Альтист Брагинский.

      Сложно быть музыкантом, тяжелая это доля. Как вообще сложно быть творческим человеком. Чем больше ты погружен в музыку, чем больше в тебе жажды творить, тем больше ты уязвим для мелких неурядиц. А еще у тебя нет личной жизни, тебя мучает бессонница, никто тебя не понимает и вообще, жизнь не стоит того, чтобы ее каждодневно освещал твой великий лик. Примерно в этом ключе вяло мыслил сейчас Гилберт, меланхолично обнимаясь с кожаным чехлом, в котором покоился его прекрасный инструмент. Поезд немного потряхивало, люди из соседнего купе шумели, за окном совершала свою вечернюю пробежку земля. Но в этом-то и прелесть поездов и Гилберт, склонный к дорожной есенинской романтике, чувствовал себя где-то на гране удовлетворения, потому что в любом случае, он чем-нибудь все равно недоволен, такова его натура.       Гилберт Байльшмидт родился в Потсдаме, когда эта территория еще являлась ГДР. Город этот лежал где-то в двадцати километрах от Берлина и был раньше резиденцией прусских королей. Потсдам известен в первую очередь, как город дворцов и садов и это все было прекрасно. Такой простор и красота. Но это было совсем не то, что нужно юному немцу. Такой слащавый простор наоборот душил его. Как душила его собственная непохожесть на других детей. Альбинос – тогда это звучало, как приговор. В него тыкали пальцем, над ним смеялись и издевались. Как только дети не извращались. И золой они на его волосы сыпали, и краской красили, и просто били за то, что он не такой, как все. Будучи совсем маленьким, Гилберт, конечно, тянулся за поддержкой к родителям, как только научился грамотно строить предложения, года так в четыре. Но мама была беременна во второй раз, и ей было не до переживаний сына, хотя она его очень любила и старалась утешить всякими сладостями и игрушками.       Юльхен Байльшмидт была довольно приятной, но очень эгоистичной женщиной. Она много времени уделяла себе. Своей красоте, своему внутреннему миру, своей духовности. А сын в списке ее приоритетов занимал почетное десятое место, после книг, косметики, мужа, нового ребеночка, который, как она надеялась, окажется девочкой. Единственное, о чем она с удовольствием говорила с маленьким Гилбертом, это была музыка. О да, она мечтала, чтобы один из ее детей стал музыкантом, хотя муж ее пытался втолковать в ее легкомысленную голову, что музыкой семью не прокормишь. Но Юльхен не слушала. Она рассказывала своему сыну про композиторов и музыкантов, ставила ему свои пластинки с классикой. И он слушал, он старался.       Отец немца был еще более занятым и очень жестким человеком. Даже его лицо, сухое, как пергамент, было сделано словно только из прямых линий и острых углов. Он редко бывал дома, его гораздо больше занимала работа, чем семья. С Гилбертом он обменивался парой фраз раз в неделю, в которых говорил, что мальчик обязан быть сильным и не беспокоить его по пустякам, иначе их деньги исчезнут, и они станут бедными.       А девять месяцев спустя случилось то, чего никто не ожидал. Юльхен родила. Мальчика. А затем скончалась. Неутешительный диагноз, внутреннее кровотечение. Женщина не выжила. Врач протягивает отцу маленький кулек, в котором завернут его, Гилберта, брат. Похороны прошли как в тумане. Всю неделю Байльшмидт не замечал насмешек, он просто каждый раз безразлично смотрел в лицо обидчика, а затем бил его кулаком по лицу. В тот день, когда хоронили Юльхен очень символично шел дождь. Гилберт сжимал в руках зонтик и плакал. Плакал, глядя, как маленький Людвиг безмятежно спит на руках у его няни, плакал, глядя, как бледная и неживая мама опускается под землю. Плакал, пока отец не отвесил ему пощечину. – Мужчины не плачут.       Няня была милой и мягкой русской женщиной, хотя отец Гилберта и хотел нанять француженку или немку, но вариантов было немного. Мальчик, таким образом, выучил русский и с помощью любимой нянюшки уговорил отца отдать его учиться музыке. Тот ничего не ответил, просто кивнул и все. Дома он после смерти жены перестал бывать совсем, просто жил на работе. Поэтому Людвиг, можно сказать, вообще жил без родителей, под опекой одной лишь нянюшки и довольно вредного старшего братца. Байльшмидт ненавидел своего брата вначале, виня его в смерти мамы, но с годами успокоился и даже полюбил своего «мелкого».       Да, Гилберт нашел свой собственный способ бороться против травли. Он ходил с высоко поднятой головой и начинал травить всех сам. Говорил о себе, какой он великий, а когда кто-то думал возражать или смеяться, то лез драться. Когда он начал овладевать саксофоном (который мальчик сам выбрал, памятуя, как мама любила этот гибкий инструмент), учителя сразу подметили его талант. И, когда Гилберту исполнилось шестнадцать, того отправили учиться в Вену. Тогда тот уже точно знал, что станет музыкантом. Отцу было все равно, хотя он и недовольно ворчал, когда Гил ему об этом сообщил. И даже не пришел проводить его. Зато Людвиг и няня пришли. Они-то и были его настоящей семьей.       В Вене он познакомился с множеством талантливых людей и был в диком восторге, потому что впервые в жизни он чувствовал уважение со стороны других людей. Тут он по-настоящему чувствовал себя Великим с большой буквы. И тут он познакомился со своей первой любовью. Родерих. Старше его лет так на десять пианист, женатый на хорошенькой Элизабет словно ударил по мозгам юного саксофониста. Гилберт был слишком мал, чтобы понять, что с ним происходит, поэтому он весьма по-детски доставал австрийца, говорил ему гадости, даже отбирал очки. Осознание, что это была любовь настигло его года два спустя, когда он узнал о своей ориентации. Но парень просто развел руками. И поехал теперь уже в Россию.       А там его ждала очень необычная встреча.       Мальчик с альтом, маленький альтист. Да, зрелище было умилительное. Этот мальчик так старательно тащил за собой этот инструмент и так забавно улыбался, что Гилберт не смог промолчать. – Чудное существо. Мальчик с большой скрипкой.       Было больно, кто же знал, что этот русский такой обидчивый. Хотя, все музыканты чувствительны и немец решил даже соизволить помириться. Он попросил директора не ругать и не выгонять мальчика, заявив, что эта была чистая случайность и ему не больно. Он не хотел, чтобы этот юноша лишился своего инструмента, ради которого был готов отдавить незнакомому человеку ногу за одну незначительную фразу. Он понимал эту нежную привязанность к инструменту и понимал, что будет, если юного альтиста лишат возможности играть.       Когда он подошел к русскому, то увидел его напряженное лицо, свидетельствующее о том, что тот явно очень боится своего приговора. Да и инструмент он прижимал к груди очень нежно и до безумия отчаянно. – Не обижаться. Я не хотел тебя обижать. Твой альт хороший инструмент. Будем дружить? – широко, даже нагло улыбаясь, с трудом выдавил из себя немец. Гилберт понимал, что сейчас тому сложно говорить, но с ответом альтист явно затянул, что было обидно. Гилберт надул губы. – Как так?! Ты не хочешь дружить с Великим? Это не есть хорошо, мальчик. – Ты смешно говоришь. Давай лучше сыграй на своей дуделке. – приехали, кто-то повел контрнаступление, да? – Как ты сказал? Это саксофон! – оскорбился Байльшмидт, криво усмехнувшись. – Ну и мой альт не «большая скрипка». – Какие люди в России злые. Scheiße! – совсем уже расклеился Гилберт, закатив глаза. – Сыграй, пожалуйста, на саксофоне. – вновь попросил россиянин. Такое обращение ему понравилось гораздо больше. Ему захотелось сыграть с этим наглым русским мальчишкой. – Ты хочешь слушать? – Гилберт улыбнулся. Не усмехнулся, а на бледных тонких губах мелькнула улыбка. Настоящая. – Я буду играть джаз. А ты играешь со мной, мальчик. – Меня Ваней звать. Я не «мальчик». – Не мальчик? Девочка. – Нет, мальчик, но зови меня по имени. Ваня. – Ва-ня. – ему понравилось это имя, да, очень подходит юному альтисту, – Смешное звание. Ваня. Играем, Ваня?

***

- Гилберт! Гилберт! – альбинос открыл глаза и немного злобно посмотрел на того, кто оторвал его от воспоминаний. Увидав столь агрессивный взгляд, гитарист поднял руки в знак перемирия. - Прости, я хотел только узнать, будешь ли ты пиво. – Антонио жалобно улыбнулся. - Буду конечно, зачем спрашивать. - А у тебя все хорошо? Ты какой-то задумчивый. - Все хорошо, Тони, а теперь дай мне пиво и отвали. Байльшмидт задумчиво посмотрел в окно. На снег. Он возвращается в Россию. Он слабо улыбнулся и прищурился. - Ну, вот я и вернулся. Ваня.