Как блёстки и золото

Они занимались страшным. Грязным, мерзким и непростительным — сказал бы кто-то. Но во всей этой грязи, во всей этой крови, липнущей к телу и одежде, пропитавшей давно их кожу, в этих руках, куда уже навсегда вьелось оружейное масло и масло машинное — тут уже Дину — в этих «в бегах, в пене, в мыле, в крови, в азарте», взрывах и пожертвованиях, Аде и Рае, проклятьях и благословлениях, смехе и плаче, и крике, и шёпоте, и бессильной ненависти и злости, и любовью такой, что вместе с губами дрожит всё остальное… В этом всём было только одно, единственно чистое — это любовь Дина к Сэму. И Сэма к Дину. Первая — неумелая, подкалывающая и ехидная, как кленовый сироп от блинчиков на губах, яркая, стремительная и блестящая, как Импала, сверкающая, как любой город с высокой крыши, обжигающая, как пытки в Аду, дерзкая, злая, как нож на Аластаре, всепрощающая, как пропуск в Рай несмотря ни на что, светлая и чистая. И вторая — заботливая и бескорыстная, идущая, как и первая, по умолчанию, немного тёмная, немного помешанная и бездонная, как бездушие, разрывающая в клочья, как решение расстаться навеки, зашивающая нитками и дезинфекцирующая липким виски вместо спирта, как стремительный конец этой вечности, бесконечная и пожирающая, как Уроборос свой хвост, символическая и с двойным дном, как новое дело или детектив, и всегда ослепляющая белым. И они, на удивление, сплетаются, как Инь и Янь, ночь и день, кофе и чай, горечь и сладость, две строчки из песни, связанные друг с другом, музыкой, живущей в голове, солнечным светом в венах, дорожной пылью и колёсами, слезами и кровью, бесшабашностью и рассудительностью, притворством и честностью. Болью без угрозы, в бывшей ранее пустой бутылке из-под вина, чёрными перьями, сжиганием мостов и ядовитыми змеями — что и как угодно, но эту песню они допоют до конца. Единственно верным исполнением, оригиналом, который тщетно пытались скопировать, шумом молотов и огнём в душе, как блёстки и золото, сорванными хриплыми голосами и последними словами, выкрикнутыми в настроенный микрофон на грани надрыва — эту жизнь, эту песню их жизни, непременно рок-н-ролльную, они выжмут до конца, до последней капли, упавшей на одни губы — и размазавшейся по другим в результате поцелуя. Они всё делили на двоих, и полосу дороги, и последнюю конфету, и последнее оставшееся пиво — позже. И последние минуты стремительно утекающей жизни — они лишь, как всегда синхронно, поворачивают головы друг к другу. И смотрят, смотрят, смотрят. Они замирают, и на этот раз насовсем, переплёвшись взглядами — а душами уже давно, с самого начала. А смерть — это начало, и, вместе с этим, конец. Быть может, сейчас они ходят по Земле, два невидимых духа так и вплёвшиеся и вросшие друга друга, держащиеся за руки и вечно молчащие, вечно молодые с глазами стариков, улыбающимися бескровными губами и смеющиеся про себя над детишками, посчитавшими кладбище отличным местом для тусовки? Может быть, именно Сэм кладёт Дину руку на плечо и говорит «Не будем их трогать», потому что всё, что он попросит, Дин ему готов дать? И они растворяются, как полубезумные близнецы — лимонный и вишнёвый — потерянные души, и просто идут дальше, неприкаянные и вечно свободные? «Лишь сам закрывая дверь — откроешь новую тогда»?