылку в сторону Чимина. — Нет, спасибо. — Сегодня было бы слишком опасно терять самообладание. Чимин приподнимает бровь, глядя на стакан с виски рядом с тарелкой Юнги. — Планируешь снова напиться сегодня? Юнги морщится и качает головой. — Не-а. Просто… чтобы немного согреться. В последнее время было холодно. Чимин не позволяет себе задуматься, говорит ли он о погоде или о пустоте в квартире. Юнги садится напротив него и наливает виски в свой стакан, затем слегка крутит его. Чимин наблюдает, как жидкость соломенного цвета плещется в стакане, более густая, чем вода, но не такая вязкая, как сироп. Как Юнги собирается пить это? Он никогда раньше не видел, чтобы Юнги пил крепкие, изысканные напитки. За всё время, что они провели вместе, они пили только пиво и соджу. Чимин видел, как пожилые актёры и знаменитости хрипели и давились после одного глотка этого виски на развлекательных шоу. Ни один живой человек на Земле не смог бы вынести его сильную горечь. Но Юнги подносит стакан к своим губам (розовым и влажным, словно их только что увлажнили) и, к удивлению Чимина, выражение лица мужчины остаётся стоическим и невозмутимым. Он даже прокатывает напиток во рту, сжимая и разжимая челюсть, когда глотает. Чимин следит за тем, как его кадык поднимается и опускается, и подавляет желание обмахнуться веером. Похоже, Мин Юнги — человек, который знает толк в алкоголе. Приятно это знать. Если бы Чимин был честен с самим собой, он мог бы провести так всю ночь, довольствуясь тем, наблюдением за своим фальшивым мужем, который чертовски сексуален. — Хочешь немного? — Юнги растягивает слова, и когда Чимин поднимает взгляд, то обнаруживает, что его муж пристально смотрит на него поверх стакана с виски, не отводя взгляд. От этого по щекам Чимина разливается жар, который он пытается скрыть, качая головой. Возьми себя в руки, Пак Чимин. — Нет, спасибо. — Он не должен так поддаваться. Он — Пак Чимин, направляющийся в Нью-Йорк, будущая звезда Бродвея. Он уже решил, куда отправится дальше, мужчина перед ним — всего лишь отвлекающий фактор. — Правда? Потому что на мгновение мне показалось, что ты выглядишь… — Юнги ставит стакан с виски на стол, высовывая кончик языка, чтобы облизать нижнюю губу, покрытую виски, — …немного жаждущим. — Я не обезвожен, ты надумываешь, — резко отвечает Чимин. Да, я хочу целовать тебя до безумия, пока мы оба не перестанем понимать, где потолок, а где пол. — Просто немного устал после сегодняшнего дня, вот и всё. При этих словах огонёк в глазах Юнги гаснет. — Да. Тебе стоит пораньше лечь спать. Они заканчивают ужин в напряжённой тишине, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Обмен любезностями из вежливости из вежливости. Юнги предлагает Чимину сначала принять душ, и, оказавшись в ванной, Чимин понимает, что Юнги не выбросил его любимое мыло и бомбочки для ванны. Он едва сдерживается, чтобы не расплакаться прямо там. Поскольку ночевка вышла спонтанной, Юнги одалживает ему одежду, чтобы он мог в ней спать. Чимин принимает сложенную пижаму с тихой благодарностью и переодевается, пока Юнги принимает душ. Он говорит себе, что не ведёт себя как извращенец, когда замечает, что его тело окутывает фирменный аромат Юнги. — Это называется «ценить», — объясняет Чимин Мадлен, которая наблюдает за ним из гамака у подоконника. — И вполне нормально ценить приятно пахнущие вещи. Ты не согласна? Она моргает, подергивая хвостом взад-вперед. Всегда загадочная. Чимин плюхается на диван в тот же момент, когда его телефон вибрирует на кофейном столике. Это сообщение от Тэхена: «Последний шанс! Будь храбрым и надень свои самые мужицкие штаны<3». Вздохнув, Чимин отбрасывает телефон на другой конец дивана и откидывается назад, уставившись в потолок. — Я знаю, — говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он тысячу раз представлял себе этот разговор с Юнги. Чёрт, он даже мечтал об этом. В одной из версий, в кошмаре, Юнги смеялся ему в лицо и тратил наследство, на адвоката, который мог ускорить их развод. В другом сне, менее злобном, Чимин представлял, как Юнги берёт его за руку, грустно улыбается и произносит губами те самые слова, которые Чимин беспечно сказал ему несколько месяцев назад. «Это называется актёрской игрой. Тебе стоит как-нибудь попробовать это». Чимин содрогается при мысли о том, что сейчас эти слова вернутся ему. Сколько бы он ни мечтал, он не может превратить в сказку то, что они создали в реальности: отношения, скреплённые молчаливым, обоюдно согласованным контрактом, который состоит из мелкого шрифта. Его внимание переключается на щелчок открывающейся двери, и из неё выходит Юнги, обнажённый по пояс, с полотенцем, обернутым вокруг талии. Пульс Чимина учащается. Какого чёрта. Капельки воды сверкают на широких плечах Юнги, на его покрытой шрамами ключице, на рельефных мышцах груди, и Чимин не может подавить навязчивое желание провести руками по его влажным после душа волосам. Он тяжело сглатывает. Обнаженная кожа никогда раньше не выглядела так привлекательно, и честно говоря, Чимин не видел Юнги несколько дней. Сейчас он более чем нуждается в ласке. В нём пробуждается что-то первобытное и дикое. — …в постели сегодня? Чимин моргает, чувствуя, как краснеет его шея. В постели? В какой постели? — А? Юнги намекает, на что он намекает? Какая дерзость! Из всего, чего можно было ожидать, тем более сейчас, Чимин уж точно не думал о предложении… — Я сказал, что если тебе неудобно, я могу лечь на диван. Ты хочешь спать в постели сегодня? Юнги странно смотрит на него. — Ты в порядке? Ох. Чимин заставляет себя дышать ровно. — Да, я в порядке. Я… я лягу на диване. Не волнуйся. Юнги пожимает плечами. — Как скажешь. Но, судя по всему, не я здесь вспотел. Может, это просто воображение Чимина, но ему кажется, что в голосе его фальшивого мужа есть нотка самодовольства. Но, прежде чем он успевает ответить, Юнги уже поднимается по лестнице, оставляя Чимина разбираться со своими эмоциями. — Чёрт возьми, — ругается он себе под нос. Тэхён сказал ему надеть штаны, а не поддаваться искушению снять их с себя. Похоже, чтобы получить награду в виде хорошего ночного сна, нужно сначала пройти мучительное испытание похотью.

──────── • ✤ • ────────

И вот они ложатся по отдельности. Снаружи снежная буря превращается в чудовищный вихрь, бурный и неудержимый, разрушающий всё на своём пути. Ни один из них не засыпает спокойно, оба чувствуют невысказанную, общую боль. Уникальное бремя. Невыносимая тяжесть разлуки.

──────── • ✤ • ────────

Сон в конце концов приходит, но скорее в виде прерывистых периодов бодрствования и сна, чем в виде полноценного цикла. В эти редкие фазы Чимину снится, как он впервые увидел Юнги. «Голубая роза» была тем самым джаз-баром, о котором вы бы узнали, только если были частью андеграунда или у вас были друзья, связанные с ним. Он никогда не рекламировался, в отличие от шумных пабов, разбросанных по переулкам Итэвона. Чимин был вчерашним выпускником, своенравным и безрассудным, ищущим быстрых денег и быстрых интрижек. Когда его друг нанял для работы в «Голубой розе», Чимин был насторожен, но его привлекала загадочность этого места. Как только он вошёл внутрь, то его сразу же покорила атмосфера бара. Он привык к фальши и блеску, а не к дыму и страсти. Возможно, аутентичность «Голубой розы» можно объяснить музыкой, которая там играла. Юнги, словно голубая плесень, проник в его жизнь. Там сидел он, темноволосый пианист, на маленьком бархатном стуле на деревянном возвышении прямо посреди бара. На висках блестят капельки пота, похожие на кристаллы, глаза закрыты, а брови сосредоточенно нахмурены. Он настолько погрузился в своё музыкальное произведение, что мог позволить себе не обращать внимания на суету вокруг, приглушённые разговоры, отвлекающий звон бутылок и стаканов. До этого момента, в каждой версии вселенной, в которую попадал Чимин, он всегда был главным героем. Впервые в жизни свет прожекторов был направлен на кого-то другого — в буквальном смысле — и Чимин почувствовал смутное любопытство, а не обиду. Такая необузданная страсть редко проявлялась в таком тщательно организованном городе, как Сеул. Джаз здесь даже не был непопулярен. И всё же. Здесь было искусство, дышащее и переосмысливающее искусство, и Чимин смотрел ему в лицо. Влюбиться в искусство — значит влюбиться в частичку души его создателя. Той ночью Пак Чимин наблюдал за Мин Юнги и ощущал в себе странное зарождение чего-то нового — чего-то большего, чем просто чувство, но менее осязаемого, чем нечто реальное. Глухой удар. Чимин резко вскакивает, просыпаясь от шума поблизости. Медленно садясь, он трет глаза, вглядываясь в полумрак, освещаемый только лампой у дивана и... — Ах, — вскрикивает он. Иу него чуть не случился сердечный приступ при виде темного призрака. Или, может быть... не призрака. Силуэт в плаще нависает над ним, освещённый лунным светом из окна, извиваясь и бесцельно кружась, пока не спотыкается о кофейный столик и не падает на пол. От удара по гостиной разносится стон. «Плащ» призрака (или, на самом деле, штора) отлетает от окна. Позади него с грохотом падает на пол железный карниз, и Мадлен издаёт протяжное шипение. Чимин осматривает царящий вокруг хаос и хмурится, сбитый с толку. — Хён? Что?.. Из-под занавески высовывается голова Юнги. — Ох, Чимин-а. Извини, что разбудил тебя. Чимин никак не реагирует, переводя взгляд с порванных штор на пустой подоконник. — Я вообще хочу знать, что тут творится? — Это, э-э… Я собирался принести воды, а потом увидел, что Мадлен балансирует на карнизе для штор. — Юнги извивается на полу, всё ещё зажатый в тисках занавески, плотно обёрнутой вокруг его туловища и рук. — Я попытался заставить её спуститься, но она не стала, и мы как бы боролись за занавеску и, э-э… э-э, да. И всё это посреди ночи. Чимин чешет голову, не зная, смеяться ему или плакать, или все вместе. «Какой идиот», — думает он, фыркнув, чтобы скрыть своё веселье. — «Но он мой идиот». Слегка покачав головой, он подходит, чтобы помочь Юнги справиться с несчастной занавеской — к сожалению, при ближайшем рассмотрении оказывается, что ткань ободрана когтями Мадлен. Они включают свет в гостиной, пока Юнги ищет новые занавески. — Чимин, как насчёт бордовых? — Юнги поднимает сложенную стопку. — Помнишь, из — Икеи? Чимин склоняет голову набок. — Но сейчас зима. Белые будут смотреться уместнее. — Хм. Белые очень легко пачкаются. Чимин пожимает плечами и отворачивается, чтобы бросить старые шторы в корзину. — Это не моя проблема. Твой дом, твой выбор. Страдальческий вздох. — Ладно, хорошо. Пусть будет белый. Они работают бок о бок, чтобы установить карниз для штор обратно над окном. Оценивая их работу, Чимин не может сдержать смешка: — Меня не было неделю, а это место превратилось в сумасшедший дом. — Что ж, — отвечает Юнги с виноватой улыбкой, потирая поясницу, как старик, — как я говорил, ты — мой покой. Он протягивает руку и нежно касается кончиками пальцев поясницы Чимина. — Спасибо, что помог. Сердце Чимина замирает. Вместо того чтобы оттолкнуть руку Юнги, он наклоняется к мужчине, чувствуя прилив такой сильной нежности, что едва не пищит. К чёрту приличия. К чёрту сомнения. Вот оно. Он должен просто признаться. — Хён. Насчет этого, я… В этот момент гаснет свет. Дом погружается во тьму, и гул холодильника на кухне затихает. Что. Требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к внезапной темноте. Чимин быстро моргает и щурится, пытаясь разглядеть ту часть дома, которая освещена серебристо-голубым лунным светом. — Что это было? Тихое ругательство, и Юнги убирает руку из-за спины Чимина. Чимин смутно видит его силуэт, направляющийся на кухню, чтобы попробовать разные выключатели и розетки, но в доме по-прежнему темно. — Перебои с электричеством. Дай-ка проверить щиток. — Ладно, — у Чимина потеют ладони, когда он опускается на диван, а в голове всё перемешивается. — Я никогда раньше не сталкивался с отключением электричества в Сеуле. И посреди зимней ночи. — Такое редко случается, — отвечает Юнги откуда-то из кладовой. Через несколько секунд он хмыкает. — Да, ничего не сломалось. — Через несколько шагов он оказывается рядом с Чимином, включает телефон и листает список контактов. — Что ты делаешь? — спрашивает Чимин. На лице Юнги отражается беспокойство, заметное благодаря голубоватому оттенку экрана, но он, кажется, не слышит вопроса Чимина, прижимая телефон к уху. — О, Хосок-а? — говорит Юнги в трубку. — Да. Ты тоже? Значит, не только мы. Подушка рядом с Чимином колеблется, когда Мадлен подкрадывается к нему и запрыгивает на колени. Чимин гладит её по голове и говорит низким успокаивающим голосом. — Всё хорошо. Мы справимся. — Как думаешь, в этом здании есть он? — говорит Юнги в трубку и замолкает, пока Хосок бормочет что-то неразборчивое на другом конце провода. — Ну. Чёрт, ладно. Хорошо. Нет, не беспокойся о нас, мы справимся. А ты как? — Снова болтовня. — Да, понял. Береги себя, чувак. И тебя с Новым годом. Чимин смотрит на часы. 12 часов ночи, 1 января. Вот тебе и новый год, новый я. Он не зацикливается на том, что встречает новый год с Юнги. Как только Юнги завершает звонок, Чимин спрашивает: — Ну что? — Хорошая новость: мы сообщили домовладельцу, так что скоро всё должно прийти в норму, — говорит Юнги, нахмурившись. — Плохая новость: поскольку это здание одно из самых старых и некоммерческое, мы не уверены, есть ли в нём аварийный генератор. У Чимина сводит живот. — Значит, электричества не будет до…? — До завтра или, может быть, самое раннее через несколько часов. — Ох, — Чимин прикусывает щёку изнутри. Перебои с электричеством в разгар зимы опасны. Он уже чувствует, как сказывается отсутствие работающего обогревателя в доме, а прошло всего несколько минут. Скоро на них обрушится холод, мстительный и беспощадный. Смерть от переохлаждения. Вот это достижение. — Мы могли бы пойти к Тэхёну. Юнги смотрит в окно с напряжённым выражением лица. Чимину не нужно читать его мысли, чтобы понять опасения. Не в такую погоду. Да, возможно, это не такая уж хорошая идея. Что бы ни случилось дальше, всё зависит от их навыков выживания. Чимин собирается с духом. Ему нужно сохранять ясность ума. — Неважно, я пойду поищу куртки и грелки для рук… — Да, надень что-нибудь потеплее, — соглашается Юнги, поворачиваясь к нему с решительным выражением лица. — Я пойду поищу фонарики. Помоги мне найти несколько одеял, чтобы заткнуть щели между окнами и дверями. — Держать все плотно закрытым. Вас понял. Они расходятся по разным сторонам дома. Чимин собирает самую тёплую одежду, которую только может найти, а затем тащит их (ну, теперь уже Юнги) одеяла и покрывало с верхнего этажа в гостиную. Они следят за тем, чтобы внутрь не попадал холодный воздух. Юнги отключает все электроприборы и вынимает батарейки из всего, что находит в квартире. Когда Чимин спускается вниз, он видит, что гостиная озарена мерцающими огоньками, Юнги убрал все пожароопасные предметы и расставил по дому свечи. Когда Чимин подходит, его тень пляшет на стене. — Это мои ароматические Yankee Candles? — Чимин указывает на баночки пастельных тонов на кофейном столике, удивляясь, что Юнги их не выбросил. При звуке его голоса руки Юнги замирают над спичкой, которую он собирался зажечь. Затем, очень медленно, словно собираясь встретиться лицом к лицу с призраком из фильма ужасов, он поворачивается к Чимину и кивает. — Прости. Я не смог найти обычных свечей. Он выглядит таким смущённым, что Чимин не может сдержать тихий смешок, рвущийся из его. Несмотря ни на что, Юнги по-прежнему остаётся единственным, кто без труда вызывает у Чимина приступы смеха. — Что ж. Полагаю, ради выживания придется чем-то жертвовать. — Чимин бросает одежду и одеяла на диван. Чувствуя, что ей выпал шанс, Мадлен подходит и зарывается в кучу вещей. Выражение лица Юнги меняется на облегчённое, и, поворачиваясь, чтобы продолжить то, что делал, он согласно мычит: — Ради выживания. Они зажигают больше свечей по всей комнате, и в какой-то момент Чимин отпускает глупый комментарий о том, что теперь им не хватает только символов и магии, чтобы наложить заклинание, Юнги начинает бормотать какую-то тарабарщину, и… И… Невероятно смешно то, как легко снова влиться в прежнюю рутину, говорить обо всём и ни о чём одновременно. Обходить острую тему стороной никогда не было так просто, особенно когда собеседник так же стремится её избегать. Разговор становится простым, пока они обходят то, что на самом деле нужно обсудить. Разговаривая таким образом, Чимин почти убеждает себя, что между ними всё в порядке. Несмотря на холодную погоду, он снова чувствует, как учащается его сердцебиение, и смеётся, играя в словесную дуэль с Юнги, чей юмор сух и остр. В какой-то момент они сокращают расстояние на диване и сидят рядом под одним одеялом. Чимин говорит себе, что они делают всё это ради выживания. Потому что, конечно, самое разумное, что можно сделать, когда ты застрял в снежном плену в доме без электричества, — это прижаться к своему будущему-бывшему-мужу. — Когда мне было девятнадцать, — говорит Юнги, рисуя пальцами узоры на своих коленях, — я гулял по Сувону, когда мы заметили скрипучие качели, которые качались сами по себе. Вот так. Вперёд-назад, вперёд-назад. Чимин хмурится. — Может, ребёнок просто спрыгнул с них. — Он прислоняется к спинке дивана, подтянув колени к груди и повернувшись лицом к Юнги. Но Юнги качает головой, зарываясь поглубже в их одеяло. — Детская площадка была пуста. Было уже довольно поздно. Насколько я помню, на сотни метров вокруг не было ни одного ребёнка. По рукам Чимина пробегают мурашки, и Юнги ухмыляется, глядя на выражение его лица. — Тебе холодно? Хочешь мой кардиган? — Заткнись. Так что ты сделал? — Я сказал, что мы должны уйти. Но Йорым хотел снять видео… — Юнги замолкает, неуверенно глядя на Чимина. Но Чимин уже смирился со своим местом в жизни Юнги, поэтому никак не реагирует. Те, кто занял второе место, не должны претендовать на место чемпиона. Он проглатывает комок обратно в горло и небрежно фыркает. — Продолжай. Юнги смотрит на него ещё мгновение, словно ожидая подтверждения, а затем продолжает: — И он опубликовал это в соцсети. Когда это стало вирусным, он стал одним из интервьюеров шоу «Городские легенды». Чимин тихо присвистывает, опустив взгляд. — Это так здорово. Должно быть, он чертовски крут. — Да, что ж. — Юнги откашливается, переводя взгляд куда-то за спину Чимина, стиснув зубы. И вот он снова здесь, гигантский слон в комнате. Их недолгое, хрупкое дружеское общение перерастает в очередное молчание, во время которого никто не смотрит друг другу в глаза. Чимин выглядывает в окно и видит, что метель улеглась, превратившись в слабый снегопад, а густой снег сменился лёгкой изморосью. Облака рассеялись, частично обнажив полную луну, покровительницу влюблённых и неисполненных желаний, она прижалась к небу, пока остальной мир покрывался холодным блеском. — Хочешь мандаринов? — Юнги нарушает тишину. Чимин приподнимает бровь. — Так внезапно? Почесав за ухом, Юнги указывает в сторону холодильника. — Они могут испортиться, если мы их там оставим. «Не так быстро они портятся», — думает Чимин, но он не собирается отказываться. Чимин пожимает плечами, взглянув на Мадлен, которая внимательно следит за каждым его движением. — Ага. Юнги возвращается с миской спелых мандаринов, ещё слегка прохладных, и начинает чистить один из них с большим энтузиазмом, чем следовало бы. Похоже, Чимин не единственный, кто отчаянно хочет занять руки. В воздухе разливается аромат цитрусовых, и Чимин чувствует, как его плечи снова расслабляются. — С каких это пор ты увлёкся фруктами? — Да не особо. На днях я был в гостях у Хосока, и у него были мандарины. Сначала я собирался съесть только два, но в итоге взял четыре. — И чья это была вина? Юнги бросает на него многозначительный взгляд. — Мандаринов, конечно. — Верно. Юнги чистит фрукты, уютно устроившись под несколькими слоями свитеров и кардиганов, Чимин решает, что ему это нравится. Это стремление к общению и близости — то, чего он всегда жаждал, и когда Юнги обращается с ним так нежно, Чимину легко обмануть себя, что Юнги хочет этого так же сильно, как и он сам. — Вот, — говорит Юнги, протягивая ему очищенный мандарин. Чимин принимает его с лёгкой улыбкой. — Спасибо, люблю тебя. Его мозг осознаёт это только через две секунды. Рука Юнги замирает в воздухе. Рука Чимина чуть не роняет мандарин. — Подожди, что? — Задыхается Юнги. — Что. Юнги моргает раз, другой. — Что? — Что? — нервничая, Чимин поджимает губы и хлопает ресницами. Он не обращает внимания на ошеломлённое лицо Юнги и кладёт в рот дольку фрукта. Теперь уже слишком поздно брать слова обратно, и он не в настроении ни отрицать, ни подтверждать свои чувства. Его пульс слишком сильно бьётся в горле, и он практически слышит каждый громкий удар в висках. — Ты что-то сказал. — Я-я сказал? — У Чимина так выпрямляется спина и напрягаются все мышцы, что он думает, будто у него трупное окоченение. Чимин заставляет себя расслабить челюсть и напоминает себе о дыхании. Вдох, выдох. Тёмные глаза Юнги смотрят на него так пристально, что могли бы сравниться по силе с дюжиной солнц, уголки его губ слегка опущены. Чимин ёрзает, едва дыша, и отводит взгляд. Он крутит большими пальцами, не осмеливаясь посмотреть на мужчину. После мучительно долгой паузы он скорее чувствует, чем слышит, как Юнги обречённо вздыхает. — Знаешь, я рассказал Йорыму о тебе. Чимин поднимает взгляд и запинается: — Ты… что? — Сказал Йорыму, что я в браке. С тобой. Эти слова не совсем соответствуют той ситуации, которую Чимин представлял себе в голове. — Но… но почему? — Почему? — Юнги хмурится и усмехается, проводя рукой по волосам. — Чимин, почему ты думаешь, что я… — он взволнованно указывает на залитое лунным светом окно, — как ты думаешь, почему люди рассказывают луне свои секреты? У Чимина сжимается сердце, в голове пусто. Он приоткрывает губы, чтобы ответить, но ничего не выходит. — В тот день, когда я пошел навестить его, — теперь очередь Юнги отводить взгляд, сосредоточившись на чистке мандаринов в почти ритуальной манере, в то время как слова срываются с его губ в безумном порыве. — Я едва узнал от его сестры, что он все это время был жив. Я идиот, я знаю, но в тот момент я не был ... я был не в том настроении, чтобы говорить об этом с кем-либо еще, включая тебя. — Он бросает на Чимина виноватый взгляд, и только тогда все встает на свои места в голове Чимина. Черт. — Всё, что я знал на тот момент, — это то, что я должен увидеть его как можно скорее, чтобы убедиться, правду ли говорит его сестра. Чимин сделал поспешные выводы, не поговорив сначала с Юнги. Если уж на то пошло, то настоящий идиот здесь он. — …Я так отчаянно хотел поставить точку, что в итоге снова загнал себя в этот тёмный тоннель и забыл сказать тебе. Я знаю, что ты, скорее всего, мне не веришь, и ты заслуживаешь большего, чем это жалкое оправдание — чёрт, ты заслуживаешь большего, чем я вообще могу тебе дать. Но знай: я не хотел сделать тебе больно… Юнги замирает, когда Чимин кладет ему на плечо сильную, но нежную руку. — Эй, посмотри на меня, — напевает Чимин. Юнги низко опускает голову, закрывая глаза. Чимин кладет миску с мандаринами на кофейный столик, позабыв о еде. Указательным пальцем правой руки он приподнимает подбородок Юнги, чтобы тот посмотрел на него. Его сердце разрывается при виде слёз, наворачивающихся на глаза Юнги. Юнги дрожит, и Чимин хочет стереть из его памяти всё плохое, что с ним когда-либо случалось. — Хен, дыши глубже. Я верю тебе, хорошо? Юнги замолкает и ищет его взгляд. Впервые за столь эмоционально тяжёлую неделю Чимин понимает, что не лжёт. Внутри него вспыхивает хрупкая, как одуванчик, надежда, и он придвигается ближе к Юнги, разглаживая большими пальцами складку между его бровями. — Я понимаю тебя. Я слышу тебя. Я вижу тебя. Так что не хмурься, а то появятся морщины. Юнги сжимает ткань одеяла в кулаках. — Я просто хотел прояснить ситуацию, понимаешь? — Я знаю, — Чимин тянет руку, чтобы помассировать шею Юнги, чувствуя, как внутри нарастает боль. Что угодно, лишь бы успокоить, подбодрить. — Теперь я знаю. Оставайся здесь, давай я принесу тебе воды. К счастью, в доме есть вода. Он приносит Юнги полный стакан воды комнатной температуры, тот принимает его с благодарным кивком и делает несколько глотков. Чимин садится рядом с ним и замечает: — Честно говоря, я не думал, что ты так сильно переживаешь. — Конечно, я волновался. Я всегда волнуюсь. Ты же, блять, съехал. Чимин морщится. Да, это было слегка драматично с его стороны. — Я не думал, что это имеет значение. Юнги смотрит на него и моргает, сдерживая слёзы. — Твою... мать, Пак Чимин. — Он качает головой. — Я… я должен сказать тебе ещё кое-что. Он начинает шарить под одеялом, затем достаёт телефон из кармана, спрятанного глубоко под слоями свитеров, и пролистывает свои файлы. Затем он нажимает на .mp3 и кладёт телефон между ними, на подголовник дивана. — Послушай. — Это двухминутное фортепианное произведение в до миноре, начинающееся с мягкого, неспешного темпа, который постепенно переходит в оживлённый припев с чёткими, звонкими нотами, сопровождаемыми насыщенными звуками нижнего регистра. Затем мелодия снова замедляется, переплетая аккорды во что-то сладкое, похожее на вальс — тот самый, под который Чимин наверняка захотел бы потанцевать. Вся композиция — это закрученная мелодия, которая возвращается к самой себе, и если бы музыка могла говорить, то эта пьеса стала бы строкой из лирики, посвящением нежной поэзии тех, кто ищет — и находит ответ. Когда песня заканчивается, она звучит сладко, как перезвон колокольчика, и Чимину становится тепло, он чувствует надежду, тепло и обретение. Юнги берёт телефон, чтобы выйти из приложения. — Я сочинил её некоторое время назад. Подумал, что ты должен хотя бы раз её послушать перед… — он тяжело сглатывает, — …отлётом. В любом случае, она твоя. Я могу отправить тебе, если хочешь. — Моя, — повторяет Чимин, глядя на то место, где лежал телефон Юнги. Он чувствует себя дикой птицей, съежившейся в открытой клетке — слишком привыкшей к безопасности ее границ, чтобы осмелиться взлететь. Он всегда на грани огромного прыжка, где один небольшой порыв ветра может сбить его с ног. — Ты… ты уверен? Это не ошибка… — Нет, — Юнги находит его руки под одеялом и слегка сжимает их. Затем он добавляет так тихо, что Чимин мог бы и не услышать: — Ты не ошибка, Чимин. Чимин тихо и прерывисто выдыхает. — Н-но я всего лишь подставной, фальшивка, почему… — Ты не фальшивка, — Юнги смотрит на него своими тёмными глазами, цвета ночи. Чимин всегда завидовал тому, что не может читать мысли, которые в них скрываются. Но сейчас лицо Юнги открыто и серьёзно, в его глазах читается отчаяние, отражающее боль, которая сжигает Чимина. — По крайней мере, не для меня. Сердце Чимина учащенно бьется. — Я так давно хотел сказать тебе. Послушай, я знаю, что мы начали притворяться, но в какой-то момент… — Юнги делает глубокий вдох, и в мерцающем свете свечей его бледность кажется болезненной, как будто он может упасть в обморок в любую секунду. — Я просто, знаешь. Я перестал притворяться. Нарушил последнее правило в контракте, прости. Чимин едва слышит его из-за бушующих в груди чувств. Глаза слезятся, и он забирается на колени Юнги, переплетая их руки. Время, кажется, остановилось. Оно становится условной нитью, зажатой между их пальцами. Чимин сглатывает, не отрывая взгляда от Юнги, и колеблется лишь долю секунды. — Не смей извиняться. Дело в том, что клетка защищает тебя от боли, которую причиняет мир, но она также и не дают миру добраться до тебя. Чимину надоели эти игры разума, постоянные метания, которые в итоге никому не приносят пользы. В своём воображении он наконец поднимает лицо навстречу ожидающему его дню и делает шаг с обрыва. — Я тоже его нарушил, — признается Чимин, и сердце его поет. Вот так. Полгода тоски в нескольких словах, улетающих в неизвестность. Ужасный, тяжёлый камень перестаёт давить на рёбра Чимина, и наконец он может дышать без ужасной тяжести в животе. На секунду, он задаётся вопросом, не стоит ли ему получше выражать свои мысли. Разве признания не должны звучать более красноречиво? Но Юнги, кажется, не возражает, потому что у него отвисает челюсть. Окружённый десятками свечей, он похож на сумерки, впервые поймавшие лучи рассвета — его глаза вспыхивают, а трепетная улыбка преображает всё лицо. Первым делом он выдыхает череду облегчённых ругательств, а затем подхватывает Чимина за талию, усаживая к себе на колени. Когда к нему возвращается способность связно мыслить, голос Юнги срывается. — Ох. Правда? Он сияет. Его слёзы — это конец реки, место куда приплывают все фонарики желаний. Чимин хрипло смеётся, обнимая лицо любимого и прижимаясь лбом к его лбу. — Правда. Щека Юнги такая тёплая и влажная от слёз, и Чимину хочется только одного — прижаться к нему, прижаться так сильно, чтобы почувствовать каждый кристалл соли в каждой слезинке. — Я так боялся тебе сказать, особенно после всего, что случилось с Йорымом… Юнги стонет и откидывает голову на спинку дивана. — Послушай, Йорым в прошлом. Теперь ты моё настоящее. И это, — он поднимает руку и почти благоговейно проводит ею по правой щеке Чимина, — пожалуйста, пусть это тоже будет по-настоящему. Слова. Как мало они иногда значат, но как волнующе они могут звучать, когда наконец обретают смысл. Теперь Чимин понимает, что влюблённость отличается от спокойной любви. Ответная любовь — это ответный вздох, это мягкое успокоение, это лёгкая дрожь стрелки компаса, указывающей на север. Вытирая слёзы, стекающие по ресницам Чимина, Юнги шепчет ему в губы: — Я хочу быть только с тобой, потому что ты для меня, Пак Чимин. — Заткнись, — шутливо упрекает его Чимин, сдерживая громкий всхлип. У него кружится голова от эйфории, он чувствует себя глупым от счастья. Поёрзав, он удобнее устраивается на коленях Юнги и взъерошивает ему волосы. — Я вообще-то Мин-Пак Чимин, сладкий. — Ах, я так понимаю, мы вернулись к прозвищам, — фыркает Юнги, крепко обнимая Чимина за талию, чтобы тот не упал. На его лице мелькает забавное выражение, как будто он не знает, хочет ли он подразнить или разрыдаться, но в глазах мерцает неподдельная нежность. Чимин слегка щиплет его за щёку. — Мин-Пак Юнги. — О. Хм? — Сладкий. — Да? Чимин мягко улыбается. — Чаги-я. Юнги расслабляется под ним. Он морщит свой курносый нос, словно сдерживая умиленный звук, улыбка не сходит с его лица. — Что? Честно говоря, если бы имя Юнги было песней, Чимин пел бы её весь день. Часть его всё ещё не может поверить, что это не сон или жестокая шутка. Он тянется назад, чтобы снова накинуть на них одеяло, которое соскользнуло во время движений, а затем наклоняется вперёд, чтобы прижаться к нему грудью. Юнги пахнет, как личный рай Чимина — пьянящий аромат цитрусовых, специй и солода, от которого у Чимина кружится голова. За окном метель полностью прекратилась, и в воздухе кружатся лишь крошечные снежинки. Теперь Чимин чувствует себя снежинкой, свободной и только что упавшей на землю. Прижавшись губами к уху мужа, он наконец-то шепчет: — Я так сильно влюблён в тебя. Рефлекторно, Юнги крепче обнимает его. Чимин наслаждается дрожью, пробегающей по груди Юнги, которая перерастает в тихий смех и затухает довольным урчанием, когда Юнги обхватывает его лицо и притягивает для долгого, обжигающего поцелуя. Его губы на вкус именно такие, какими Чимин представлял их всю ночь, — с искрящимся привкусом мандаринов и виски. Когда язык Юнги скользит по уголку рта Чимина, тот приоткрывает губы в знак согласия. Так вот что значит свобода. Чимин больше никогда не хочет быть в клетке. Он отстраняется, чтобы провести зубами по челюсти Юнги, но Юнги возвращает его к своим губам, тихо бормоча и покусывая губы Чимина. Чимин хихикает и сжимает плечи Юнги, прежде чем снова провести пальцами по его волосам. Они целовались бесчисленное количество раз, но он решает, что этот поцелуй — его любимый. До следующего, безусловно. Мадлен лениво переворачивается на своём кошачьем дереве и зевает. Её работа выполнена. В конце концов они отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, и на опухших губах Юнги появляется самодовольная ухмылка. Не то чтобы Чимин выглядит лучше. Ему кажется, что в нём только что проснулась тысяча рассветов, что его кровь течёт сквозь жидкий солнечный свет. Улыбаясь, Чимин убирает прядь волос с глаз Юнги, жалея, что не может запечатлеть то, как муж смотрит на него в данный момент. Юнги наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. — Я скучал по тебе. Скучал по этому. Как сумасшедший. — Я тоже. — Чимин шмыгает носом, не в силах сдержать слёзы. — Э-э. Я имею в виду. В основном я скучал по Мадлен, свету очей моих, но, конечно, думаю, это и тебя затрагивает… Его слова превращаются в задыхающийся писк, когда Юнги начинает покрывать поцелуями его щёки, и тот в отместку тычет мужа в бок. Юнги хрипло смеётся и рефлекторно спихивает Чимина с колен. Чимин так сильно хохочет, что у него болит живот, он падает на ковёр, держась за живот. — Чёрт, это щекотно, Чимин! — Так тебе и надо за то, что пытался откусить мне губы! — Чимин дразнит его, срывает одеяло с тела Юнги и бежит наверх. Он слышит, как Юнги бормочет очередную порцию красочных ругательств, прежде чем броситься за ним. Звук шагов, раздающихся позади, только подстёгивает Чимина, но его муж на удивление быстр. Чимин успевает только накинуть одеяло на их матрас, и Юнги хватает его и прижимает к себе, тяжело дыша. — Попался. — Ха, — Чимин поворачивается в его крепких объятиях и с озорной улыбкой откидывается на спинку кровати. — Скорее, это ты попался. Они беззвучно приземляются на матрас из-за множества слоёв свитеров, в которые они одеты. Юнги рукой поддерживает голову Чимина. В темноте верхнего этажа Чимину хотелось бы представить, как в его глазах отражается благоговейный трепет. Как будто по сигналу, в квартире снова раздается гул электричества, и лампы на первом этаже загораются. Чимин ахает от восторга, а Юнги фыркает: — Наконец-то. Огоньки, рассыпанные по прозрачной вуали балдахина их кровати, тоже вспыхивают, окутывая их мерцающим сиянием. Лицо Юнги, нависшее над телом Чимина, почти сливается с силуэтом, а его волосы озарены маленькими звёздочками над ними. Созвездие в форме человека. В темноте или при свете — он всё, что видит Чимин. Что за необыкновенное чувство — видеть и знать, а также быть увиденным и узнанным в ответ. Чимин смотрит на него с удивлением. — Чаги-я. Мой дорогой. — Облачко, — шепчет Юнги, и в его голосе слышится обожание. Чимин обхватывает лицо мужа и приподнимается, чтобы целомудренно поцеловать в уголок рта. В большинстве случайных связей Чимин никогда по-настоящему не получал удовольствия от подчинённой роли — он всегда предпочитал быть тем, кто контролирует. Но точно так же, как его отношения с Юнги давно перестали быть деловыми, Чимин уже не верит, что физическая близость — это только про контроль. Он хочет, чтобы Юнги знал его полностью, а быть узнанным — значит отдать себя полностью. Он ласково проводит пальцами по коротким волоскам на затылке Юнги и чувствует, как в груди разливается невесомость. — Крепко обними меня, хорошо? Он ожидает немедленного согласия или, по крайней мере, страстного ответа. Он и представить себе не мог, что лицо Юнги исказится от фырканья, переходящего в тихий смех. Его грудь вздымается над грудью Чимина, а глаза, к ужасу Чимина, смеются. — Что? — спрашивает Чимин, надув губы. Он хлопает Юнги по руке, краснея. Над ним никогда раньше не смеялись из-за намёков на секс! — Боже. Если ты не хотел, мог бы просто сказать об этом. Услышав это, Юнги перестаёт смеяться. Он наклоняется, чтобы поцеловать подбородок Чимина. — Я бы с удовольствием, облачко, поверь мне, я давно этого хочу. Просто… сейчас на нас обоих по пять слоёв одежды. Чимин делает паузу. Он прав. В том, чтобы раздеваться, снимая один предмет одежды за другим, есть что-то несексуальное, что-то, что убивает возбуждающую атмосферу. Приложив руку к груди Юнги, Чимин кивает и садится. — Но обогреватель снова работает, верно? — Должно быть, — с сомнением говорит Юнги. Он быстро целует его в висок и встает. — Дай мне проверить. Чимин хватает его за запястье. — Подожди. Я имею в виду, что пять слоев не должны нас остановить, верно? Юнги оборачивается. К счастью, Чимин видит в глазах мужа то же жгучее желание, которое испытывает сам. — О? — А как лучше всего согреться зимой? — подмигивает ему Чимин. Покачиваясь на кровати из стороны в сторону, он демонстративно бросает на Юнги кардиган и свой лучший призывный взгляд. Он дьявольски ухмыляется, когда Юнги забирается в кровать вслед за ним. — Просвети же меня, — голос его мужа понизился на октаву. — Согрей меня, милый. — Шея Чимина покрывается мурашками, когда руки Юнги ложатся ему на талию и стягивают свитер. Он поднимает руки, откидываясь на кровать, и, возможно, недооценивает силу своих движений, потому что, когда он откидывается назад, то… Бам. …основание черепа его случайно ударяется о спинку кровати. Перед глазами вспыхивают искры, и он шипит от боли, сворачиваясь в позе эмбриона. Тем временем Юнги, настоящий мазохист, откидывается назад, раздувая ноздри и трясясь от сдерживаемого смеха. Чимин сердито смотрит на него. — Ты смеёшься! — Ш-ш-ш, — говорит Юнги, наклоняясь вперёд, чтобы погладить Чимина по затылку. — Где болит? Здесь? — Чуть правее. Ой, — говорит Чимин, морща нос, пока Юнги большими пальцами массирует его затылок. Он выпрямляется и позволяет Юнги притворно ругать и нянчиться с ним, сдерживая восторженную улыбку. Несмотря на поддразнивания, на лице Юнги читается беспокойство, и Чимин не может удержаться — он прижимается губами к брови мужа. Дыхание Юнги сбивается. Его руки замирают на плечах Чимина, и теперь они оба не смеются. Чимину кажется, что он слышит, как у Юнги бьется сердце, когда они так близко друг к другу. Их взгляды встречаются. В этом теплом свете он — единственное, что видит Чимин. Зрачки расширенные, щеки, словно розовый лилейник, он снова выглядит так молодо. Чимин поднимает большой палец, чтобы погладить нижнюю губу Юнги, к которой он мечтал прикоснуться. Он не медлит ни секунды, прежде чем прижаться губами к его губам, испытывая жгучий голод. Их руки беспорядочно блуждают, притягивают, раздевают. Одежда падает на пол одна за другой в беспорядочной спешке. Как только они остаются в последнем слое одежды, Чимин теряет терпение и набрасывается на мужа, переворачивая их на матрасе. Голова Юнги плюхается на подушку, и он смотрит на Чимина, приоткрыв рот от удивления. — Сопляк. Чимин седлает его бёдра и наклоняется, чтобы крепко поцеловать его. — Правда? — говорит он в перерывах между поцелуями, вздыхая, когда Юнги гладит его по волосам. Сдерживаемое первобытное желание, которое было раньше, теперь бушует в нём с новой силой. Чимин в полном восторге, его руки дрожат, пока он расстёгивает атласную рубашку Юнги. — Но я просто хочу, чтобы ты желал меня еще сильнее. Юнги наклоняется, чтобы поцеловать его в нос, и шепчет: — Я уже желаю. Я люблю тебя. Очень сильно. Ох. Руки Чимина замирают над пуговицами, и он сдерживает всхлип, когда его накрывает волна нежности. Знать — это одно. Услышать, как Юнги снова это признаёт, — совсем другое. Против воли глаза Чимина снова начинают гореть, затуманивая зрение. Юнги хмурится и гладит его по щеке тёплой рукой. — Что-то не так? Чимин быстро качает головой, ложась на Юнги и накрывая его своим телом, на мгновение забыв о плотском желании. Он прижимается правым ухом к груди Юнги, слушая биение сердца. Оно колотится в бешеном темпе, говоря Чимину всё, что ему нужно знать. — Спасибо, — бормочет он в атлас рубашки Юнги, понимая, что голос звучит приглушённо. Юнги обнимает его, нежно поглаживая по спине. — Ты уверен, что всё ещё желаешь этого? Мы могли бы… я имею в виду, если ты хочешь обниматься всю ночь, я тоже не против… Чимин смотрит на него, широко распахнув глаза, и улыбается, когда Юнги вытирает его слёзы костяшками пальцев. Неужели этот мужчина ничего не понимает? — Просто поцелуй меня, чаги. — Его дыхание касается точки пульса на коже Юнги. — Я хочу тебя всегда. Мягкая улыбка, которая расцветает на лице Юнги, стоит всех тех страданий, которые когда-либо выпадали на долю Чимина. Он снова склоняется над Чимином, взбивает подушки вокруг его головы и прикасается к нему так нежно, что Чимин чувствует себя хрупким, как стекло. — Облачко. А потом он целует Чимина со всей страстью изголодавшегося человека, перемещаясь от его губ к подбородку. С прерывистым выдохом Чимин прижимается к нему, обвивая его руками и ногами, запрокидывая голову, чтобы Юнги мог вдоволь исследовать его шею. Больше нет спешки с раздеванием. Они не торопятся расстегивать последние пуговицы, развязывать шнурки, и любая ткань, которая оказывается между ними, постепенно скапливается на краю кровати. Когда последний предмет одежды снят, обнажив тёплую фарфоровую кожу, между ними больше нет резкого, нетерпеливого желания — только тягучее, сладкое напряжение в воздухе, тяжёлое дыхание и чувственная дрожь тел. Когда их губы отрываются друг от друга, ради глотка воздуха, Чимин позволяет себе полюбоваться обнажённым телом мужа. Если бы тело было храмом, он был бы готов поклоняться этому храму. Он кладёт руку на грудь Юнги, поглаживая большим пальцем шрам под ключицей, и вопросительно смотрит на него. Юнги молча наблюдает за ним, его обсидиановые глаза сияют, ясные, как ночь. Через секунду он, кажется, понимает, что Чимин пристально смотрит на него, и откашливается. — Когда я учился в старшей школе, я подрабатывал разносчиком пиццы, — говорит ему Юнги, накрывая его руку своей. — Однажды я попал в аварию и повредил плечо. Я сломал ключицу, и ты сейчас видишь хирургический шрам. Довольно уродливый, честно говоря. Неудивительно, что он так любит носить водолазки. По мнению Чимина, шрам не уродлив. Он говорит об этом Юнги, но его муж лишь фыркает и называет его попытки лестью. Поэтому Чимин наклоняется и прижимается к нему губами, заставляя Юнги вздрогнуть. — Тогда давай сделаем его красивым. — Он садится на Юнги верхом. Чимин словно становится садовником, разбрасывая по груди и ключицам Юнги семена, которые позже прорастут в кошачью мяту и клематисы. В свою очередь, Юнги становится скульптором, мозолистыми кончиками пальцев изучая форму его тела, запоминая каждый изгиб позвоночника. Зубы на коже. Языки соприкасаются, пальцы переплетаются. Руки блуждают сначала на бёдрах, затем ласкают соски и вновь сжимают бёдра. Пока ловкие руки Чимина творят чудеса между ног Юнги, руки его мужа шарят в прикроватной тумбочке, чтобы достать бутылочку смазки и упаковку презервативов. Секс — это физический разговор о сокровенном, и Чимин приветствует Юнги, осыпая поцелуями великолепные костяшки пальцев. Он с удовольствием узнаёт от Юнги, что помимо разговоров, человеческий язык исключительно талантлив в выражении бесконечного множества вещей. С мастерством его мужа в обращении с руками тоже стоит считаться. Длинные, покрытые венами пальцы извлекают из Чимина звуки, о существовании которых он и не подозревал. Мужчина, раскрывающий мужчину. — Я не могу насытиться твоими… ах, пальцами, — выдавливает из себя Чимин, корчась от холода и едва ли способный сформулировать связную мысль. — М-м-м, да? — Юнги тяжело дышит, нависая над ним. — Они около 12 сантиметров, — гордо заявляет он, вызывая у Чимина очередной приступ сдавленного хрипа, переходящего в приглушённый стон. Он прикусывает нижнюю губу и закрывает рот, чтобы не издавать слишком много шума, но Юнги говорит ему не сдерживаться, мягко убирая его руки от лица. Затем их квартира наполняется звуками их стонов, вздохов — сладостным подчинением двух душ. Чимина ещё никогда не любили так нежно, как сейчас — и точно не трахали с такой же лаской. Но вскоре он понимает: «обжёгся — дуй на воду» к ним не применимо. Всё, что он даёт, Юнги возвращает с удвоенной страстью — и в движениях, и в укусах. Каждый раз, когда Юнги толкается вперёд, Чимин стонет и всхлипывает, сжимая простыни. Это — огонь и безумие, и то, что в Чимине начинало лишь теплиться, теперь бурлит, превращаясь в нечто вулканическое, раскалённое, как магма. Когда он кончает, выкрикивает обрывки имени Юнги, потому что в этом имени заключена его развязка, его эпилог. Возможно, Юнги тоже шептал его имя, как молитву, но Чимин слишком поглощён собственным экстазом, чтобы это услышать В какой-то момент, после того как Юнги вышел из него, когда они оба пришли в себя после оргазма, Чимин тихо пукает. — Ой, — бормочет он, краснея. Юнги отмахивается. — Биология. Если подумать, пукать после секса — это как отрыгивать после вкусной еды. Хм. Чимин обдумывает это целую минуту. Нащупав руку Юнги между их потными телами, он шепчет: — Спасибо за вкусный ужин. На мгновение воцаряется тишина. А потом они оба начинают хихикать. После этого они вместе принимают горячий душ и уютно устраиваются под одеялом в чистой одежде. Юнги подкладывает руку под голову, и Чимин кладёт голову туда, где ей и место, — на крепкую грудь мужа. Когда они начинают погружаться в сон, убаюканные успокаивающим биением пульса друг друга, Чимин бормочет: — Прости. Он чувствует, как Юнги напрягается под ним. — За что? — За то, что причинил тебе боль. — Чимин стыдливо прячет лицо в грудь Юнги. — И за то, что вёл себя так нагло. И был таким сложным. Юнги тихо вздыхает и проводит рукой по волосам Чимина. — Что ж. Всё стоящее достаётся с трудом. Чимин смотрит на него и выпячивает нижнюю губу. — Тем не менее, это испортило нам обоим Рождество. — Он вздрагивает при воспоминании о том, как напился у Тэхёна. Он задаётся вопросом, как Юнги провёл Рождество в этом доме. Было ли ему так же грустно и одиноко, как Чимину? Он не хочет даже представлять это. Юнги стонет и прижимается подбородком к макушке Чимина. — Но, по крайней мере, новый год вернул мне моё облачко. — Ты такой глупый, — говорит Чимин, запрокидывая голову, чтобы поцеловать Юнги в уголок рта. — Неправда. Я котяра с характером. — Единственный по-настоящему крутой кот здесь это… — Чимин смотрит на два сверкнувших в темноте зрачка, наблюдающих за ними из гамака, — чёрт возьми. Чаги, Мадлен только что видела, как мы трахались! — Чимин ахает, осознавая, какому контенту с рейтингом 18+ они только что подвергли ее невинную душу. — Что ж, ей лучше привыкнуть к этому, — говорит Юнги, крепче обнимая Чимина. — Потому что это не в последний раз. Чимин хихикает и прижимается к нему. — Нам нужно поговорить об этом, ты же знаешь. — Я знаю. После откровения всегда приходят его последствия. Теперь, когда кот выскочил из мешка, им придётся обсудить, как двигаться дальше. Юнги целует Чимина в макушку. — Завтра, хорошо? Чимин сонно бормочет согласие. Он более чем рад подчиниться, остаться в этом блаженном мире без забот. — Спокойной ночи. И счастливого Нового года, сладкий. Хриплое поздравление . — С Новым годом, облачко. Чимин улыбается и натягивает одеяло повыше на их переплетённые тела, чувствуя, как по телу разливается что-то сладкое и волнующее. Они засыпают, обнявшись, окутанные приятным, общим теплом. Ни с чем не сравнимая легкость пребывания дома.

──────── • ✤ • ────────

Юнги медленно просыпается под стук моросящего дождя по оконному стеклу, едва замечая, как одеяло сползает с его обнажённых плеч. Первые лучи солнца медленно проникают в спальню через щель между шторами, сменяя небесно-голубой цвет на едва ловимый золотистый. Он зевает, потирая глаза с отяжелевшими веками. Простыни шуршат, и он поворачивает голову, чтобы увидеть, как Чимин ворочается во сне, приоткрывая губы при каждом тихом вздохе И Юнги думает: «Ох. Нет ничего лучше, чем проснуться рядом с человеком, которого ты любишь». Юнги никогда не был из тех, кто верит в романтические причуды. Даже когда он был с Йорымом, он твёрдо стоял на ногах. Он был поглощён собственной потребностью оставаться прагматичным и в результате держал своего парня на расстоянии. Быть Мин Юнги — значит быть рациональным, всегда перестраховываясь. «Хорошо, что я больше не просто Мин Юнги». Он не может не думать о том, как романтично иметь одинаковые фамилии. Какая это привелегия — носить фамилию Чимина. Он мысленно усмехается при мысли о том, что Мин Юнги из прошлого года наблюдает за ним сейчас. Наверное, его бы сейчас стошнило при виде него. Потому что то, что он запоминает ритм дыхания Чимина или считает каждую ресничку, покрывающую его веки, не кажется ему логичным или хоть сколь-нибудь рациональным. Но это неважно. Он тянется к лицу Чимина, и что-то тоскливое сжимается у него в груди, а сердце начинает биться чаще, и он проводит большим пальцем по его щеке. Юнги до сих пор не может поверить во всё, что произошло прошлой ночью. Что после всех этих бессмысленных страданий он получит это. Единственное доказательство произошедшего — спящее рядом с ним тело, настоящее, податливое и такое тёплое. Теперь, в спокойном свете наступающего утра, Юнги придвигается ближе к спящему мужу, опираясь на локти, чтобы как следует его рассмотреть. Говорят, что люди часто выглядят моложе, когда спят, и Пак Чимин — тому подтверждение. Без морщин, вызванных беспокойством и неуверенностью, его лицо расслаблено и прекрасно, а его розовая нижняя губа слегка оттопырена. Юнги чувствует, как где-то глубоко внутри него спадает напряжение, и из его груди вырывается выдох, освобождая место для новых секретов. Этот он сохранит. Глубоко внутри него зарождается тепло, распространяясь до кончиков пальцев ног, заставляя его подпрыгивать от радости. И именно тогда он понимает, что они не голые. Юнги выглядывает из-под одеяла, чтобы посмотреть на свои ноги, и удивляется светло-голубым носкам с облачным рисунком, которые, как он помнит, не были на нём прошлой ночью. Он вопросительно мычит, а когда снова поворачивается, чтобы посмотреть на лицо Чимина, то видит, что его муж не спит и смотрит на него с лёгкой понимающей улыбкой. — Прошлой ночью ты дрожал, как псина сутулая, — сонно бормочет Чимин, его голос все еще хриплый, а глаза прикрыты. Он протягивает руку и гладит Юнги по щеке, водя большим пальцем из стороны в сторону. — И, потому что я о-о-очень добрый, я надел их на тебя. Юнги смотрит на него, и сердце наполняется нежностью. Что-то в золотистых, как рассвет, волосах Чимина затмевает свет, проникающий в их комнату. Тепло, разливающееся в его груди, превращается во что-то большое, яркое и грозящее выпрыгнуть из его грудной клетки, и он фыркает, чтобы скрыть улыбку. — Хм. Я не против, но… — Юнги приподнимает бровь, наклоняясь к Чимину, — серьёзно, облачные носки? Для меня? — Эй, да ладно. — Чимин корчит рожицу и игриво чмокает шею Юнги. — Они выглядят мило. Усмехнувшись, Юнги опускает голову на подушку и располагается так, чтобы его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Чимина. Их тела так тесно прижаты друг к другу под одеялом, что Юнги чувствует тепло кожи Чимина. — Да, — многозначительно он соглашается, кивая. — Очень мило. Чимин моргает, как сова, его зрачки расширяются. Затем кончик носа краснеет, и он отпихивает Юнги, громко фыркнув. — Ты издеваешься надо мной, сладкий. Юнги цокает языком и прижимается ближе, несмотря на протесты Чимина. — Не отталкивай меня, Чимин-а. Смотри, ты перетягиваешь одеяло на себя. Какой же ты эгоист. — Когда он оказывается достаточно близко к лицу мужа, то слегка прижимается губами к изгибу левого плеча Чимина, и тот мгновенно перестаёт ёрзать. Юнги чувствует, как Чимин судорожно выдыхает. Они лежат в постели, вдыхая запах друг друга, и стук их сердец звучит как дуэт. Юнги кладёт руку на живот Чимина и утыкается носом в изгиб шеи мужа. Тело Чимина тёплое, как костер, а его мягкая кожа пахнет любимой Юнги смесью мяты и лаванды. — Доброе утро, чаги-я. Юнги впервые использует это слово, и оно звучит непривычно на языке. Тем не менее, судя по тому, как Чимин восхитительно вздрагивает, услышав его, он хочет привыкнуть к этому, как и к такому пробуждению. Чимин поворачивается к нему лицом, улыбаясь и моргая, чтобы прогнать остатки сна. Ловкие пальцы гладят волосы на затылке Юнги. — Доброе. — Завтрак? — Предлагает Юнги. Чимин кивает. К его лёгкому удивлению, Чимин высвобождается и скатывается с кровати. Он чуть не спотыкается и не падает лицом на ковёр из-за запутавшихся в ногах простыней, но вовремя возвращает себе равновесие. Как только он выпрямляется, Юнги хватает его за запястье. — Куда ты идёшь? Чимин делает паузу и бросает быстрый взгляд на кровать. — А? «Нет», — думает Юнги, и в нём просыпается старый, нежеланный страх. «Не в этот раз». — Останься. Чимин поворачивается и смотрит на него. — Останься, — говорит он, нет, просит. Его голос всё ещё хриплый ото сна. Он уже однажды позволил Чимину уйти из его жизни. Никогда больше, только не ценой собственого рассудка. Никогда больше. В мягкой утренней сиреневой полутьме комнаты тихий голос Чимина звучит как ясно. — Хён, я просто хотел пописать. Юнги моргает. — Оу. — Но раз ты так просишь, — напевает Чимин. Простыни шуршат, когда он почти набрасывается на Юнги, переплетая их ноги и ступни, пока они не превращаются в клубок конечностей. Чимин играет с пальцами Юнги, прослеживая каждую вену, а затем начинает рисовать маленькие круги на тёплой коже мужа. — Кто бы мог подумать, что ты такой любитель обнимашек? — дразнит Чимин, и в его голосе слышится то повышение, то понижение тона, характерные для кёнсанского диалекта. Что-то в словах Чимина заставляет Юнги в благоговении открыть рот. — Ого. Твой сатури. — Да? — Кажется, я впервые его слышу. Чимин морщится и отстраняется, опираясь на предплечья. — Многие думают, что я говорю странно. Стараюсь не показывать, что я из Пусана. Юнги ненавидит неуверенность, которую он слышит в этом голосе. — Не странно, — он вытягивает шею и наклоняет голову, чтобы легонько поцеловать Чимина в щёку. — Поверь мне. Его слова, кажется, действуют как волшебство, потому что Чимин тут же тает от прикосновений, расслабляясь настолько, что слегка поворачивает голову и встречает губы Юнги нежным поцелуем. У Юнги кружится голова, как будто он парит на облаке меж пространством и временем. Это место, где значение имеют только губы Чимина. Когда Чимин начинает смеяться во время их поцелуя, откидывая голову назад так, что их зубы соприкасаются, Юнги не может сдержать улыбку и отстраняется, щекоча пальцами ног ступню Чимина. — Прекрати это, — фыркает Чимин, щурясь и игриво пинаясь под одеялом. Брови Юнги дергаются. — Прекратить что? — Он целует Чимина в нос. В уголок рта. В веки, а затем в лоб. — Это? — Нет! Я имею в виду… это… это твоя нога? — Может быть. — Юнги поджимает ноги и шевелит ступнями, чтобы они обхватили ступни Чимина. — Эй! — Чимин раздражённо щёлкает языком и пытается высвободить ноги, но его внимание тут же перехватывает Юнги, когда обхватывает его лицо, чтобы украсть ещё один поцелуй. На чистом диалекте Тэгу он хрипло произносит: — Я люблю тебя. Давай не будем разводиться. Зрачки Чимина расширяются, а в следующий миг его глаза стекленеют. — Но твоё наследство… Юнги откидывает назад его светлые волосы и целует в лоб. — Джун уже знает. И он всё равно согласился проследить за передачей. Чимин откидывает голову назад, разинув рот. — Он знает? Откуда? — Долгая история. Расскажу позже. Но это не так важно, — Юнги нервно сглатывает, — что ты думаешь? Чимин отвечает с улыбкой, которая очаровательно приподнимает его щёки. Юнги видит, как его глаза закрываются, когда он наклоняется к ожидающим губам Юнги, соединяя их в поцелуе. Юнги одобрительно мычит, когда чувствует, как руки Чимина зарываются в его волосы. В этом мужчине есть что-то такое, какая-то божественная сладость заключена в его губах, и устоять перед этим так трудно. Они проводят остаток утра, играя ногами под одеялом и обмениваясь медленными, нежными поцелуями, от которых у Юнги перехватывает дыхание. Неважно, что у него утренняя эрекция. Чимин фантастически целуется, точно зная, куда нужно приложить губы, чтобы услышать те звуки, которые он хочет услышать. Они останавливаются только тогда, когда у Юнги урчит в животе, а Мадлен начинает мяукать, требуя еды. В последний раз поцеловав Юнги в висок, Чимин говорит: — Я только за.

──────── • ✤ • ────────

Их фиктивный брачный контракт лежит между ними на обеденном столе. Сложив руки на груди, Чимин подавляет желание усмехнуться, проклиная этот документ, из-за которого ему пришлось пройти через всё это дерьмо. Он смотрит на Юнги, своего Юнги, который потягивает чёрный кофе из кружки, пока подписывает их контакт. Его лицо безмятежно, волосы взъерошены после сна. Чимин улыбается. Однако все эти усилия того стоили. — Это всё подтверждает, — говорит Юнги, ставя кружку на стол. Его левая рука лежит на столе, и Чимин пользуется случаем, чтобы переплести их пальцы. — Подтверждает что? Юнги смотрит на него с мрачным выражением лица, и Чимин старается не замечать охвативший его страх. Неужели им всё-таки придётся расстаться? — Что мы, — Юнги тычет пальцем в бумагу, — в первую очередь обманывали сами себя, когда писали это. Грудь Чимина вздымается от облегчения. — И практически нарушили все правила подряд. Посмотрите на это «Никакого секса ни с кем»? — Но ты не просто «кто-то», — возражает Чимин, пошевелив бровями и наслаждаясь тем, как краснеют уши Юнги. — Да, а как насчёт этого «НЕ ВЛЮБЛЯТЬСЯ ДРУГ В ДРУГА»? Пф-ф-ф. Что за непреложный обет, чёрт возьми. Чимин пожимает плечами. — Правила созданы для того, чтобы их нарушать. И смотри, — он указывает на несколько строк в документе, — мы нарушили не все из них. Мы ведь всегда делим расходы поровну, верно? И я кормлю Мадлен, когда ты на работе. Все не так уж плохо. — Я не говорю, что это плохой контракт, — поспешно возражает Юнги. — Я просто говорю, что его можно было бы немного… доработать. Их взгляды встречаются, и в них отражается одинаковое веселье и озорство. Чимин хватает один конец контракта, а Юнги — другой. Лист бумаги поднимается в воздух, зажатый между их пальцами, натянутый, как струна. Они дёргают одновременно, разрывая контракт посередине. Юнги издаёт тихий возглас. Чимин комкает контракт и бросает в мусорное ведро. — Ладно. Итак, — он говорит, воодушевившись. — Что теперь? Юнги берёт кусочек тоста с маслом и разрезает его пополам, откусывая кусочек и угощая Чимина второй половинкой. — Теперь мы разделим наследство. Сердце Чимина замирает. Он совсем забыл об этом. — Хён, нет, — запинается, прожевывая. — На самом деле в этом нет необходимости… я с тобой по-настоящему, а не только из-за денег… — Слишком поздно, деньги пойдут на наш общий банковский счёт, — пожимает плечами Юнги и оглядывает квартиру. — Ну, знаешь, чтобы вложить их в новый дом, переехать в квартиру побольше. Может, купить новые игрушки для Мадлен или завести ещё котёнка… Глаза Чимина блестят, и он чуть не выплёвывает кусочек тоста, который жевал. — Да. Сладкий, да! Звучит замечательно. — Он размахивает руками в воздухе, показывая своё волнение. — Давай сделаем это. Раз Намджун-ши не против, всё должно получиться, верно? Я могу позже позвонить в авиакомпанию и отменить свою поездку… — Чимин. — Что? — Послушай. — Юнги хватает руки Чимина, эффективно прерывая его бурную речь. Он поджимает губы, и Чимину кажется, что он вот-вот расплачется. — Я говорю о планах на будущее. Может быть, через несколько лет. — А? — улыбка Чимина исчезает. — Что ты имеешь в виду? Почему не сейчас? В глазах Юнги что-то серьёзное и умоляющее, и Чимину это совсем не нравится. — Я хочу сказать, чтобы ты не отказывался от Нью-Йорка. — Он закрывает глаза и прижимается губами к костяшкам пальцев Чимина, едва касаясь их. — Дерзай, облачко. Покоряй. Горячие слезы наворачиваются на глаза, но он сдерживает их. Юнги хочет, чтобы он ушел? После всего, что они только что пережили? Это как удар под дых, его так выгоняют. Он откашливается. — Я не понимаю. Почему? — Это твоя мечта, верно? — Юнги поднимает взгляд и встречается с ним глазами, Чимин судорожно вздыхает от искренности, которую видит в его глазах. — Чаги-я… — Как обычно, муж видит его насквозь, включая все неозвученные сомнения и опасения. — Это слишком хорошая возможность, чтобы её упускать. Как я уже сказал, я не хочу быть тем, кто будет тебя сдерживать. Так что сияй, а я всегда буду тебя поддерживать. Но, — нижняя губа Юнги дрожит, — давай не будем разводиться, хорошо? Со всхлипом Чимин бросается вперед и застает Юнги врасплох, целуя его через стол, медленно, со слезами на глазах. «Я люблю тебя», он вкладывается в поцелуй, надеясь наполнить Юнги каждой нежной мыслью. «Спасибо, я люблю тебя, я люблю тебя». Он никогда раньше не поддерживал концепцию отношений на расстоянии, но, если это будет с Юнги, он будет бороться изо всех сил, чтобы это сработало. — Я буду навещать тебя, — говорит ему Юнги, когда они размыкают губы, и кладёт руку на лицо Чимина. — Каждые выходные, если придётся. — Ох, пожалуйста. И сколько отгулов тебе придется взять? — журит Чимин, наклоняясь навстречу его прикосновениям. — Мне всё равно. Я найду способ. — Раннее утреннее солнце ненадолго освещает глаза Юнги, делая их кофейными, серьёзными и честными, развеивая страхи и сомнения Чимина. В этом нет никаких сомнений, сквозь бурю и пламя Юнги — его ива, которая гнётся, но не ломается. Он — краска в его выцветшем мире. Он — лучшее, что когда-либо случалось с Чимином, и просто невероятно, сколько времени им потребовалось, чтобы прийти к этому. — Я буду усердно работать, — бормочет Чимин. — А потом вернусь к тебе. — «Навсегда», — думает он. С тех пор, как он встретил этого мужчину, все пути вели к Юнги, даже когда Чимин был слеп к собственным чувствам. — Ловлю на слове, — говорит Юнги, переводя взгляд на Мадлен, которая внимательно наблюдает за ними. — Потому что я не думаю, что малышка снова смирится с жизнью с отцом-одиночкой. Чимин улыбается и опускает голову, задумчиво покусывая нижнюю губу. — Когда я вернусь, выходи за меня снова. Юнги бросает на него вопросительный взгляд. — И под этим я подразумеваю, что мы должны повторить наши клятвы, — добавляет Чимин, хихикая. — Не смотри на меня так, глупый. Ты застрял со мной навсегда. Взгляд Юнги смягчается. — Думаю, я могу с этим смириться.

──────── • ✤ • ────────

Они составляют новое «соглашение», которое имитирует формат их контракта, но, честно говоря, это скорее список дел с некоторыми «можно» и «нельзя» в их новых отношениях. Чтобы быть на одной волне, они заполняют пустую страницу небольшими напоминаниями, датами, которые нужно запомнить, любимыми вещами и рутиной, которой нужно придерживаться. — Во-первых, если мы хотим, чтобы это сработало, — говорит Юнги, увлечённо что-то записывая, — мы должны быть как тайфун опасен. Чимин приподнимает бровь. — Неукротимы как лесной пожар, — продолжает Юнги, указывая на второй пункт в списке. — Если мы будем слышать друг друга, то… — Никто укротить не сможет наш удар? — продолжает Чимин. Юнги щёлкает языком в знак согласия. — И последнее, но не менее важное: я хочу, чтобы люди знали о нас, но не нас самих. Конфиденциальность. Чимин мрачно кивает. — Таинственны, как обратная сторона Луны. Они ловят взгляды друг друга за столом, продлевая напряженное молчание, пока Чимин наконец не сдается. Они смеются вместе добрую минуту или две, и Юнги время от времени украдкой целует его. Новое «соглашение» прикрепляется к дверце холодильника, на том же месте, где когда-то висел их фальшивый брачный контракт. — Ты дурак, — говорит Чимин, нежно толкая Юнги локтем, когда они стоят перед холодильником. — Настоящий клоун. Юнги толкает его локтем в ответ. — Это ты сейчас так говоришь, но я думаю, что ты забываешь одну очень важную вещь. Чимин склоняет голову набок, снова перечитывая список. — Что?

──────── • ✤ • ────────

— ПОШЕЛ ТЫ, МИН ЮНГИ! — Кричит Чимин во весь голос, опуская один палец ноги на замерзающий берег реки и дрожа всем телом. — ПОШЕЛ ТЫ СО СВОИМ ЖЕСТКИМ ДИСКОМ ВМЕСТО МОЗГА! Сожаления. Как они всегда умудряются испортить всё шоу. — Ох, да ладно. Без обид, но ты даже не в моём вкусе. Я бы предпочел прыгнуть в реку Хан в голышом в декабре. В нескольких метрах от них Юнги, Чонгук и Тэхён смеются надрывая горло, пока Сокджин занимает позицию для съёмки. Хосок кричит что-то о том, что нужно принести полотенце для Чимина. Стоящий рядом с ним Намджун одобрительно кивает, говоря что-то о том, как важно выполнять свои обещания, чтобы считаться надёжным человеком. — Что я тебе говорил? — кричит Юнги. — Будь осторожен со словами, облачко! — Я, Пак Чимин, никогда не влюблюсь в тебя. Сейчас уже не декабрь, но Юнги настоял на том, чтобы стать свидетелем свершения правосудия. Чимин изо всех сил старался избежать наказания — он умолял, притворялся, что плачет, и соблазнял Юнги, чтобы тот его отпустил (Юнги поддался на последнее, но всё равно стоял на своём), но безуспешно. И вот. Его муж и друзья впадают в истерику, записывая страдания Чимина. Он стискивает зубы, подавляя смех, который клокочет у него в животе, и показывает мужу средний палец. Юнги в ответ показывает сердечко, его брови взлетают вверх. — Я подам на тебя в суд, Мин Юнги! — с этими словами Чимин зажимает нос, задерживает дыхание и ныряет в ледяную реку.

Эпилог — 2 года спустя

— Хён, ты готов? Юнги поднимает голову и смотрит, как Чонгук заталкивает последнюю сумку с фотоаппаратом на полку в хранилище. Прошло два года с тех пор, как он начал работать под руководством Юнги, и он уже не стажер, а штатный оператор и продюсер. — А? Да, дай мне секунду. Загрузка скоро завершится. — Они только что вернулись после целого дня съемок проекта крупного бренда соджу, который работает только с топ-моделями индустрии развлечений и звездами. — Поможешь мне закрыться, ладно? Деньги, доставшиеся ему в наследство от деда, не были потрачены впустую. Используя часть этих денег, а также средства, которые они с Чонгуком собрали на первоначальный взнос, «Honsool» была основана в октябре прошлого года, прямо в день рождения Чимина. К весне их студия среднего размера приобрела довольно престижную репутацию, если судить по тысячам постов в Instagram с их интерьерами в галактической неоновой тематике. Это способствует развитию бизнеса: раз уж так много людей приходят в их студию, чтобы сделать фотографии для социальных сетей, почему бы не сделать их профессионально? Кроме того, Чонгук — симпатичный парень, и он стал неофициальным лицом студии Юнги. Хвала небесам, что южнокорейцы любят всё модное и красивое. — Разве ты не должен быть дома пораньше? — говорит Чонгук. — Завтра у тебя важный день. — Всё в порядке. Я заеду за Чимином в аэропорт, прежде чем мы перевезём мебель. Чонгук пожимает плечами. — Ладно. Я поеду первым. — «Голубая роза» сегодня продлевает «счастливый час» в честь дня рождения дочери Сокджина-хёна и Намджуна-хёна. Юнги застывает над ноутбуком. Чёрт, он совсем забыл об этом. В следующий раз, когда он их увидит, ему придётся пригласить всю семью на ужин, чтобы вернуть расположение Сокджина. — Я переведу тебе денег. Не мог бы ты помочь мне выбрать подарок для Джиын-и? Чонгук корчит лицо. — Сначала я встречаюсь с Тэхёном за ужином… — Отлично. У него лучше вкус в детских штучках, чем у тебя. Чонгук закатывает глаза, но улыбка, кривящая губы, выдаёт его. — Да, да, трудоголик Мин. Увидимся в понедельник. — Увидимся. — В любой другой день Юнги тоже пошёл бы в «Голубую розу». Но сегодня он хочет покончить со всем этим, и, кроме того, не похоже, что Чонгук с Тэхёном просто друзья. В последнее время они часто видятся. Завтра Чимин наконец-то вернётся в Сеул насовсем. После двух лет гастролей и выступлений основной состав «The Wind-Up Music Box» объявил о завершении карьеры на Бродвее, а их места должны были занять новые актёры. Последнее выступление Чимина состоялось в прошлые выходные, и он пообещал Юнги, что ему понадобится всего несколько дней, чтобы закончить все дела, прежде чем они наконец-то смогут побыть вместе. При этой мысли у Юнги учащается пульс. Прошло слишком много времени с его последнего визита в Нью-Йорк. Конечно, они с Чимином созваниваются почти каждый день, но ничто не сравнится с возможностью снова прижать его к себе. Снова, снова, снова. Это слово эхом отдается в голове Юнги, как обещание. Как только загрузка завершается, Юнги поспешно выключает ноутбук, убирает остатки недоеденного кимпаба и выбрасывает пакетики из-под растворимого кофе, которые валялись у него на столе. Он запирает стеклянную дверь «Honsool», оставляя неоновые вывески включёнными, и идёт к машине, засунув руки в карманы. Этой поздней ночью дороги пусты, и Юнги включает радио во время поездки. Когда начинает играть «Tiny Dancer» Элтона Джона, он ностальгически улыбается, вспоминая ту алкогольную ночь много лет назад, когда он впервые понял, что влюбляется в Чимина. Тогда Чимин так крепко держал его за руку, словно хотел, чтобы действия говорили вместо него. Оглядываясь назад во времени, Юнги рад, что ничего не сказал в тот момент, ни один из них не был готов столкнуться лицом к лицу со своими чувствами. Это было бы всё равно что прыгнуть из огня да в полымя — ничего хорошего из этого не вышло бы. Он заезжает на парковку их дома и выключает зажигание. Положив ключи в карман, Юнги насвистывает всю дорогу до лестницы. С завтрашнего дня он ни за что не будет подниматься и спускаться по пяти лестничным пролетам. По словам Чимина, одним из главных преимуществ их новой квартиры в Каннаме, в которую они переедут, является наличие лифтов. Маленькие радости. В доме тихо, когда он открывает входную дверь, и Юнги по привычке наклоняется, чтобы поприветствовать Мадлен. Она обычно мяукает и приветствует его первой, когда он возвращается домой. Но сегодня вечером она его внимания не требует. Юнги хмурится, входя в дом. Затем он видит чемодан у дивана. Его сердце замирает, эмоции борются с фактами. Чимин сказал, что приедет только завтра. — Черт. — С бешено колотящимся сердцем Юнги почти бегом поднимается наверх, и, конечно же, на той стороне кровати, которую обычно занимает Чимин, под одеялом виднеется подозрительный комок. Юнги борется с желанием пискнуть. Он не включает свет. Медленно, стараясь не шуметь, он подходит к кровати. Его муж крепко спит, дыхание прерывистое, а волосы (теперь тёмно-каштановые с рыжеватыми прядями) разметались по подушке. Мадлен свернулась калачиком на пустой подушке Юнги. Юнги ухмыляется, довольствуясь тем, что просто наблюдает за их сном, затем поднимает руку. — На что ты пялишься? Пальцы Юнги замирают, он собирался убрать прядь волос с лица Чимина. Чимин приоткрывает глаз, ухмыляется и показывает Юнги язык. — Привет. Сердце Юнги буквально разрывается. Он неловко наклоняет голову, чтобы встретиться губами с Чимином. — Привет. Я смутно припоминаю, как кое-кто говорил мне, что вернётся завтра. Но вот ты здесь. — Вот я здесь, — улыбается Чимин, уткнувшись ему в шею. Он садится и притягивает Юнги к себе для долгих медвежьих объятий, хихикая, когда Юнги целует его в макушку. — Вернулся, чтобы вечность тебя раздражать. Я дома, любимый. Юнги усмехается и мычит в знак согласия, зная, что их «навсегда» началось задолго до этого момента, задолго до того, как они вообще это осознали. Ему не терпится построить с ним что-то новое. Со своим лучшим другом. С человеком, который любит так же страстно, как и мечтает. — Добро пожаловать домой, облачко.