Проклятие реалий

Удар за ударом постоянно сменялись какими-то невразумительными и просто несвязанными словами, настолько все было разбито для него. Еще один удар по прозрачной стенке, что отгородила Торреса от конфетного мира, где сейчас был... Он, но абсолютно точно не тот, которого знали. Настоящий Цезарь тут. В темноте. В пустоте. В том месте, где он заключил гребанный договор с тем странным светом, получил все под свой контроль, а потом...Сошел с ума. Сошел ли он с ума и впрямь или это полет больной фантазии — узнать не суждено. В последний раз он говорил с человеком... Точнее, Строутрудера в счет не берем. Он не подвластен этому миру и может быть, где хочет. Даже тут. В черной пустоте. Но с ним он не говорил, хотя пытался. Говорил, что сделать, но тот либо игнорировал, либо не понимал его вовсе. Цезарь сошел с ума. Тут даже описать нечего, день и ночь — это одно и тоже, это все просто мрак, который поглощает разум. Грустно и печально, депрессивно. Отчаяние. Ничем не смущающее чувство голода. В какие-то моменты оно пропадает, но не надолго. Торрес видит все размыто. Единственное, что доступно тут — это маленькое зеркальце, которое даже не снять, оно висит на уровне глаз и там видно все, словно муть. Но когда происходит это, то он четко видит огромное количество крови и мимолетно появляющиеся трупы. Неверующий ранее в религию и Бога, Торрес начинает молиться. Он складывает руки в замок перед собой, молится. Он молится, чтобы это был не Марк. Хитклифф оказался тут по его вине. Он хочет, чтобы он был в порядке. Он хочет верить, что бедняга все еще ищет способ выбраться и выберется в один момент, исполнит свою мечту. Торрес знает, что он справится со всем. Но справится ли Марк? Отчаянный парень, который сплошь помешан на своих неудачах, а не на победах — это точно про него. Разве такой житель сможет что-то сделать против... Нечто, как Цезарь?

***

Перед глазами явился силуэт головы, лежащей на чужих ногах. Торрес молчит, утыкаясь взглядом прямо в нее. Черника — первое, что замечает он, тут же подскакивает, снова бьет в зеркальце, но реакции ноль. Он что-то ему сделал? Едва успевает он что-то произнести, как живот урчит и он болезненно выдыхает. — Однажды ты сдашься и я смогу насладиться твоими соками, — Цезарь понимает, что это адресуется ему. Потому что он до сих пор имеет какой-никакой контроль над телом и разумом. Торрес не сдастся. Он будет бороться до конца. Не ради себя. Ради себя он давно сдался. Хотя бы ради благополучия Хитклиффа, который совершенно ни в чем не виноват. Он будет стоять до последнего, выносить удар за ударом, а потом падать на колени и снова подниматься, будто бы ничего не произошло. — Нет... — он понимает, что то, что снаружи его не услышит. Он отвечает больше для себя, чтобы уверить в лучшем исходе, — Нет. — громко и четко выговаривает Торрес, а потом медленно падает на землю снова, подгибая ноги. Теперь это четкое и громкое "нет" медленно становится истеричным. Как же давно он не плакал в этой темноте.

***

Видя столь четкое Я Марка, он не верит своим глазам. Это не может быть реальностью. Наверняка Хитклифф его ненавидит. Он ведь не знал, что все это время Цезарем был не он. От кошмаров и по сей день, в конфетном мире, который был создан, чтобы сохранить иллюзию защиты, он мучался даже тут. Он мучался из раза в раз. Марк молча смотрит на Цезаря, а потом тут же срывается с места и крепко обнимает его, да так, чтобы кости хрустнули. Сначала нарастает шмыганье, потом всхлипы, после чего уже плач. Он так долго держался молодцом, он смог выбраться из гребанного ада. Нет. Они смогли. Они пересилили себя. Они верили друг в друга, даже если были на расстояние недосягаемости. Хитклифф знал, что Торрес жив. Он знал, что все еще борется за права. Он знал, что он справится. А Цезарь знал в ответ, что Марк выберется, ему просто нужно держаться. — Я скучал по тебе, — клубничный чизкейк слегка улыбается, подбираясь к руке и сцепляя ее в замок. За все то время, нарастающие чувства только обострились. Они не сгорели. — И я по тебе скучал, amore... — черничный маффин тихо шмыгает. Нет, он не может сдержать истерики и поэтому сквозь слезы, снова прижимается к нему, — Ti amo... — E ti amo.