страсти Петроградовы

***

Следующий раз наступает через неделю. Дракон, неожиданно расчувствовавшись, дает ему время оплакать Волкова, а сам наведывается на почту. Трясет удостоверением и убеждает барышень в пышных париках отсылать почту на имя Сергея Разумовского прямиком к Дракону, для проверки. К субботе душевный порыв проходит, накопленное за неделю раздражение не на ком сместить, и он собирается на второе свидание. Адрес Серёжи он помнит наизусть — тот был на письме от Олега. Обычный питерский доходный дом, его хозяйка — ворчливая старушка-вдова, поэтесса, по ее собственному мнению. Дракон отказывается от предложенного чая и духовного развития, и Ингеборга уходит к себе, пообещав, что Серёжа — «такой талантливый и вежливый мальчик, загляденье!» — скоро придет. Дракон выходит на лестницу и выкуривает три сигареты. Возвращается, выключает в комнате Серёжи свет и ждет его ночным зверем в засаде. Ждать приходится недолго. Тихие лисьи шаги замирают у входа. — Тут кто-то есть? Олег, это ты…? Дракон зажигает лампу. Из темноты выступает темный силуэт — черное пальто, белая блузка с рюшами у горла, рыжие волосы, подобранные под шляпу. — Почти он. Ты даже разницы не заметишь, лисонька. Соскучился? Сережа не отступает назад — его отбрасывает к стене невидимой силой, как в страшилках про одержимость. Он набирает воздух для крика, взмахивает руками. — Ну-ну, тише, не нервируй пожилую даму, у нее сердце слабое. Вадим встает, пока не идет к нему, прижавшемуся к стене. Оглядывается. Обстановка комнаты небогатая, но видно, что тут живет старорежимный. Красивые, ценные и старые книги, связанные стопками, стоят по углам — шкафа для них нет, а письменный стол занят ворохом бумаг, перьями и чернилами. — Хочешь, достану тебе печатную машинку? — спрашивает Дракон подчеркнуто доброжелательно. До рассвета далеко, можно и поиграть. — Настоящую, англицкую. У нас в организации как раз недавно закупили. — Я хочу, чтобы вы покинули мой дом, — Дракону приходится напрячь слух, чтобы расслышать его. — Не вмешивайте мою квартирную хозяйку, не приходите сюда больше никогда. — А куда можно приходить? — тут же цепляется за его фразу Вадим. — Видишь ли, лисонька, мне в прошлый раз так понравилось, что я пришел за добавкой. И приду снова — так что тебе стоит раздобыть какой-нибудь алкоголь покрепче, чтобы в следующий раз быть более гостеприимным. Чай я не пью — это барские замашки. По телу Серёжи проходит судорога: отчаяние и злость, слишком сильные, чтобы поместиться в таком хрупком юноше, рвутся наружу. Дракон с легкостью перехватывает его руки, занесенные для удара. — Нет! — Разумовский дышит рвано, с трудом удерживается от крика, бьется в его руках. — Нет! Не позволю! Вы мерзавец! Вы больше не тронете меня! — Мерзавец, да, — Дракон толкает его к стене, задирает руки повыше, прижав за запястья, и нависает сверху. Их разница в росте как раз это позволяет. — Но вот со вторым ты ошибся, Серёжа. Разумовский шумно сглатывает. Дракон, как зачарованный, смотрит на его горло, переводит взгляд на волосы. Шляпа слетела в процессе нападения, и они снова распущены по плечам. Красное Драконье золото. — И с чего ты вдруг решил, что это Олег тебя ждет? Я же тебе русским языком сказал, что он умер. — Я знаю, я… — Серёжа замолкает, поджимает губы. — Надеялся, да? Ну ничего, эту надежду я из тебя вытрахаю. Ну что, будешь меня слушаться, или тебе еще аргументы нужны? — Какие тут, к черту, могут быть аргументы? Ты гнусный насильник, вы все там такие, — всхлипывает Серёжа. — Все, в ком жило что-то благородное, погибли на войне, или уехали, ушли с Корниловым на юг, или в Сибирь с Колчаком. Я ненавидел их, ненавидел царя! Все они, славянофилы и монархисты, только и думали, как захватить побольше земель, как поработить побольше народов, как уничтожить побольше языков и культур, но вы — вы творите то же самое, только еще хуже! Он замолкает, очевидно, поняв, что наговорил. Вадим разжимает руки, гладит Разумовского по щеке, двумя пальцами приподнимает подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Красивая речь, — хвалит его Дракон. — Но не бойся, мне не нужны были поводы, чтобы заставить тебя подчиняться. Одно твое существование подписывает тебе смертный приговор, всем плевать, что ты при этом говорил или не говорил. — О чем ты? — ошалело спрашивает Серёжа. — Об аргументах, — мстительно напоминает Дракон. — Во-первых, лисонька, у меня есть наган. Во-вторых, мне по должности можно расстрелять на месте любого человека, который мне не понравится. Без суда и следствия.* Мне никто не помешает, а может и премию дадут. Держи это в голове, когда будешь снова строить из себя целочку. Взгляд Разумовского выцветает и из разгневанного становится мертвым, как у приговоренного — два осколочка синего льда. Кожа у него холодная, дыхание рваное, частое. — Вот так бы сразу, — улыбается Дракон и наклоняет голову для поцелуя. Прикусывает нижнюю губу. Рот у Серёжи мягкий, податливый. Он не отвечает Вадиму, жмется к стене. — Почему именно я? — спрашивает Разумовский. — Ты мог получить любого в этом городе, любую — с наганом и такими полномочиями вряд ли кто-то осмелился бы отказать. Почему нужно было предать дружбу с Олегом? Зачем осквернять его память? Дракон усмехается. Серёжа, зажатый между стеной и его телом, осторожно пытается отстраниться, но комиссар прижимает его обратно, обхватив шею рукой. — Ну, дружбы между нами с Поварешкиным никогда не было — точно, не так, как у вас двоих. Воевали вместе, я служил у него денщиком, если быть точным. Дело даже не в Олеге, он был неплохим пареньком. А вот когда ты приезжал в имение Волковых, еще подростком, я видел вас однажды. Целовались под яблоней у старой конюшни. Подумал тогда, что ты одновременно напоминаешь ангела и шлюху — до сих пор так считаю. Опустив руку, Дракон хватает Серёжу за ягодицу, мнет теплую плоть в ладони через брюки. — У вас тогда было всё, а у меня — ничего, но Революция всё перевернула с ног на голову. Теперь ваши благородные папеньки и маменьки мертвы, поместья разворованы, тебя не печатают нигде, платить за квартиру нечем — я вижу по твоим милым щечкам, что и питаешься ты скверно. Олег вот вообще мертв, зато я — я сейчас завидный кавалер. Я могу помочь тебе с работой, деньгами и издательством, могу сшить твоей старушке-домовладелице дело и тихо пристрелить, заставив переписать на тебя квартиру. Всё, что угодно могу, лисонька. Только попроси хорошенько. — Мне ничего от тебя не нужно, — говорит Серёжа, глядя ему прямо в глаза. — Я прошу лишь оставить меня в покое, прошу позволить мне оплакать Олега в одиночестве. Прошу, чтобы ты забыл дорогу в эту квартиру. — У тебя что, память как у золотой рыбки? — возмущается Дракон. — Я тебе столько аргументов привел, а ты все пытаешься ускользнуть. Не выйдет, малыш. Сережа делает резкий вдох, как будто снова бросится драться, но передумывает. — Экий ты нечуткий, твой мужчина после рабочей недели вернулся, уставший, голодный, а у тебя ни рома, ни даже дрянного виски нет. Ну ничего, — добавляет Дракон, снова хватая Серёжу и целуя, — ты меня и без рома пьянишь, лисонька. Разорвав поцелуй, Дракон меняет их местами и опирается спиной о стену. — Встань на коленки, порадуй меня. Лисята, которые хорошо себя ведут, получают угощение. Сладкий, вкусный леденец — достань его. У Разумовского лицо, будто его сейчас стошнит. Он опускается на пол перед Драконом. Волосы рыжей завесой падают на глаза. — Не притворяйся, словно ты не ласкал своим милым ротиком Поварешкина. Не говори, что не умеешь. Расстегнув ширинку Дракона, Сережа вынимает его член, от души плюет на головку, этим плевком выражая все свое отношение к комиссару, и берет в руку. Хитренький. — Оближи его, давай, — Дракон толкается бедрами вперед, касаясь головкой Серёжиных губ, проникает в мокрое, жаркое. — Как на воскресной ярмарке, знаешь? Такие леденцы раньше продавали — карамельных петушков, вот так же оближи. — Я карамельным петушкам головы откусывал, — цедит Серёжа, выпустив член изо рта. — Хочешь так же? Дракон смеется. — Лисичка у меня с характером. Люблю таких. Щелкнув Разумовского по носу, он снова подносит член ему к лицу, шлепает влажной головкой по щеке и губам. — Какая ты красивая, лисонька, девочка моя, — шепчет Дракон, пачкая смазкой подбородок притихшего Серёжи. — В следующий раз подарю тебе алую помаду и чулочки, заставлю надеть и буду драть, пока не охрипнешь. Протестующее мычание Разумовского заглушается членом. Дракон не двигает бедрами сам: вместо этого он обхватывает рыжую голову двумя руками и жестко насаживает на член, а войдя полностью, держит там, не давая вздохнуть. В перерывах Серёжа кашляет и тяжело дышит, но, надетый ртом на член, не сопротивляется. Только дрожит. На его глазах выступают слезы, лицо краснеет от напряжения и недостатка кислорода. — Поплачь, малыш, не стесняйся. Подумай об Олежике: он лежит где-то в поле и разлагается, а его денщик трахает тебя в рот. Он не спасет тебя — вообще никто тебя не спасет, — Дракон близок к оргазму. В ушах звенит, движения становятся рваными, грубыми, у Серёжи все лицо в слюне и слезах. — Поплачь, лисонька. Умница. Мне нравится, когда ты плачешь.