Ничего святого

Пологую крышу собора можно использовать в качестве шезлонга и весело раскачивать в воздухе босой ногой, свисающей с края. Очередная шалость Гона удалась, так что теперь можно с чувством выполненного долга слушать заунывный псалом Куроро и любоваться мерцанием звёзд. Всё это святое место — не святое вовсе. Епископ называет себя Люцифером, а один из служителей — нечисть в людском обличии. Да и мог бы Гон, настоящий чертёнок, так спокойно находиться рядом с реальным собором? Он бывал однажды близко к такому, и его ещё неделю пробивала дрожь от одних воспоминаний о той жгучей боли. В непосредственной близости к настоящему храму кожа будто плавилась, но здесь… Хисока может даже спокойно находиться внутри, что уж тут говорить. На крыше здания, что содержат эти сектанты, довольно уютно, Гон чувствует себя словно ящерка, устроившаяся на прогретом солнцем камне. Прихожане готовы пожертвовать этой церквушке всё и даже больше, готовы поверить в то, что от одной лишь ночи, проведённой с Хисокой, они станут ближе к Богу. Они готовы вторить каждому слову, что отражается эхом от холодных стен. Витражи на окнах тоже не представляют из себя ничего святого — обычные цветные стекляшки, которых едва ли касался хоть один хороший человек. Но лишь благодаря этому Гон может находиться к ним так близко, скользить своим телом, привлекая внимание скучающего на службе Хисоки. Забавы ради. Подразнить его собственным силуэтом, запечатлеть на стыке красного и зелёного стекла поцелуй и скрыться в ночи, оставляя его разбираться с возникшей проблемой самостоятельно. Наверняка тяжело спокойно терпеть стояк, благо под одеяниями его никто не увидит. Гон знает, чем закончится этот вечер (хотя уже настолько поздно, что больше походит на ночь). Когда уходит большинство прихожан, а Куроро и его приближённые отправляются разбираться с пожертвованиями и отдыхать, в небольшой исповедальне начинается самое интересное. Кто-нибудь из особо грешных фанатиков обыкновенно уединяется с сущим злом. Гон любит момент, когда двери собора распахиваются и выплёвывают лишних людей, чужих здесь пока не начнётся следующая служба, потому что именно тогда можно перебраться поближе к окнам и насладиться очередным шоу. Гон утопает в обольстительных речах Хисоки, в его глубоком мягком голосе и глухих шлепках тел, под которые так приятно ласкать себя. Представлять, будто фальшивые молитвы он зачитывает не для этих людишек, а для слушателя за окнами. Однако подняться с привычного места по окончании службы сегодня не удаётся. Существо, за голосом которого Гон обычно следует, приходит к нему само. Хисока невесомо опускается рядом с Гоном, подходит ближе, сбрасывая с себя рясу. — Понравилось? — сразу спрашивает он, и слова его пропитаны напряжением, стреляют в самое сердце ядовитыми стрелами. — Служба как служба, ничего необычного, скучная как и всегда, — Гон закатывает глаза, стараясь не подать виду, что знает, к чему на самом деле этот вопрос относится. — При чём здесь служба? — острое колено давит в живот, и из Гона выбивает весь воздух, когда Хисока обхватывает сильными пальцами его подбородок. — Вертеться там передо мной, как маленькая шлюха, тебе ведь понравилось, да? Хисоке гораздо больше идёт его настоящий облик, чем нелепый костюм монашки (священника, как он сам просит его называть). На нём минимум одежды, из-за спины выглядывает длинный скользкий хвост, а на голове среди ярких волос вырастают настоящие рога. Совсем не такие как у Гона, но однажды и он станет старше и будет достоин такой же чести и ещё крыльев, что смогут поднять его высоко в небо, а не будут просто болтаться за спиной, как украшение. — Понравилось, — наконец выдавливает он через силу, пока Хисока давит на него всем телом, и Гон остаётся в шаге от того, чтобы его проткнули коленом насквозь. — Я всё оставшееся время думал о том, как поставлю отметины на каждом сантиметре твоего красивого тела и буду трахать до потери пульса. — Чего ты ждёшь? — весело начинает Гон, игнорируя боль в рёбрах. — Отметины правда быстро сойдут, я всё-таки не какой-то там человек, но трахнуть меня ты вполне можешь. Совсем необязательно Хисоке знать, что для Гона всё это впервые. Он хочет выглядеть круче в глазах кого-то столь важного, хотя сам пока только целоваться и умеет. Гон — пакостник, но не обольститель. Если Хисока в этом деле профи и всегда идёт до самого конца, то Гон обычно доводит бедолаг до болезненного возбуждения и даёт отворот-поворот. Весело вмиг исчезнуть из поля зрения и наблюдать, как люди тонут в своём желании, как у них всё валится из рук. Они такие лёгкие мишени… — Тебе стоит бояться своих желаний, малыш, я сдерживаться не собираюсь. Хисока отпускает Гона, легко бросает его подальше от края крыши и рывком широко разводит его ноги, устраиваясь между ними. Поглаживает его стоящий уже член, контур которого виден через тёмные шорты. — О, нет! — театрально вскрикивает Гон, — Меня вот-вот изнасилует крылатое сексуальное нечто, не спасайте меня! — он поднимается на локтях и выгибается так сильно, что может видеть башни их собора, что находились до этого за спиной. Острыми когтями Хисока проводит по выставленной напоказ груди. Майка рвётся, темнеет из-за выступившей крови, но, когда он заводит руку под ткань, следов уже не остаётся. Гон не обычный чертёнок, который бегает по округе и устраивает беспорядки, он — вполне сильный, он может восстанавливаться за считанные секунды, ему невозможно нанести урон. Да, он чувствует боль, совсем слабую, которая лишь добавляет новый привкус к уже известным ощущениям. Хисока пытался разорвать его грудь — это сделало знакомое чувство возбуждения в разы пикантнее. Спина ощутимо ударяется о крышу, когда ему с силой давят на рёбра. Люди обычно кричат, когда им больно, просят прекратить, если их страдания подконтрольны другому человеку. Гон испытывал настоящую боль лишь раз — вблизи реального собора, а то, что делает с ним Хисока, скорее интересно. Заставляет задержать дыхание в предвкушении. Но Хисока медлит, поглаживает его в местах затянувшихся ран. Гон начинает терять терпение и стучит пяткой по обтянутому сетчатыми чулками бедру. — Ты не выглядишь слабым, — заключает наконец Хисока, и похвала бьёт точно по уязвимым местам Гона. Он хочет, чтобы его считали сильным, и если кто-то настолько могущественный признаёт его, значит все тренировки не прошли даром. — Хотя глупо с твоей стороны было дразнить кого-то, кто гораздо сильнее. Это может плохо кончиться для тебя. Даже если он чуть-чуть старше, это не даёт ему право глумиться. Гон кладёт свою ладонь на ладонь Хисоки, что покоится на шортах, давит немного, гладит себя чужой рукой, чтобы показать — никакая это не ошибка, он вовсе не боится его. Если разница в силе есть, и для него это будет слишком, Гон сможет за себя постоять. Он хватает Хисоку за запястье, ведёт его выше и запускает руку — пытается, хоть и получается провернуть план только с самыми кончиками пальцев — себе в шорты. Никакой реакции на это действие поначалу нет, и Гон уже собирается всерьёз возмутиться, но прохладная рука игриво гладит его член и заставляет забыть, что он хотел сказать. Хисока без лишних колебаний стягивает мешающие шорты вместе с бельём и оставляет на самом краю. Гон не прекращает ёрзать, за что получает несильный шлепок по ляжке: — Одно неверное движение, и твои трусики полетят вниз. Или ты хочешь, чтобы их кто-нибудь подобрал? Хочешь, чтобы тебе пришлось возвращаться домой нагишом? Эти мысли действительно заводят в какой-то степени. Быть настолько открытым и пошлым, чтобы разгуливать по улицам в таком непристойном виде… И пока Гон думал об этой возможности, его царапнул изнутри острый коготь Хисоки. Лицо скривилось — это немного больно, немного неприятно, немного… странно. Рана затягивается быстро, Хисока двигает рукой ещё раз, потом ждёт секунду, которая требуется Гону на восстановление, и повторяет. Снова и снова, пока немного крови не вытекает из него после очередного неосторожного движения. Не так больно, как это наверняка должно ощущаться, но выматывает как тренировка длительностью в несколько часов. Нет никакой уверенности в том, что следующую царапину он сможет регенерировать с таким же успехом. Может Хисока просто издевается над ним и продолжать не планирует. Вдруг маленькое выступление Гона его раздразнило совсем не в том смысле, вдруг оно его… разозлило? И поэтому теперь он решил устроить сеанс пыток, способных измотать даже такого сильного чертёнка. Внутри жжёт, ощущения от когтей Хисоки не уходят вслед за заживлением ран, сливаются воедино, заполняют разум Гона белым шумом. Тянет, болит, режет. Пальцев там уже больше — кажется, целых три — но он не помнит, как они добавлялись. Ощущение времени совсем размылось, и выводы делать приходится по количеству усилий, которые требуется прилагать для заживления новых ран. Стоит ли надеяться на продолжение, которого хотел Гон? — Аргх, Хисока! — особенно глубокое, резкое движение заставляет его вскрикнуть и стукнуть кулаками по крыше. — Хватит медлить, разве нельзя просто… — Конечно нельзя, малыш, — лицо Хисоки перетянуто улыбкой. Нет, оставлять изначальные планы он не планирует и злорадно смотрит на уязвленного Гона. — Почему ты удивлён? — голос сочится превосходством, — если ты будешь таким узеньким, у меня даже вставить тебе не получится. Задаёшь такие глупые вопросы, готов поспорить, что у тебя никого до меня не было. Неужели это так очевидно? — К тому же, твоя кровь пахнет восхитительно, знаешь… Или это слишком для тебя — то, как много приходится затягивать раны? Маленькая слабенькая нечисть совсем не может со мной справиться, как трагично. От возмущения Гон внезапно вспыхивает. Да как у Хисоки вообще повернулся язык?! Сказать Гону о том, что он слаб! И самое обидное — надо признать, в этом он прав. Вообще-то сил уже практически не осталось, несмотря на жалкие попытки собрать их в кучу, чтобы не истекать кровью больше необходимого. Хисока становится медленнее, убирает когти, почти мягко поглаживает и то и дело раздвигает в стороны пальцы. Гон чувствует себя абсолютно истощенным. Сил хватает только на то, чтобы хватать ртом воздух. Даже когда очередное движение Хисоки задевает самые чувствительные точки, получается только рвано выдохнуть. Не так Гону представлялся секс с Хисокой, когда он подслушивал за тем, как тот обходится по ночам с очередным счастливчиком. И близко нет той страсти, которая ощущалась тогда кожей даже через стены. Представлялись сильные руки, ласкающие тело, и глубокие беспощадные толчки, а не тренировка выносливости. — Если ты отключишься, я не остановлюсь, — предупреждает Хисока. — Всё равно ты ничем не отличаешься от трупа. Скучный и слабый. Кажется, я ошибся на твой счёт. И пока тело его ещё слушается, Гон вцепляется в волосы Хисоки и тянет на себя. Непослушный язык отказывается целовать его — сил хватает только открыть рот и глупо двигать губами подобно несмышленному котёнку. Хисока, судя по всему, не собирается поддерживать жалкие попытки проявить инициативу. Краем глаза Гон замечает невпечатлённый взгляд. В груди разгорается отчаянное чувство. Нельзя оставлять это так, чтобы его считали неумехой и слабаком. Это злоба, первобытная ярость, что заставляет идти на крайние меры. Неоправданный порыв — Гон хватает открытые плечи и цепляется за них со всей силы, раздирая плоть в кровь — после этого он наверняка отключится. Не секрет, что для того, чтобы свободно жить и пользоваться способностями, которые были им даны, нужно вовремя восстанавливать запасы сил. Самый эффективный и благородный способ — питаться энергией людей, но если возможности такой нет, приходится долго-долго спать. Последний раз он неплохо подпитался, подшучивая над кучкой приезжих к родственникам городских, но даже так этот запас энергии полностью ушёл на борьбу с последствиями когтей Хисоки. Гон уверен, что в сознании долго ему не продержаться, и свой восхитительный первый раз он, видимо, успешно пропустит. С висков течёт крупными каплями пот, держать глаза открытыми становится до боли сложно. Хисока хватает его за подбородок, пальцы немного скользят по влажной коже, и отяжелевшая голова отрывается от поверхности крыши ведомая одним уверенным рывком вверх. — Красивое шоу, малыш, — воркует он в нескольких сантиметрах от лица Гона. — Развлекли меня ещё немного, не надо пока в спячку. В этот раз Хисока целует его сам. Жадно, с тем же напором, с той же страстью, с какими он пришёл сюда. И кажется, что попытки ответить будут последним, что Гон запомнит, прежде чем потерять связь с реальностью на ближайшую неделю, если бы не одно но. Под закрытыми давно веками всё заливает цветом, мешанина из ярких вспышек заставляет голову пойти кругом. Это невыносимо много. Это страшно. Хисока делает с ним что-то нехорошее — Гон губами чувствует его широкую улыбку. Но если забыть на мгновение о дурных мыслях, в голову заберутся некоторые вопросы. Весьма правильные вопросы. Гон должен был давно свалиться без сознания, но вместо этого он чувствует ни с чем не сравнимый прилив сил и бодрость, которой могут позавидовать гиперактивные детишки, готовые с утра до ночи играть в салки. Сильное тело так хорошо его прижимает к старым доскам деревянной крыши, так соблазнительно давит широкая рука с двух сторон на челюсть символом абсолютной непоколебимой власти, что хочется ещё и ещё. И как только появляется смелость на этот поцелуй ответить, Хисока отстраняется. — Ну всё, не жадничай, я и так сегодня отвратительно добр с тобой, так что не злоупотребляй моей щедростью. Тело больше не ощущается балластом, усталости и истощения как ни бывало. Снова появляется запал и приходит жгучее желание. Гон слегка подпрыгивает на месте, из-за чего в следующую секунду проезжается вниз по скату крыши и упирается в расставленные бёдра. Его ноги раскинуты по обе стороны от Хисоки так, что было бы очень удобно обнять ими его талию, прижать к себе ближе, подразнить ступнями самое основание хвоста Хисоки… Но вместо этого Гон снова делает шаг к большему. Разводит собственные бёдра сильнее, тянется пальцами между ног. Дразнящим движением поглаживает себя по нежной коже, выводит круги у основания члена, приподнимает мошонку и слегка надавливает на вход нежными аккуратными, как будто массирующими движениями. Излишне медленно. Внутри влажно и продолжает хлюпать из-за крови. Странно, что она не сворачивается, не высыхает и не скатывается в противные комочки — наверняка Хисока каким-то образом поспособствовал этому. Мышцы хорошо растянуты, так что Гон может свободно принять в себя целых три пальца. Скользит ими неторопливо, неудобно извернувшись, надеется, что для Хисоки его намёк будет вполне ясным, и он снова прикоснётся к нему и вставит наконец. Бездеятельность почти оскорбительна, и хотя они всё ещё непозволительно близко друг к другу, всё, что делает Хисока — недобро скалится, как голодный хищник. Он не мог не увидеть того, что Гон делает рукой или пропустить его полустоны, когда их лица разделяет всего несколько сантиметров, но продолжал делать вид, что ничего из этого он не заметил. Только нетерпеливые ёрзания не остаются обделены вниманием. — Если я прекращу тебя придерживать, ты такими темпами полетишь здороваться с плющом внизу. — Если ты… мне не вставишь, я тебя самого, мфх, скину отсюда. — Какие мы дерзкие, — ухмыляется Хисока и прижимается пахом к истекающему смазкой члену так тесно, что сам не может сдержать рваного выдоха. Этот жест Гон воспринимает как удачно подвернувшийся шанс приблизить наконец долгожданную кульминацию. Ладонь с окровавленными пальцами он ведёт между их телами и сжимает спрятанный за плотной тканью член. Одежда Хисоки слабо отличается от нижнего белья — даже оно выглядит менее откровенно. Ни один уважающий себя человек нечто подобное ни за что не наденет. Задница едва прикрыта. Сочная, с явно выделенными мышцами. А широкий торс обтянут так плотно, что видно каждый изгиб тела, хоть сама ткань ни капли не просвечивает. Верно, Хисока — не человек, так же, как и Гон. Они по сути своей схожи, оба тесно повязаны с тьмой, что не видна простым смертным. Они — часть силы, что стоит выше людей, и должны быть по ту сторону мира. От таких, как они, люди защищаются крестами и воздвигают храмы, чтобы чувствовать себя в безопасности, и даже не подозревают, что малейшая оплошность — и нечисть будет только рада поселиться поближе. Разнежится там, где её и в помине быть не должно, и сведёт с ума своим соседством бедолаг, которым не повезло с местом жительства. Хисока загорается заново как по щелчку, когда Гон подаётся немного вверх и скулит ему прямо на ухо, не прекращая двигать рукой между плотно прижатыми друг к другу телами — тот отстраняется и резкими движениями снимает с себя всё лишнее. Никакого напускного целомудрия, которым обманывается добрая половина проживающих неподалёку. В его глазах плещется огонь, что так напоминает о доме, о том месте, откуда они оба пришли и куда больше не вернутся. Это не тепло растопленной печи, которому люди приписывают нежные воспоминания о близких, но опасные языки пламени, обжигающие, словно именно они приучили терпеть боль, практически не замечать её и наслаждаться, если вдруг выдастся возможность хоть что-то почувствовать. Гон дрожит от предвкушения и снова неловко подпрыгивает в нетерпении, оглядывая открытые теперь участки кожи Хисоки. Он будто сложен умелыми руками Бога, хоть между ними — непроглядная пропасть. И всё же Гону нравится это роскошное тело, нравится разглядывать его плавные изгибы и правильные черты бледного лица. Хисока действительно красивый, и этим знанием не хочется ни с кем делиться. На самом деле Гон понимает, что, скорее всего, этот вид знаком десяткам людей, но многие ли были удостоены чести познать всю полноту его страсти? Едва ли. Только он может выдержать напор Хисоки и рассмотреть спектр его чувств. Только он может видеть такого Хисоку. Несдерживающегося, абсолютно свободного и в полной мере сексуального. Крупная головка его члена блестит от предэякулята, Хисока демонстративно облизывает собственную ладонь, с подбородка капает слюна, когда он отнимает руку от лица и принимается смазывать себя. Беспорядочно кружит над пульсирующим просящим входом. Всё такое неправильное — без защиты, в крови, но от этого сладко тянет в груди. Чувствовать, как тело пытается адаптироваться, подстроиться, чтобы принять в себя широкий в обхвате член, непривычно и почти неприятно. Хисока делает всё быстрее, чем с людьми (судя по звукам, которые Гону удавалось уловить, конечно же). Обод растягивается, и появляется жжение в месте, где Хисока заполняет его полностью. К тому же, внутри всё ещё зудит после заживления ран. Тело Гона стремится вобрать в себя всё, хоть головой он и понимает, что сделать этого прямо сейчас не сможет. Хисоку мало волнуют такие мелочи — он едва ли даёт время привыкнуть к себе, вставляет плавно, но без остановок, делая, видимо, скидку на то, что с возможными разрывами Гон разберётся сам. И в этом он прав. Особенно, если учесть, что хуже, чем во время его дьявольски жесткой растяжки, точно не будет. — П-подожди, это больно, Ай, Хис… нгх, стой, — всё же пытается вразумить его Гон. — Ни за что, — он делает короткое движение назад, всего на пару сантиметров, впивается с силой в разведённые бёдра и тянет на себя, — мы и так потеряли много времени. Я уже хочу услышать, как сладко ты будешь кричать от моего члена. И Гон действительно стонет. Протяжно, но тихо, когда Хисока лобком прижимается к его яйцам и замирает. Придерживает его, аккуратно подтягивается повыше, и из-за этого движения Гон снова всхлипывает. Его с головой накрывают новые ощущения. Это ли то, чего он хотел? Чтобы вдохнуть было тяжело, а зад распирало от нечеловеческих размеров? Будет чудо, если напряжение уйдёт, оставив после себя лишь лёгкость скольжения. Сдвинуть это дело с мёртвой точки кажется чем-то нереальным. Но когда Хисока вцепляется в конёк крыши одной рукой, и над головой раздаётся треск прогнивших досок, всё, что остаётся сделать — закричать «Аллилуйя!» и поблагодарить Всевышнего, ведь первые движения всё же удаются. Скат крыши недостаточно крутой, чтобы действительно с неё падать, но когда после нескольких более плавных толчков Хисока наконец берёт свой жесткий темп, Гон понимает, зачем им было держаться. Он едва может ухватиться за широкие плечи, а ему нужна опора, чтобы его идиотские подмахивания имели хоть какой-то ритм и позволяли входить под нужным углом. И Хисоке нужна опора, помощь в удержании ровного темпа. Каждый толчок ощущается настолько глубоким, что Гону кажется, будто член достаёт ему до горла. Резкие движения приносят дискомфорт поначалу — приходится снова залечивать мелкие разрывы, но немногим позже, когда Хисока уже скользит в нём до безобразия свободно, остаётся одно только желание. Почувствовать больше, глубже, жарче. Ощущения оказались слишком новыми и сильными, как и порывы ветра у горного плато за речкой. Желание прижаться ближе заставляет его выгибаться дугой. Гон втягивает носом воздух и закусывает губу, чтобы не кричать, старается не думать о хриплом голосе Хисоки, что нашёптывает грязные словечки, словно молитву. «В тебе так узко. Хороший мальчик. Так хочешь. Ну же, громче. Мой драгоценный, мой сильный. Дай мне тебя услышать». Очередное движение ощущается до одури приятным, и Гон наконец кричит: — Боже, здесь! Мфах! — Не порочь имя Господа, ибо нет в тебе ничего святого. Гон чувствует, как теплеют щёки от такого Хисоки, снова вошедшего в противоестественный его природе образ. На губе, случайно вспоротой клыком, собирается бусинкой кровь и тут же растекается по коже. Гон пытается собрать её языком — солоноватую и вкусную — и натыкается на трещину на губе. Ему сейчас так хорошо, что даже думать о таких мелочах, как исцеление, не получается, да и не хочется. Хисока наклоняется и целует его, не теряя темп. Посасывает треснувшую губу и урчит от вкуса крови. Отстраняется и принимается вылизывать открытую шею и кусать, словно собирается съесть кусочек. Одну ногу он закидывает себе на плечо, впивается в бедро сильнее и всё сжимает, мнёт и царапает. Гону кажется, что долго он не продержится — так толчки ощущаются ещё более глубокими. Он даже не прикоснулся к себе, руки заняты хаотичным изучением столь желанного тела. — Но как же, нгх, во мне, хах. Во мне же, ах, священник. Разве это не… мгха! Разве это… Густая сперма капает на живот Гона, и тут же размазывается Хисокой между их телами. Темп он и не думает сдавать, даже когда чересчур чувствительный Гон начинает особенно громко заявлять о своём болезненном удовольствии на всю округу. — Знаешь, хоть сейчас и ночь, но ты такой громкий, что кто-нибудь обязательно услышит. А может даже увидит. Ты хочешь, чтобы кто-то смотрел, как я начиняю тебя своим членом на крыше этой церквушки? — язвительно замечает Хисока, продолжая вбиваться в пульсирующее нутро. Хвост Гона мечется в воздухе, бьёт Хисоку по спине, обвивается вокруг бедра и пытается остановить движения. Но тот в разы сильнее — его руки сжимаются, доски крыши, в которые он вцепился, снова издают жалобный треск, а на ляжке остаются синяки и кровоподтёки от когтей, пусть надолго они там и не задержатся. Останавливаться Хисока явно не планирует, поэтому хвост Гона отцепляет от себя с помощью собственного — гораздо более сильного и длинного хвоста. С лёгкостью переплетает их и прижимает к поверхности крыши. Гон оказывается зажатым между Хисокой и старыми досками, почти полностью беспомощный и громкий, как звон колокола другой церквушки неподалёку, пока толчки становятся более агрессивными, глубокими и сильными. Голос срывается на хрип, выходит из лёгких рваными выдохами и обрывками просьб замедлиться вперемешку с болезненными стонами. Хисока утыкается лбом ему в грудь и давит так сильно, что перекрывает воздух. После особо резкого толчка он наконец замирает, войдя до упора, и Гон распахивает широко глаза. Сердце колотится о рёбра, дыхание становится поверхностным и сбитым. Гон нервно сглатывает и пытается привести мысли в порядок, когда чувствует, как Хисока кончает в него. Чувствует, как полно и горячо его теперь заполняет. Сладко тянет внутри, раздувает, и это становится до одури приятно — теперь, когда никто в нем не двигается так бешено после яркого оргазма. Хисока невнятно мычит от наслаждения, ещё разок толкается, вбивая сперму глубже. — Это было божественно… Я давно так сильно не, уф, не кончал. Тяжёлое дыхание Хисоки понемногу успокаивается, делается тише, и он вынимает член с хлюпающим звуком. Им не нужны нежности после секса, Гон полностью согласен на такой финал. Его руки раскинуты, веки тяжелеют, но сонливости нет, просто хочется расслабиться. Хисока валится на спину рядом и лениво вычищает опилки из-под когтей. — Хисока, — зовёт Гон, одним глазом поглядывая на его руки, — а ты ещё придёшь? Мне тоже очень понравилось с тобой… — Ох, я не собираюсь терять такое сокровище. Только не жди от меня ничего кроме секса. Для утех у нас есть целая вечность, но ничего кроме этого мне не нужно. Гон открывает глаза и переводит взгляд на укрытое густым туманом поле. Холод ночи обдувает разгоряченное тело, заставляет обратить внимание на тёплую вытекающую из него сперму. По бедру и на крышу, она навсегда останется в этих досках памятью о произошедшем. — Мне тоже. Я думаю, ты сексуальный. — Тогда проблем не будет. Хисока лишь проводит самым кончиком хвоста по ноге Гона. Поворачивает голову и широко улыбается, почти по-дружески. В голове снова мелькает мысль о том, что они похожи и совсем наивная надежда — если они похожи, значит однажды и Гон будет таким же высоким и соблазнительным. В ночи два далёких от Бога создания лежали обнажёнными под широким небом и наблюдали за мерцанием далёких звёзд. Сегодня им не нужно домой, можно перевести дух в череде бесконечных долгих дней. Рассветные лучи прикажут им скрыться с места преступления, прежде, чем кто-нибудь сможет увидеть их нечеловеческую сторону.