алый холст

… время и человек. Такие две философсеие темы. Как известно, время — это совокупность прошлого, настоящего и будущего. Человек — это творение прошлого, проживание настоящего и мысли о будущем. Все мы — это результат молекул, боящийся мизофобии, полученного опыта, который обуславливает наше настоящее и будущее. Наблюдение за ' морской гладью '. Ослепительное яркое « блюдце «, медленно уходит в закат, дрожащими из-за мерзлоты шаром; белёсые клубы набегали на чёрные стволы, разбивались о них, и завехренившсь, исчезали в густом подлеске. веющие краски и те же холсты, что притягивают всё ближе своими нотками тепла, будоражит воображение безграничной пылью и стариной, но, ритмичный звук; унисон, продвигающий лёгким эхом террора из постукиваний по мебели и невнятных фраз ' клонов '. забавная сторона каждого из всех тут. Все эти возвышенные речи скрываются за самодовольной улыбкой, где так же таятся различные ощущения. Кто то ставит фальшивый героизм, а именно, пиковый король вновь глагольствует о себе. Ничего удивительного. пронзающие тепло в груди побеждает своей властью сей страх и тревожность, находясь лишь мысленно, в своей царстве Морфея и эйфории с ним. Тревожность сменяется непринуждённостью. Это чувство, как — вереница, которая ни прекратиться, если не кинуть в нее гаечный ключ тыльной стороной. Временно, скрывающая от острых ножевых ранений прямиком в спину, в красных календарных числах. Дождь льёт как из ведра, составляя настоящую картину экспрессией, словно написанная картина местным, известным художником под ливнем. Средь этих незрелых людей, где то таился шанс на спасение и положительный исход события, но расчёт казался не точным. Очередная ' судная ночь ' уже начинается, но, умелые детективы затаили своё дыхание и прячутся в самых укромных уголках подворотни, нацелив пушки на местных прохожих, словно перезватывптя кровожадного убийцу, безоговорочно застрелив первого попавшего на пути, который казался таки непринуждённым и странным. Даже яркие лучи Луны, что рассыпалась на мириады маленьких осколков не могли осветить дорогу и узреть её от белесого тумана, который так же окутывал целый город сверху и снизу. На данный момент, мужчина озорно смеётся с распластанного на столе мёртвого тельца, которое уже в забвение. Желчная меланхолия поглощала постепенно, но, не суть. Зонтик — трефовый валет, запачкан в красках, которые уже прижились к коже, намеренно. Всё цвета радуги прямиком встречают тут, в этой мастерской. Едкий запах всех этих красок, красных, синих, жёлтых… ударяет в нос, а противный, железный запах крови не скрашивает всю ситуацию в лакированной мастерской, а звук флюрисцентных ламп, что давило на мозг ещё сильнее. Обыкновенное занятие для Зонтика, что роется во внутренностях бедной модели, которая не догадывалась о таком раскладе событий, но, теперь, для неё это не так уж и важно. Голубовласый мычит что то себе под нос, словно напевая некую мелодию, симфонию без музыкального ключа вначале. Груда мяса, только и всего. Острые иглы и красные нити ловко танцуют в ритмичном танце, ловко управляя ими, зашивая все ' дыры ' и, рассматривая изъяны по телу, придавая более естественную форму, изображая своеобразный маникена, уродливый маникен, что позирует, а он, художник — Зонтик, переносит на пустой холст кровавыми, алыми, с подтонном красками. В уголках трескается рама. Он, очерчивает каждую косточку, хрящ, натянутую прозрачно — тонкую кожу. И, последний штрих! Вскрик срывается с уст Зонтика, который возглашает. — Ах, ты просто чудесна. Попозируешь мне ещё? И, его натянутая улыбка от уха до уха виднеется из кромешной тьмы, а глаза цвета индиго смотрят исподлобья, прокручивая в руках кисть, тут же вонзая в гортань жертвы. Кровь, сочится ручьём, помимо этого, брызгая в лицо фантаном дружбы народов, слизывая с потрескавшихся уголков губ.