страсти Петроградовы

***

Петроград, осень 1918 г. На встречу с Разумовским Вадим собирается, как институтка на первое свидание. Ему самому от себя смешно. Какая разница, выглажена ли форма, свежа ли рубашка, вымыты ли волосы — он заранее знает, как пойдет разговор и где он закончится. Письмо Поварешкина он складывает во внутренний карман, для верности еще раз пробежавшись по нему глазами. «Любовь моя», «душа моя», «Серёженька». Тьфу, старорежимные любовные сопли — так уже никто не пишет. «Лисёнок» — а вот это уже интереснее, ярче. Надо запомнить. Уже у дверей, Вадим с сомнением смотрит на свое кожаное пальто — знак статуса, не просто одежда. В кабаре можно и без него, он не на службе… Но он представляет расширившиеся глаза Разумовского, ничего не знающего о его теперешней профессии… Надевает. По пути в кабаре Вадим пропускает стаканчик горькой — чистой, как слеза. Не от жадности. Деньги у него есть, а вот крепкого алкоголя там не будет — одни пузыри от шампанского. Приличный коньяк из заведения вывезли еще в прошлом месяце, не без помощи Вадима и его товарищей, а кислое вино он пить не намерен. — Доброго вечера, товарищ комиссар! — бодро рапортует попрошайка у входа в кабаре. Смешной дедулька. Тот самый, который первые несколько раз по старой памяти обращался к Вадиму «господин комиссар», и получал в ответ беззлобное «все господа кончились, остались одни товарищи». Наконец-то запомнил. Внутри все рябит от дешевых оранжевых ламп, сигаретный дым плывет под потолком, музыка бьет по ушам. Вадим еще слишком трезв, чтобы кабаре ему нравилось, и слишком занят предстоящим разговором, чтобы потискать танцовщиц за мягкие ляжки после третьего стакана и пары сигарет. Он узнает Разумовского сразу, хотя видел его последний раз еще нескладным тонкоголосым кадетом, до войны и до революции. Серый пиджак на узких плечах, черная рубашка, ярко-рыжие волосы неопределенной длины, подколотые шпильками. Молодой поэт, интеллигент, потерянный в водовороте перемен гражданин. Они были знакомы через Поварешкина — тогда еще кадета Олега Давидовича Волкова, которого судьба забросила с Вадимом в один Богом забытый окоп в далеком четырнадцатом. — Сергей Викторович, — Вадим расплывается в улыбке, — сколько лет, сколько зим! На лице Серёжи улыбка вымученная, отстраненная. — Вадим Александрович, — он учтиво привстает, подает ему руку — рука дрожит. — Можно просто Дракон, — подмигивает Вадим. — У нас в организации у всех клички есть, моя самая необычная. Сам выбирал. Разумовский оглядывает его кожаный плащ, коротко подстриженные виски. Кобуру, выглядывающую из-под одежды. — А организация это…? — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, — самодовольно отвечает Вадим, не без удовольствия наблюдая за тем, как вытягивается лицо собеседника. — А вы, Сергей Викторович, чем промышляете? Помню, в юности вы стишки писали революционные, и вижу, что вояки из вас не вышло. Сережа глотает шампанское почти залпом, все его движения кричат о нервозности. Вадим его понимает — не каждый день узнаешь, что сын кухарки в имении Волковых, а позже боевой товарищ твоего возлюбленного оказался комиссаром ЧК. — Меня… выгнали из академии, почти сразу после начала войны. Олег Давидович… ну, вы знаете. На фронт ушел, а я здесь был кем-то вроде поэта революции. Уж не знаю, насколько удачно, не мне судить, но на собраниях меня слушали. — На чьих собраниях? — прищурившись, спрашивает Вадим, заранее зная ответ. В Петрограде в пред-революционные годы кого только не было — куда ни плюнь, оппозиционное собрание. Явки, пароли, холодная водочка в запотевших стопках, песни под гитару. Были кадеты и октябристы, были эсеры и меньшевики, было еще много всякой шушеры, за которой сейчас приглядывали в тайной полиции. Пока просто приглядывали. — Расслабьтесь, я шучу, — Вадим хлопает Серёжу по плечу, — выпейте еще шампанского. Друг Олега — мой друг, так что знайте, если у вас будут проблемы, вспомните Дракона. — Так что с Олегом? — вырывается у Сережи. — Вы пригласили на встречу, сказали, у вас есть от него вести. — Есть, — соглашается Дракон и незаметно вытаскивает из кармана сложенное письмо. — Когда вы получали письмо от него в последний раз? Всё, как он и предполагал — Серёжа хватает письмо, разворачивает его торопливо, и выбалтывает все, как на духу. — Еще зимой, он писал, что на фронте. Писал, что правительства уже собираются заключить мир, а люди все еще умирают, и эти смерти — ни за что. Больше писем не приходило, но это не диво, половину улиц в Петрограде переименовали после революции, письма не доходят, а я не знаю, где сейчас его полк… «Хорошо, лисёнок,» — думает Дракон про себя. Письмо старое, легенды не испортит. Он наблюдает, как Сережа с жадностью читает письмо, как в его блестящих синих глазах отражаются оранжевые огни кабаре. Разглядывает тонкий излом его брови, нервный стук ногтями по столу. — Это письмо за семнадцатый год, — разочарованно выдыхает Разумовский, добравшись до конца. — А нет ли у вас еще вестей от него? Где он сейчас, почему не вернулся в Петроград? Война давно кончилась! — Я видел его в конце весны, в полку — не спрашивайте, прошу, где он расквартирован, это государственная тайна. Но он передал мне письма и сувениры для вас — там книги на французском и немецком, что-то об искусстве. Ни слова не понял, честно говоря. Разумовский расплывается в улыбке — теперь она искренняя, лучистая, ласковая. Его губы дрожат. — У вас есть письма от него? И книги? И вы видели его, знаете, что он жив и здоров? — он прячет счастливое лицо в ладони, его вздох напоминает стон. Дракон делает большой глоток шампанского, чтобы смочить горло. Ему хочется — иррационально хочется, но очень уж сильно — ударить его красивое веснушчатое лицо, стереть с него эту нежную радость. — Простите, Вадим Александрович, я так расчувствовался, чувствую себя глупо, — Разумовский вытирает повлажневшие глаза и садится ровнее. — А он говорил что-нибудь об увольнительной? Когда он приедет в Петроград? Или я сам могу приехать, куда нужно — даже если его полк стоит где-то в Сибири — вы только скажите, где. — Он сказал, что написал всё в письме, — уклончиво отвечает Дракон. — Идемте, я не взял посылку с собой, уж простите — книги очень тяжелые. Зайдем ко мне, и я вам ее отдам. Серёжа вскакивает, не допив шампанское. Дракон оставляет на столе чаевые и выходит из кабаре. Лисичка в ловушке.

***

Вадим зажигает лампу, пока Разумовский разувается в коридоре. Мнется у двери в нервном ожидании. — Снимайте пальто, товарищ поэт, — зовет его Вадим из комнаты. — Проходите, я сейчас принесу посылку. Сережа идет вглубь квартиры, оглядывает обстановку. Не хоромы, но и не коммуналка с орущими детьми и запахом застиранных пеленок. Своя, небольшая, и в неблагополучном районе, но и Вадим не из робких. Кто решится сунуться к комиссару ВЧК? Суицидник, разве что. Или вот, рыжий поэт революции. Вадим выходит в коридор и делает вид, что ищет посылку на антресолях, а затем незаметно запирает входную дверь. Вернувшись в комнату, он достает из шкафчика конфискованный из кабаре ром — хороший, выдержанный, бьющий по голове. — А где посылка? — спрашивает сбитый с толку Серёжа. — Я не пью крепкий… — Сегодня выпьешь, — уверенно заявляет Дракон и ставит на стол два граненых стакана рядом с початой бутылкой. — Садись, Серёжка, не мельтеши. Глаза Разумовского округляются от такого обращения. — Я хотел бы получить посылку и пойти домой, — спокойно говорит он, сцепив руки на груди. — Хозяйка квартиры будет ругаться, если я поздно вернусь. Если вы больше ничего не знаете о судьбе Олега Давидовича, то мне пора. — А расскажи мне, Серёжка, почему поэт революции больше не поет? — вальяжно расположившись на скрипучем диване, Дракон наливает ром в два стакана до половины. — Вдохновения нет, — цедит Разумовский. — Не печатают, я знаю, знаю. Слишком революционный для старого режима, слишком консервативный для нового — бедный лисенок нигде не может найти себе места. — Я прошу прекратить подобные разговоры, — голос Серёжи дрожит, он делает шаг назад. — Мне пора. — Я тебя еще не отпускал, малыш. Разве ты не хочешь получить письма от своего Олежика, не хочешь узнать, где он? Разумовский качает головой. — Можно я пойду, пожалуйста, я никому не скажу… — Стоять! — армейским тоном прикрикивает Вадим, и Сережа замирает. Дракон встает, берет со стола стакан и подходит к юноше. — Выпей это, — он тянется к заколотым волосам, неумело вытаскивает шпильки, и рыжие локоны падают на плечи Серёжи. Склонившись, шепчет ему в ухо, — Будь послушной девочкой, и я расскажу, где твой ненаглядный. Сначала сними пиджак — тут жарко. Выпей со мной. В глазах Разумовского борется страх и надежда. Он садится. Прямой и холодный, как фарфоровая куколка. Снимает пиджак, но не откладывает его, а держит в руках. Красивые тонкие пальцы сжимаются на ткани, белеют костяшки. — Я хочу уйти, — тихо произносит он. Голос почти не дрожит. — Если у вас есть письма Олега — отдайте их, вы ведете себя недостойно. — Недостойно кого, офицера? Так я и не офицер. Я кухаркин сын, помнишь? А теперь — комиссар ВЧК: ни совести, ни принципов так и не прибавилось, а вот полномочий… ну, ты скоро узнаешь. Дракон отступает. Лисичка в ловушке и слушается его: теперь можно немного поиграть. Первая порция рома проливается жидким золотом в желудок. Серёжа пьёт с неохотой, медленно. Дракон смакует: и ром, и испуганный вид Серёжи Разумовского. — Когда вы видели Олега, — набравшись храбрости, выпаливает Серёжа, — как он выглядел? — Как обычно, — отвечает Дракон. — Лучше скажи мне, лисенок, как ты тут один в Петрограде, как живешь-поживаешь? — Отдайте письма, — всхлипывает Серёжа, отчаянно схватив его ладонь. — Не мучьте мне душу, отдайте, молю! Неужели вы никогда никого не любили? — Всему свое время, Серёжка, — Дракон разворачивает их сомкнутые руки так, что теперь его ладонь удерживает запястье Разумовского крепкой хваткой. — Мы не закончили разговор. Выпей еще. Сережа снова всхлипывает, пытается вырвать руку, но не прикладывает достаточно силы. Боится его разозлить. Дракону интересно — где тот предел, после которого Разумовский перестанет его слушаться? — Снимай брюки, — приказывает Дракон и наливает себе еще рому. — Давай, лисичка, не упрямься. — Вы недостойны зваться другом Олега, — выплевывает Разумовский. — Он бы никогда не назвал своим другом такого бесчестного, гнусного… Дракон в ответ дает ему пощёчину: не чтобы сделать больно, а лишь отрезвить. — Закрой рот и снимай брюки, — повторил Дракон. Разумовский дрожащими руками тянется к ширинке. — Умница. Ремень, падая, звенит пряжкой о стол. Серёжа дергается от звука, хотя сам и уронил этот ремень. Он пытается расстегнуть брюки, но руки дрожат. — Позволь мне уйти, — шепотом просит Разумовский. — Пожалуйста, я уйду, и ты больше обо мне не услышишь, клянусь. Я никому не расскажу. — Снимай брюки, если не хочешь, чтобы я их порвал. Рубашку тоже, лисичка. Хочу на тебя полюбоваться. Опередив его всего лишь на секунду, Серёжа бросается к выходу. Он быстрый, но слабый: Дракон, догнав его у двери, тащит юношу обратно, зажав ему рот рукой. — Закричишь — я тебя свяжу, — рычит Вадим ему в волосы. — Я не люблю непослушных девочек. Он толкает Серёжу на диван, наваливается сверху, но на юноше все еще слишком много одежды. Тянется за ромом. — Сделай еще глоточек, для храбрости. И не надейся, что я отпущу тебя, лисонька. Смирись и будь послушной. От рома, влитого в приоткрытый рот, Серёжа надсадно кашляет, пытается встать. — Лежи смирно, — Дракон шлепает его по щеке. — Ты не захотел раздеваться сам — придется это делать мне, а будешь мешать — выпорю, и не посмотрю, что ты из благородных. Когда одежда Серёжи оказывается на полу, юношу начинает бить крупной дрожью. Дракон оглядывает его, вытащив член из штанов. Разумовский по-блядски красив: рыжие кудри, отросшие до лопаток, дрожащие пухлые губы, белая кожа с веснушками практически повсюду. Таких только драть, разложив на диване — собственно, как он сейчас. — Раздвинь ножки, лисонька, — Дракон улыбается, не сдерживая больше своего торжества. — Пожалуйста, дай мне уйти, — снова просит Серёжа, но просьбу выполняет. Дракон плюет в ладонь и лезет тому между ягодиц, слепо тыкается в сжатый анус. — Пожалуйста, дай мне уйти! — громче, отчаянней повторяет Разумовский и сбивается на крик, когда Дракон грубо вталкивает в него сразу два пальца. — Пожалуйста-а-а! — Какая ты у меня красивая, рыжая, узенькая… — Вадим спускается ниже, на один уровень с Серёжей, нависает над ним и устраивается между разведенных ног. — Давно никто не трахал, правда? Пальцы входят тяжело, почти не скользят. Вытащив их, Вадим плюет в дырку, размазывает слюну по тесному входу. Член пульсирует в руке, головка почти касается ануса, но еще не входит. Серёжины всхлипы становятся громче, истеричнее. — А теперь, лисонька, слушай внимательно, — Вадим смотрит ему в глаза, синие и полные слез, медленно толкается внутрь. — Никаких писем у меня нет и никогда не было, а Олег твой умер — сам видел, сам похоронил. Сдох, понимаешь? Сережа кричит. От ужаса, отчаяния или всё-таки боли — Дракон не знает, и узнавать не стремится. Он чувствует, с каким трудом нежные стенки ануса, растягиваясь, принимают его член, как мечется тонкое тело под ним, как от крика Серёжи напрягается его живот, и как его задница становится еще теснее. Дракон не щадит его: долбится глубоко, с оттяжкой, диван жалобно скрипит под ними. — Нет, — воет Серёжа, — ты вре-е-ешь! Нет! Он не мог! — Какой резон мне врать, лисонька? Будь ты страшненьким — отправил бы новость телеграмой, но ты уж очень хорошенький — потому и решил оповестить сам. Хорошенький, узкий и жаркий, как ад — за что мне такое везение? Серёжа больше не кричит. Постанывает от боли, но не двигается, позволяет себя брать. Новость о смерти его ненаглядного Поварешкина, кажется, удавила в нем всю волю к сопротивлению, и Дракону это не нравится. — Если бы я хотел трахнуть безвольную куклу, купил бы проститутку на ближайшем углу. Слышишь, лисонька? Я сказал, что твой Олежик гниет в земле, и никогда к тебе не вернется. Что думаешь по этому поводу? Звук, который издает в ответ на это Разумовский, сложно охарактеризовать. Это и крик, и хрип, и вопль отчаяния, и скулеж, какой издают щенки, если их пнуть. Серёжа сжимается на его члене, воет, глаза у него расширены от ужаса, слезы льются по лицу. Умничка. Знает, что от него нужно. Дракон с сожалением думает о том, что скоро кончит — такое юное, свежее тело не хочется выпускать так быстро. Прикинув, что на работу утром можно и опоздать, Вадим делает вывод, что раз Серёжу не хочется выпускать — то и не надо.