Альтист Брагинский.

– Фасоль. – донеслось до Вани, сквозь мутную полудрему. Он вздрогнул и переспросил: – Какая фасоль? – Брагинский, очнись! Я говорю, сначала фа, затем соль! Фа, соль. Мне кажется, шутка про фасоль должна перестать быть актуальной еще в музыкальной школе, ну при крайней степени идиотизма, в консерватории. – Ох, Кать, замолчи, не тереби мои нервы. Это долг нашего дирижера. На «Катю» Кетиль возмущенно фыркнул и погрозил мужчине смычком. Ну не ругаться же, когда на завтра еще столько нот надо пересмотреть. Оба – Кетиль и Иван – были типичными представителями форсирующей интеллигенции, которая в избытке обитает в консерваториях и операх. Конкретизируя, Брагинский был альтистом, а его раздраженный коллега – скрипачом. И оба они играли в одном оркестре. Их жизнь, как и у всяких музыкантов, внешне казалось жалобной и весьма однотонной. Как кусок материи в магазине. Но если взглянуть изнутри… Родился Ваня в Петербурге. Как и любой средний ребенок в семье страдал недостатком внимания и был предоставлен самому себе. Его отец был неудачливым и, откровенно говоря, бездарным пианистом, который кое-как кормил семью, будучи посредственным учителем музыки. Человеком Брагинский старший был мягкосердечным, компромиссным, никогда не лез на рожон. С женитьбой принял гордое звание подкаблучника. Мама Ивана была женщиной свирепой, но великодушной. Растоптав продавца в магазине за несвежие яйца, она носила ему потом домашние пирожки, когда жена вышеупомянутого скончалась. Она могла поссориться со всеми бабушками в подъезде, а затем с доброжелательной улыбкой помогать им носить сумки на пятый этаж. На самом деле, плохим человеком ее назвать никак нельзя. Сестры альтиста были очень разные. Старшая, мягкая и тихая Оля была папиной дочкой, побаиваясь и беспрекословно слушаясь грозную маму. А младшенькая – Наташа – словно не в том деле родилась, девчонка-сорванец, вся в их главу семейства. А Ванька как бы и не к месту. До восьми лет его лучшим другом был кот Василий, но тот бесславно скончался под колесами КамАЗа. Погоревав, мальчик решил найти себе нового друга. Но ни лягушку Риту, ни крысу Пашу и уж тем более медведку Петю родители в семью принять не согласились. И, чтобы Ваня не «маялся ерундой», его отдали в музыкальную школу на альт и фортепьяно. С друзьями парнишке все не везло. По каким-то неведомым причинам его не любили. Сверстники не звали его в свои игры, шушукались за его спиной и вообще относились к маленькому музыканту недружелюбно. Ну а Брагинский не лез, так и оставаясь в стороне. Он был замкнутым, он не умел общаться с одноклассниками. На все непонятный вопросы он малодушно отвечал фальшивой улыбкой. И так продолжалось до тех пор, пока не появился Он. Молодой и амбициозный саксофонист из Германии. Гилберт Байльшмидт. Ване тогда было двенадцать, Гилберту – восемнадцать. Казалось бы слишком большая разница. Да и знакомство получилось странное. Петербуржец тогда спокойно выходил с сольфеджио, а тут по коридору идет директор и приезжий гость культурной столицы. Ваня рот разинул, не часто увидишь альбиноса, признайтесь. А тот, заметив потрясенный взгляд мальчишки, самодовольно усмехнулся и произнес на ломаном русском: – Чудное существо. Мальчик с большой скрипкой. – имея ввиду, конечно, альт. А Брагинский как уронит ему папку с нотами на ногу! Не понравилось россиянину такое обращение к любимому и бережно хранимому инструменту. Ну и ору было! Родителей вызывали, чуть из музыкальной школы не исключили. Скандал на все времена. Но вот около кабинета директора и случился их первый и последний нормальный диалог. Иван ожидал родителей, которые сейчас говорили с директором и мрачно думал, будут ли его пороть, али пронесет. Альт, словно утешая своего хозяина, привалился к его плечу. Тут-то и плюхнулся рядом знакомый нам саксофонист. – Не обижаться. Я не хотел тебя обижать. Твой альт хороший инструмент. Будем дружить? – широко, даже нагло улыбаясь, с трудом выдавил из себя немец. Ваня понимал, что тому сложно, но с ответом повременил. Чем, несомненно, оскорбил Байльшмидта в лучших чувствах. – Как так?! Ты не хочешь дружить с Великим? Это не есть хорошо, мальчик. Брагинский улыбнулся. – Ты смешно говоришь. Давай лучше сыграй на своей дуделке. – Как ты сказал? Это саксофон! – Ну и мой альт не «большая скрипка». – Какие люди в России злые. – далее он добавил что-то на немецком, как понял юный альтист по контексту, не слишком цензурное. Иван отвел взгляд и посмотрел на чехол с саксофоном. Достойный инструмент. У них в школе ему не учат. – Сыграй, пожалуйста, на саксофоне. – вновь попросил россиянин. Ему захотелось это услышать. – Ты хочешь слушать? – Гилберт улыбнулся. Не усмехнулся, а на бледных тонких губах мелькнула улыбка. Настоящая. – Я буду играть джаз. А ты играешь со мной, мальчик. – Меня Ваней звать. Я не «мальчик». – Не мальчик? Девочка? – Нет, мальчик, но зови меня по имени. Ваня. – Ва-ня. – по слогам произнес немец, словно распробовав слово на вкус, – Смешное звание. Ваня. Играем, Ваня? Они достали из чехлов своих «друзей». Один – железный, блестящий, изящный, как змея. Дитя джаза, дитя свободы. Другой – деревянный, гладкий, большой. Струны альта дрожали в предвкушении. Мальчик вскинул смычок, альбинос коснулся губами саксофона. Полилась мелодия. Можно ли описать музыку словами? Можно ли передать пустыми строчками то, что чувствовали мальчик и юноша? Звуки лились плавно, тягуче, напоминая нугу. Ваня едва заметно дрожал. Он впервые в жизни импровизировал. Робко и испуганно, словно тихая скрипка, запел альт. Брагинский думал, что Гилберт рассмеется, но нет. Он продолжил. И теперь они творили вместе. Еще ни с кем и никогда не чувствовал альтист такого единения. И не почувствует больше. Но взгляд бордовых, как вино, глаз и ту тихую мелодию он запомнил навсегда. * * * – Брагинский, ну не тупи! Это же Штраус, а не Бетховен! – норвежец щелкал пальцами перед носом приятеля, – Подъем страна. Вань, ну ты даешь. Мы уже эту польку разбираем целый час. Это же полька! Полька! Не вальс даже. Четыре такта. – Кетиль, выключи режим ПМС, это привилегия Артура. Я просто устал. Пожалуй, мне стоит выпить кофе. – мужчина хрустнул пальцами и тяжело вздохнул. Йенсен понимающе кивнул. Кофе – это то, что они пьют в неограниченных количествах, как и любые работящие люди. Они отправились на кухню Ивана, у которого репетировали сегодня. – Что тебе сегодня говорил наш барабанщик? – задал неожиданный вопрос Брагинский, заливая кипяток в чашки. – Когда? – Кетиль явно не хотел обсуждать этот вопрос, но пока не стал прямо посылать коллегу. – Во время перерыва. Что он хотел? – А чего хочешь ты? – А мне просто интересно. Ты же знаешь, я любознательный. – Ты любопытный, а не любознательный, Иван. – Ты прямо сама очевидность. Ну так? – Он же квартиру ищет, спрашивал, не могу ли я ему чем-нибудь помочь. – Как я и думал. Передай ему, чтобы поговорил со мной. У меня сестра собирается квартиру продавать. – А сама куда? – А сама к жениху. – А что, если поссорятся? – Ко мне придет. Хотя более вероятно, что Наташа жениха из дома выгонит. Передай Хенрику, в общем. – А сам? – Нет, мне приятнее смотреть, как ты то краснеешь, то бледнеешь в его присутствии. – Ты такая задница. – Да, Катенька, я знаю. Иван усмехнулся и посмотрел в окно. Там был снег. И алый свет от фонаря. Напоминает о Нем. Столько лет прошло. А Ваня помнит. И его последнюю фразу. «Ты хороший, Ваня. Когда станешь большой, я обязательно найду тебя и мы сыграем еще» Иван усмехнулся и отхлебнул кофе. Глупости все это. Надо перестать мечтать и начать работать. Но отказавшись от воспоминаний, будет ли он собой? Нет.