Солнце играло в твоих волосах

Рейн высокие и тонкие в кожаном пальто и светлом шарфе. Яркие и терпкие в морозном искрящемся вечере людского города. Зимняя провинция запорошена снегом и освещена жёлтыми гирляндами в канун какого-то праздника. Идалин даже не помнит их названия, для неё персональный праздник — долгожданное свидание в такой обстановке с самой прекрасной ведьмой Кипящих Островов. Даже спустя десять лет победы над Императором они всё никак не могли взять в привычку выбираться на совместный отдых почаще. Оба зарывались в новые обязанности и часто не виделись месяцами, пропадая в рабочих поездках. С годами ничего не устаканилось, и Острова постоянно нуждались в восстановлении. Рейн продолжили карьеру политика, а Идалин, так и не вернувшая магию, помогала таким же искалеченным ведьмам осваивать магию глифов и искала альтернативные источники магии. Если бы кто-то во времена учёбы сказал рыжей бунтарке, что она превратится в учителя, в лицо этому смельчаку прилетел бы мяч Груджби. В музыкальных пальцах мерно покачивается бокал с шампанским. Все движения барда плавны, будто выточены древним мастером. Элегантно зачесанные волосы, ровный воротник идеальной кремовой рубашки, по которой ползут серебристые блики гирлянды. Хочется нудно расчертить табличку на цветастой салфетке, как во времена Хексайда, и достать ломаную фигурку из воспоминаний, развернуть из подарочной обёртки, в которой она бережно её хранит, и сравнить. Те Рейн тоже были длинными, тонкими, яркими и терпкими, но ощущались по-другому. Она обнимала их и в носу щипал запах цветущего луга, тёплой грозы в засуху, а теперь они целуют её первыми при встрече и на губах остаётся дорогущая ежевичная лимфа.¹ В этих стёртых музыкальных пальцах чуть подрагивала от нежности баночка газировки. Вместо кремовой рубашки была смятая, пыльная форма игрока Груджби. — О чём задумалась, Каламити? — Рейн весело улыбается, и у глаз собираются первые морщинки. Идалин готова поклясться на своём золотом клыке, что отдаст и вторую руку, и ногу тоже (Аладор, делающий протезы будет возмущён, но что ж поделать) за каждую из них. — О том, насколько Рейн Уисперс прекрасны, — отвечает колдунья. — Да брось, — Рейн смущённо смотрит на светлую атласную скатерть, но Ида замечает радостный блеск в глазах, — я уже совсем не те. — Да, но кто сказал, что это плохо? Я тоже не молодею, — усмехается она, хрюкая носом, — и вообще, седых волос больше у меня, так что не жалуйся. — Они чудесны, даже не сомневайся... — А я и не сомневаюсь, — безмятежно отвечает Ида и наблюдает, как чужие плечи медленно опускаются, когда Рейн перенимает её спокойствие, — и тебе не советую. Давай просто насладимся этим вечером. Обе ведьмы замолкают на время, но от Клаторн не скрывается постукивание пальцев Рейн по краю огромного ресторанного блюда с десертом. — Знаешь, я бы хотела чаще проводить так спокойно вечера с тобой, — женщина выделяет голосом последнее слово и продолжает, прежде чем Рейн что-то ответит, — да и не только вечера. Я бы хотела провести с тобой остаток жизни. — Это предложение? — волнение в голосе Рейн маскирует отвратительно. Ида просто кивает в ответ и улыбается. — Ты бы так и сидели весь вечер как на иголках. — Но это я хотели сделать предложение первыми! — Да брось, — Ида закатила глаза, откидываясь на резную спинку стула, — так ты согласны? Прекрасное тонкое запястье барда пододвигает к Иде бархатную коробочку, и Идалин никогда не признается даже Рейн насколько долго она ждала её. — Всё зависит от твоего ответа. Идалин Клаторн, — голос Рейн становится глубже, у Иды по спине бегут мурашки, — согласна ли ты стать моей женой? Они целуются под салют, и, может быть, на губах у Идалин остаётся запах шампанского из мира людей, а не химозной газировки, но в груди шелестят те же бабочки, что и в пятнадцать на цветущем лугу перед грозой.