Chasing ghost

Своею жизнью играл не раз я на войне с врагом, И снова для тебя играю ею. Шекспир. Король Лир.

Вроде как и весело все, и разноцветно, огни и ветер в лицо, не жизнь, а сказка. Но, если по-честному, то от всего этого нехило кружится голова, и тянет блевать на каждом обороте через отметку ‘полночь’. Стива Роджерса отчаянно тянет блевать, но он всего лишь пластиковая лошадка, безвыходно вваренная в остов этой карусели. Стив три недели нарезает кривые круги по периметру гостиной — то по левому, то по правому борту обходя низенький журнальный стол. С самим столом проблем нет: темное дерево, заполированное до золота, четыре массивные ножки, толстое матовое стекло в столешнице, образчик неожиданно сдержанного пафоса — подарок Старка — ничего страшного, стол как стол. Но. Чувство такое, что по центру столешницы лежит, как минимум, ящик Пандоры — тот самый, не метафорический, из древнегреческих мифов. В ящике — ад. У ящика форма старой картонной папки с красным кириллическим бельмом на обложке. Стив ее приоткрыл /приподнял крышку/, когда впервые взял в руки. Она была холодной и сухой на ощупь. Еле успел захлопнуть — не выпустить то, что ждало внутри. Не торопись, сказала тогда Наташа. И слова ее, скользнув по краю сознания, на грани слуха, ушли в никуда, в вакуум, растворились в зелени кладбища, впитались в землю — прах к праху. Не торопись. Ага, про себя согласился Стив, и не смог даже кивнуть, суставы заклинило, как шестерни, и кровь загустела, мгновенно выстывшая, медленная, неповоротливая. И внутренности сжались, смерзлись в один комок, с острыми, почему-то, краями. И Стив подумал тогда, после уже, частично-слабо придя в себя, что-то вроде, ага, конечно, да какой там, не торопиться? Вот еще. Там же Баки, там, где-то. И по дороге до дома вибрировал весь, обтрясая с сердца плесневую корку, наросшую со дня смерти Баки Барнса /незаконченной, фальшивой, надуманной, такой реальной для него, Стива, смерти/, трясся нервенно руками и коленями, скребя пальцами по ручке газа. И оказалось неожиданно, что вместе с песком и плесенью ссыпалась с него решимость. Удивительное дело. Капитан Америка не может на что-то решиться, отличный анекдот для тех, кто не шарит, — для всех почти. Папка в итоге поселилась на журнальном столе. Стив ходит вокруг — какой провод резать? Вопрос на миллион. Вопрос жизни и смерти. Дары богов. Все, как на подбор, все, до единого, в лучшем случае — с гнильцой, мелким изъяном, но чаще — с подвохом, тем, что пишется обычно меленьким шрифтом в самом низу страницы, прямо под твоей кровавой подписью. Где-то очень глубоко, под глянцем и золотом, под необходимым и правильным, под желанным — в самом ядре оказывается сраная горошина. И не то, что тело, вся жизнь от нее в синяках. И по пизде идет изначальный план, и от щедрого подарка тянет откреститься, вернуть с вежливой улыбкой, и, пихнув в руки дарителю, сорваться в бег, быстрее, чтоб не догнали и не придарили обратно. Смешно. И так по-детски глупо ‘я не знал, что так будет, я не хотел так, я хотел не этого’. Стиву много раз перепадало таких вот подарков. Кому как не ему, знать цену. Но не ему и жаловаться. Великие дары богов и фейковые герои — как это про него. Его ящик ждет его. И Стив ждет. Неизвестно чего. Звонка от Тони, доставки пиццы, знака свыше, четверга, дождя, конца света. Он ждет, что Баки придет к нему — и можно будет открыть его дело при нем. Или что труп Барнса подложат под дверь его квартиры, и тогда он никогда его не откроет. Тогда он не откроет даже глаз. Стив Роджерс умеет ждать. Его умения хватает на месяц. Его сердца хватает на двенадцать страниц. Он давится ужасом, слезами и болью. Он хотел бы совсем не знать русского, он хотел бы, чтобы Наташа не делала для него перевод. К концу двенадцатой страницы он сваливается с дивана и еле успевает добежать до ванной. Его выворачивает долго, и унитаз оказывается единственной устойчивой точкой в расслаивающемся пространстве. Стив знает теперь, что ненависть на вкус — как желчь, как желудочная кислота. Чувство вины — как таблетки прогипнотика. Стив проглатывает четыре. И не спит двое суток. Второй раз он берется читать на четвертый день. Всё в нем воспринимает это как насилие. Он выдерживает еще двадцать три страницы. В этот раз его не рвет. Он просто сидит, до самого рассвета, не шевелясь и уставившись в стену. Он моргает так редко, что на слизистую глаз налипает мелкая пыль. На стене — новый слой штукатурки и краски. Под этим — выбоины и дыры от пятидесятого калибра. Зимний Солдат расстрелял Ника Фьюри прямо сквозь стену.