страсти Петроградовы

***

Петроград, осень 1922 г. Серёжу будят удары в дверь. Он знает несколько простых правил: первое — если Дракону не открыть сразу, будет больно. Полы по утрам холодные, в этом году отопление стоит целое состояние, еда — еще дороже. — Когда ты мылся в последний раз? — брезгливо спрашивает Дракон, проходя в комнату. Квартирная хозяйка Разумовского Ингеборга бросает взволнованный взгляд через щелку в двери — она хорошая, она искренне за него переживает и хвалит его стихи — их, кроме Олега, вообще мало кто хвалит. Олег уходит, когда приходит Дракон — это второе правило. Они не должны друг друга видеть. Олег — его секрет от Дракона, Дракон — его секрет от Олега. В остальное время Серёжа по большей части спит или занимается переводами с французского — это третье правило. — Я спросил, когда ты мылся? Иди хотя бы голову вымой, смотреть противно, — Дракон проходит к столу и наливает себе виски. — А я тебя здесь подожду. Серёжа послушно идет, набросив китайский халат — черный шелк с красными кисточками, Дракон подарил. В коридоре его нагоняет Олег, в мундире, при погонах. Смотрит с лаской, но очень грустно. Он не касается его и ничего не говорит, он просто есть. Серёжа моет голову, чувствуя его присутствие, чистит зубы — дважды, потому что не может вспомнить, когда делал это прошлый раз — и возвращается в комнату. Уходя, спиной чувствует разочарованный взгляд Олега, но обернувшись, никого уже не видит. В комнате Дракон приканчивает свой виски. Первый стакан делает его спокойным, второй — веселым, третий — страстным, а четвертый — подозрительным. Издержки профессии. — Ну вот, лисонька, так значительно лучше. Как ты, соскучилась? Я вот очень скучал. Отвечать у Серёжи сил нет, а потому он без слов ложится на диван и развязывает халат. — Я же не только трахнуть тебя хочу, — обижается Дракон. — И поговорить хочу, и пообщаться, ты же моя любимая девочка, одна у меня такая — все другие и в подметки не годятся. Рассказать про рабочую неделю? — Как будто мне есть дело, сколько человек ты отправил на смерть сегодня, — отмахивается Серёжа. — И сколько крови на твоих руках и руках твоих палачей. Пришел — трахай, а потом выметайся, мне перевод надо к вечеру закончить. — Если лисичка будет дерзить, лисичку будут ебать без смазки, — улыбка у Дракона выходит, как обычно, угрожающе-мерзкой. Сережа пожимает плечами. Нашел, чем удивить. Он знает несколько простых правил: четвертое — когда Дракон делает ему больнее обычного, можно думать об Олеге. Представлять, как после ухода чекиста Олег зайдет в комнату к Разумовскому и прижмет его к себе, как сердце его исполнится от этих объятий любовью и покоем. Пятое правило — если Дракон делает очень больно, можно представлять лето перед последним курсом военной академии, которое Серёжа с Олегом провели в имении Волковых. Вспоминать пчел на цветах, солнечных зайчиков, яблоню около старой конюшни, где они впервые поцеловались — по-настоящему поцеловались, как взрослые. То, как до этого трепетно и ласково Олег брал его за руку и целовал пальцы — то было другое, то детское. Тоже приятное, конечно, но детское. Руки обычно целуют женщинам, но Олег никогда не вкладывал в этот жест что-то унизительное или странное — только любовь. — Ну, ладно, — решает Дракон, — раз не хочешь слушать про мой день — не слушай. Перевернись на живот и расставь пошире ноги. Ебать тебя будем. Сережа делает это, но, по мнению Дракона, недостаточно быстро. Тяжелая ладонь с силой опускается на задницу. Шлепок почти не причиняет боли, но стыд — еще да. Почтенная госпожа Ингеборге живет за стеной, а стены тут картонные. И Олег слышит — не может не слышать, но Дракон почему-то до сих пор остается для него секретом. — Хорошие девочки получают нежный секс, — льется возбужденный шепот ему в ухо. — А плохие — наказание. Кто ты сегодня, лисонька? Мокрые после мытья волосы липнут к лицу. Сережа хочет убрать их, но ему больно шевелиться из-за веса Дракона, сидящего на нем сверху. — Ты сегодня плохая, правда? — Дракон поглаживает его затылок и спускается на шею. — Ты сегодня маленькая грязная шлюшка, я знаю, всегда все про тебя знаю. Ноги шире. Шелест одежды оповещает Серёжу о том, что сейчас ему придется нелегко. Правило шестое — если Дракон произнёс слово «шлюха», надежды, что он обойдется без синяков, уже нет. От первого толчка он не кричит, но когда Дракон набирает темп, не выдерживает: глухо стонет, скомкав прохладную ткань халата в ладонях. — Больно! — Что, правда? — издевательски уточняет Дракон. — Мне тоже нравится, как ты зажимаешься. Заводишь меня своими криками. Узенькая шлюшка, хорошая… Серёжа с трудом удерживается, чтобы не рассмеяться. Его почти четыре года имеют каждую субботу, иногда по нескольку раз, а Дракон до сих пор говорит ему такое. Он псих, настоящий маньяк в кожаном плаще и с наганом — все они такие. Но какая разница, если Серёжа тоже псих — так говорит Дракон, а госпожа Ингеборга говорит, что у них в квартире нет никакого Олега.

***

Морозы подступают неожиданно. Отопление в Петрограде дорожает до безумия, и вскоре Ингеборга заболевает. Они с Серёжей наскребают немного денег, и он собирается в аптеку, но не доходит до пункта назначения. У подъезда его взгляд натыкается на знакомую фигуру. Идет снег, и в темноте лица мужчины не видно, только очертания. — Давно тебя не видел, — спокойно говорит Сережа. — Доктор сказал, что ты галлюцинация, прописал таблетки, и ты исчез, но вот опять появился. Смешно. Олег стоит, сложив руки перед собой, но спокойствия в его теле нету — он с трудом удерживает себя на месте. — Не знаю, о каких докторах ты говоришь, Серёжа, — мягко замечает Волков, — я пришел проститься. Я уезжаю. Я не злюсь, что ты не отвечал на письма, просто хочу увидеть тебя напоследок, попросить фотографию на память, если у тебя есть. — Нет у меня фотографий, — резче, чем планировал, обрывает Разумовский, и картина в его изможденной голове начинает складываться. Олег-галлюцинация молча поддерживал его, а не бросался обвинениями. Олег-галлюцинация носил офицерские погоны и парадный мундир, а этот — протертую серую шинель без знаков отличия. Доктор сказал, что Олег-галлюцинация появился потому, что Сережа не оправился от смерти настоящего Олега и систематического насилия. (Доктор тогда сочувственно кивал словам взволнованной Ингеборге, но услышав, кто ходит к Разумовскому по субботам, поспешил ретироваться). — Какие письма? — Серёжа трясет головой, но порядка в мыслях не прибавляется. — Если ты Олег, то где твои погоны? Олег-не-галлюцинация делает шаг вперед, а порыв ветра со снегом подталкивает Серёжу в спину, заставляя сделать еще шаг. — Сережа, я не хочу тебя пугать или преследовать. Ты не отвечал на письма, начиная с семнадцатого года, я понял намек. Я не знаю, как изменилась твоя жизнь после войны и переворота, но моя — очень изменилась. Я был в Севастополе, потом в Омске. И там, и там мы потерпели поражение. Я хочу уехать, пока еще есть корабли, пока границы не закрылись окончательно. Погоны… погоны я сорвал, чтобы выжить и выбраться из окружения, и это пятно мне уже не смыть. — Ты… ты настоящий? — голос подводит Сережу. Вопрос получается таким тихим, что он сам себя не слышит. Вокруг бушует метель. Сердце Сережи стучит почти в горле, он не помнит, когда ел в последний раз, помнит только, что тогда его стошнило, и больше он не хотел переводить продукты — Ингеборге требовались силы. Олег наклоняется ближе, чтобы расслышать его слова. — А какой я еще могу быть? Ты удивлен, что я приехал? Злишься, что не перешел на вашу сторону, к красным? — Какую, к чертям, сторону? — восклицает Серёжа. Он не понимает ровным счетом ничего, но подозрение, что он за большевиков, звучит слишком дико. — Ты думаешь, я могу…? Эту кровавую мясорубку…! Думаешь, я здесь, потому что у меня есть выбор? — Ничего я не думаю, Сереж, — выдыхает Олег, и от его бережного «Серёж» у Разумовского колени превращаются в воду. Очередной порыв ветра толкает его вперед, заставляет схватиться за локоть Олега, чтобы не упасть. — Я просто помню, что ты еще в академии всегда мечтал о переменах, демократии… — Да, о парламенте! Или Учредительном собрании! О выборных королях, как в Польше! О конституционной монархии, в крайнем случае! Не об этих реках крови! Какая, нахрен, демократия, причем тут мои мечты, если я четыре года считал тебя мертвым?! Пальцы Олега сжимаются на его ладони, сильно — Сережа почувствовал бы боль, но ему слишком холодно. — Как — мертвым? А письма? — Мне не пришло ни одно позже 18 года. Мне сказали, что ты мертв, а остальные письма перехватывали — я знаю, кто. Чекисты, — договаривает Серёжа, не желая вдаваться в подробности. — Это же письма белого офицера, что ты ожидал? Олег без слов привлекает его к себе в объятия, и то горькое, выстраданное, что Сережа собирался ему выплюнуть, растворяется и стекает по щекам. — Ты вернулся. Вернулся, и теперь…? Он боится договорить предложение. Сегодня четверг, в субботу придет Дракон. — Я думал, что в твоей жизни больше нет для меня места. Я собирался уехать в Мексику, — Олег отстраняется, с осторожностью подбирает слова. — Возможно, ты уже нашел свою любовь здесь, в Петрограде, и я не буду препятствовать, если это так, но… — Возьми меня с собой, — выпаливает Сережа. — Вот сейчас же. Я только… занесу лекарство своей домовладелице, и сразу…! — Ты уверен? — с надеждой спрашивает Олег. — Я еду вникуда, всё, что я знаю о Мексике — там кактусов много и очень жарко. — Пожалуйста, Олег! — срывается Разумовский. — Я умру здесь, я не протяну и года, я знаю это. Возьми меня с собой, хоть в Мексику, хоть куда еще. Может, ты меня больше не любишь, но ведь еще хочешь, правда? Я на все согласен, только забери меня отсюда! — Люблю, — отзывается Олег. На его шапке уже горка снега, на плечах тоже — как потерянные погоны. — Люблю безумно, душа моя, милый Серёженька, откуда же я знал… Он наклоняется к лицу Разумовского, целует в губы, но Сережа по привычке деревенеет. Правило седьмое — Дракон любит покорных и податливых лисичек, а непослушных он наказывает. Олег отстраняется. — Что такое, любовь моя? — Долгая история, — Разумовский поджимает губы. — Я просто… Ему хочется провалиться под землю. Это же Олег. Его Олег, не Дракон. Это первый поцелуй под яблоней у старой конюшни, это целая жизнь, проведенная в любви, а потом пять лет (еще одна жизнь), проведенная без него. Олег берет его руку, стягивает вязаную варежку, разворачивает узкую заледеневшую ладошку Разумовского и подносит ее к губам. — Так — лучше? — Волков целует его в середину ладони, потом в костяшки, и Серёже кажется, что он сейчас умрет. — Лучше, — задушено отвечает Разумовский. На его раскрытую ладонь крупными хлопьями падает снег, под фонарем он кажется золотым. — Гораздо лучше.

***

Вместо титров: Дракон — расстрелян весной 1923 года по подозрению в шпионаже на Японию. Серёжа и Олег — выбрались из Петрограда, уплыли на пароходе в Сингапур, а оттуда в Южную Америку и Мексику. Ингеборга — выздоровела. СССР — развалился.