under the heel

Нелепо. Просто невозможно. Ужасный день. Единственное, о чем думает Чимин, стоя перед зеркалом и рассматривая себя уже сорок с лишним минут. Важнейший в его жизни показ мод уже через два часа, но он никак не может привести свои мысли в порядок. Это вообще реально? Слишком ли нелепо он выглядит по шкале "да или да"? Выбирать не приходится, поэтому он с громким треском бедного сердца выбирает "да". Хочется выть от безысходности, а дорогая тушь, тонкий слой которой так успешно и плавно лег на ресницы парня, начинает неприятно жечь, стоит ему почувствовать оседающий тяжёлым осадком комок в горле. Ещё чуть-чуть и тушь окажется на всем лице Чимина так же успешно, как он наносил её в течение двадцати минут. Стоп. Нет. Нужно немедленно успокоиться, так? Глубоко вздохнуть, а затем так же медленно выдохнуть с прикрытыми глазами. Наконец-то почувствовать, как разум очищается, а мысли раскладываются каждая по своей полочке. Нужно это сделать хотя бы ради этой гребанной туши, которую пришлось с растрепанными нервами и в не слишком быстром темпе наносить на ресницы. Чимин изо всех сил старается, вдыхает и выдыхает с прикрытыми глазами несколько раз и тяжело дышит, оперевшись руками о края огромного зеркала, стоящего посреди комнаты. Комнаты. Чонгуковой комнаты. Чонгук. Черт. А что скажет Чонгук? Сердце уходит в пятки старшего так же быстро, как неприятный комок в горле даёт о себе знать ровно пять минут назад. Одни мысли о своём парне заставляют пульс Чимина подскочить под сто семьдесят, а тонкие цепочки лимонного цвета, сделанные из изящного желтого золота и аккуратно обрамляющие его шею, становятся невероятно тяжёлыми за считанные секунды. Чонгук. Его пары заканчиваются через полчаса, до автобуса он добежит за пять минут, а домой приедет за двадцать пять. Получается, он будет дома ровно через час. Нет, не так. Он увидит Чимина и (скорее всего) его главную ошибку в жизни ровно через час. Так лучше. Нет. Не лучше. Что он скажет? Наверное то, что его любимый парень просто придурок и выглядит крайне нелепо в этом, раскритикует всю его внешность и уже через две минуты разгневанным будет собирать свой чемодан, а через два часа сядет на первый попавшийся рейс, улетев куда-угодно, лишь бы больше не видеть старшего. Да, верно. Все так и случится в лучшем случае. А в худшем? В худшем он будет высмеивать Чимина и его работу профессиональной моделью, занятие, которому он посвятил всего себя с 17 лет и продолжает посвящать по сей день. Хотя, с другой стороны, что в нём не так сейчас? Идеально уложенные черные волосы, цвет которых парень обновил совсем недавно, не слишком вызывающие, но и не слишком скромные стрелки, которыми так любит любоваться Чонгук каждое утро перед уходом в университет, та самая тушь, уже не так аккуратно лежащая на ресницах из-за волнения и неприятного комка в горле, длинные серьги того же лимонного цвета, что и цепочки, которые младший так любит оттягивать зубами в порыве сексуального напряжения между ними, слегка искусанные губы в бордовой помаде, которую Чонгук так любит слизывать с довольной улыбкой, отчего старший постоянно бурчит на него, полупрозрачная леопардовая блузка с глубоким вырезом на груди, из под которой можно разглядеть темные татуировки парня, особенно те свежие в виде фаз луны, которые Чимин совсем недавно набил вдоль всей спины, чёрный корсет, туго затянутый на стройной талии, что слегка давит на грудную клетку, но старший привык, любимые кожаные штаны, плотно обтягивающие крепкие бедра и ноги парня, на которых так сильно любит сидеть Чонгук, и, наконец, аккуратные пальцы в толстых и массивных кольцах, которые младший так сильно любит переплетать со своими (ну и не только, конечно же). Вроде бы все идеально. Разве что-то не так? Каблуки. Это просто катастрофа. Чимина заставили надеть каблуки и не в какой-то обычный показ, а в буквально важнейший в его жизни. И не просто каблуки, а женские с длиною в целых десять сантиметров. Нет, он предполагал конечно, что для него, как для самой главной и успешной модели агентства, выдумают что-то экстра неординарное, но не настолько же. Просто катастрофа. Да, ему доводилось ходить на каблуках и раньше, но это были обычные тренировки, скрытые от посторонних глаз, к тому же никто не предупреждал его, что буквально в самый ответственный день в его жизни ему придётся надеть именно их. И теперь, когда Чимин смотрится в зеркало почти пятьдесят минут с сердцебиением почти в сто восемьдесят, а Чонгук приедет буквально через столько же, остаётся только два выхода: А) выбросить каблуки куда подальше, если Чонгук приедет пораньше и Б) быстро смыться из квартиры в считанные минуты, чтобы попросту не опозориться перед своим парнем, который явно не оценит его внешний вид. Вариантов немного, но все же. Что скажет Чонгук?

***

Нелепо. Просто невозможно. Ужасный день. Единственное, о чем думает Чонгук, с опущенной головой и удрученным видом подходя к автобусной остановке. Стискивает руки в кулаки и злобно смотрит на каждого, кто с вопросом в глазах проходит мимо взъерошенного и явно не дружелюбного на вид парня. Чонгук готовился к этой сессии целых две недели, выучил почти все билеты из пятидесяти, за исключением двух, которые просто не смог осилить в последний момент. И что же? Правильно. Попался именно один из этих двух, поэтому все, что смог сказать Чонгук перед комиссией из трех человек перед собой это тихое "блять" и получить в ответ лишь неудовлетворительную отметку и срок следующей пересдачи через две недели. Он готовился вместе с Чимином так долго, и что в итоге? С Чимином. Чимин. Черт. А что скажет Чимин? Младший ведь обещал ему прийти домой с хорошим настроением впервые за месяц и с удовлетворительной отметкой в кармане, обещал, что купит свой любимый торт в честь этого, обещал, что они чудесно отметят окончание третьего курса у Чонгука, обещал, что они вместе поедут на городскую набережную, как только у старшего закончится показ мод. Показ мод. Точно. Сегодня самый главный, по словам самого Чимина, день в его жизни, день, когда решается буквально вся его судьба (тоже по его словам). Допустим, Чонгук и не смыслит во всей этой моде, но точно знает, что начало через два часа, точно знает, насколько его парень волнуется и нервно кусает губы, по которым младший успел соскучиться за несколько долгих часов разлуки. Два часа до начала, а это значит, что совсем скоро Чимин покинет их уютную квартиру, а Чонгук так и не сможет с нежностью поцеловать того в губы на прощанье. Он должен успеть. Чонгук смотрит на свои наручные часы и отсчитывает время. Только через двадцать пять минут ему удастся оказаться дома. Нужно успеть доехать хотя бы за пятнадцать минут. Хотя бы за двадцать. На худой конец можно сократить путь и время за счёт такси. Двадцать пять минут. Это значит, что именно через такое время Чимин обо всем узнает. Узнает о провале младшего и разрушенных вдребезги планах, которые они строили не одну неделю, узнает о том, какой Чонгук слабак, раз не смог доучить дурацких два последних билета, узнает о том, что зря готовился со своим парнем все это время, узнает наконец, что Чонгук – последний неудачник, который постоянно совершает проебы и ошибки. И младший мог бы скрыться, мог бы намеренно подождать эти два часа или даже меньше, чтобы Чимин точно уже был на показе мод, а сам бы заявился в их квартиру как ни в чем не бывало и провел следующие несколько часов в полном одиночестве и вместе со своими мыслями, обдумывая что и как он будет говорить своему парню, чтобы тот не был в нем разочарован. Но разве такое возможно? Чимин при любом исходе будет в нем разочарован и, возможно, даже не захочет его видеть первые несколько дней. Чонгук и вправду мог скрыться, проехать свою остановку или и вовсе исчезнуть с глаз старшего на некоторое время. Мог бы. Он мог бы, но меньше, чем через два часа у его парня важнейший показ мод, событие, весьма для него важное и играющее огромную роль, и Чонгук ну не может просто так не приехать и не чмокнуть его в щеку на удачу. Все-таки, он его некий "талисман удачи", как выражается сам старший, и в этот раз Чонгуку точно хочется её принести. Пускай сессия не удалась, и отметка в кармане вовсе не удовлетворительная, пускай (в лучшем случае) Чимин его убьёт и закопает его труп возле подъезда или же будет его ненавидеть (в худшем), но он просто не может не быть рядом в такой важный момент. Чонгук срывается на бег сразу же, как видит первую подъехавшую маршрутку.

***

Чонгук стоит в немом ступоре уже минуты две. Нет, не так. Чонгук уже готов лечь, но только не стоять вот так вот с резко отяжелевшим рюкзаком в руке и приоткрытым от легкого волнения ртом. Так лучше. Он медленно моргает пару раз, даже, оторвав свою каменную руку от штанины, трёт себе и без того красные (от долгой бессонницы) глаза, трёт и трёт, но никак не может привести свои мысли в порядок. Реально ли это? Возможно, Чонгук успел заснуть по дороге в тесной и душной маршрутке и так и не проснулся, и это всего лишь мнимый образ его беспокойного сна? Вряд ли. Чонгук отлично умеет различать своего парня во сне и наяву, умеет различать его воображаемые телодвижения и реальные, его настоящие губы от вымышленных, и его глаза – наяву и во сне. Сколько бы Чимин ему не снился (а это случается часто), сейчас перед ним – совсем не вымышленный образ и не плод его беспокойного от долгой и изнурительной бессонницы сна. Перед ним вполне реальный, настоящий, его Чимин. Приехав, как младший сам себе и пообещал, пораньше и тихо открыв, оказывается, вовсе не закрытую дверь, Чонгук сразу понял, что здесь что-то не так. Никакого лишнего шороха и радостного Чимина с таким любимым "Чонгук-и, ты дома...", никаких следов, уличивающих его нахождение в квартире, – разве что какие-то тихие, едва уловимые звуки в чонгуковой комнате, (разочарованные) вздохи и недовольные цоканья языком. Чимин все-таки дома. Всё ещё злой и хмурый, крепко стискивающий свой тяжелый рюкзак в руке, Чонгук лёгкими шагами подходит к своей комнате, уже собираясь оповестить парня о своем долгожданном прибытии. Но его уверенные шаги замедляются, а он сам останавливается на пороге, так и не войдя внутрь. Его рот открывается так же быстро, как он взглядом окидывает всё помещение, а зрачки в одно мгновенье расширяются, словно наливаясь свинцом, рука с и без того тяжелым рюкзаком начинает тянуть еще больше вниз, а бедное сердце, истощенное многочисленными стрессами, начинает стучать так, что дыхание спирает в одну долю секунды, стоит Чонгуку увидеть это. Это действительно не сон? Может быть, ему все-таки мерещится? Чимин на каблуках. На каблуках. Чимин... Чонгук не помнит точно, в какой момент его разум затуманивается и бьёт тревогу "SOS" в висках, не помнит, как его руки сжимаются в кулаки еще сильнее, слабой болью отдаваясь в кистях, не помнит, как он медленно, неторопливо и с нескрываемой жадностью обводит тёмными глазами все стройное тело своего парня, который без остановки рассматривает себя и свой внешний вид в зеркале, мило хмурит брови, видимо, от негодования и недовольно бьет каблуком по ламинату комнаты, отчего глухой тихий звук звенит в ушах Чонгука от непривычки ошеломительно громко. Он не помнит, как его руки начинают потеть, а во всей квартире с чего-то вдруг становится настолько жарко, что Чонгук еле-еле, тихо сглатывая и бесшумно выдыхая, оттягивает пальцем ворот своей футболки, будто сейчас задохнется, не помнит, в какой момент жарко становится не только в квартире, но и в его до одури тесных (с чего-то) штанах, не помнит, как его взгляд становится мутным, тяжелым, отчего приходится сфокусироваться на чём-то одном. И Чонгук выбирает. Он совсем не помнит, как тормоза все срывает с громким треском, и он подлетает к Чимину так быстро, что тот не успевает пропищать, а делает это намного позже, так и не понимая, что происходит. Чимин замечает младшего в зеркале слишком поздно. (Правило №1: никогда не засматривайтесь на себя в зеркале слишком долго во избежание испуга и слишком громко стучащего сердца в груди от неожиданного появления своего парня.) Треск. Ещё один. Это сердце Чимина покрывается мелкими трещинами от подступающего к горлу страха за себя и свою позорную задницу перед Чонгуком, который появляется слишком... Стоп, как он вообще тут очутился? – Чонг- Чонгук и не помнит, как резко вжимает в себя чужое тело, а огромное зеркало, когда-то подаренное Чимином, с громким звуком оказывается на полу от сильного толчка младшего, не помнит перед собою подкрашенные глаза, в которых то и дело мелькает страх непонятно по какой причине, но зато отлично помнит губы в бордовой помаде, в которые впивается сразу же, стоит оказаться к модели вплотную, помнит пальцы Чимина, которые так рьяно и почти что до боли цепляются за ткань футболки на крепких чонгуковых предплечьях, помнит его тихий вопль в поцелуй и ощутимые брыканья в собственных руках, болезненные укусы, которыми старший отвечает на все действия парня, и то, как он с силой зажмуривает глаза, пытаясь отчаянно сопротивляться сильной хватке Чонгука. – Ч-чонг... ук... Т-твою... мать, п-прекрати. Чонгук! Чонгук не слушает. Сильными пальцами за корсет цепляется, царапает, голодно сжимает хрупкую талию и до боли впивается в шею своего парня, на которую остервенело нападает сразу же, стоит с губ переместиться ниже. Весь подбородок Чимина в бордовом измазан, на губах живого места уже не осталось, и он еле-еле соображает, едва стоя на ногах и пытаясь разомкнуть резко отяжелевшие глаза. От Чонгука диким безумством тянет, парень сразу это чувствует, и его ничуть это не радует, ведь меньше, чем через два часа он должен уже стоять на подиуме во всем своем вооружении, ярко улыбаться публике и вилять своими бедрами, сражая всех наповал. А сейчас он – простая жертва в лапах своего хищника, который неизвестно откуда и как появился, и совсем неизвестно, что может быть у него на уме. Хотя кому он врет. Ему нравится. – Ч-чонгук, блять, у меня показ, Чонгук, – успевает провопить после того, как уже вовсю истерзанные хищником губы остаются им же покинутыми. Хищник спускается все ниже: уже зубами цепляет кожу на чувствительной шее, пускает в ход свои острые клыки, которыми то и дело прокусывает самое любимое, и с довольной улыбкой облизывается, не поднимая глаз на разъяренного от негодования и краснеющего парня. Но воздуха все равно катастрофически не хватает, – то ли от страха за свою позорную задницу, который дикой пульсацией отдаётся в бедном чиминовом сердце, то ли от сильной, сплошь татуированной руки, что так дерзко сжимает хрупкий корсет на такой же не менее хрупкой талии старшего. Понятным становится лишь одно – Чимин точно не выберется из этих рук в ближайшее время. Чонгук остервенело толкает старшего в сторону своего рабочего стола, который только и ждёт, чтобы на нем кто-то очутился и был грубо прижат всем телом. Он толкает, а сам своих тёмных зрачков не сводит с чужого лица, так красиво (по мнению Чонгука) измазанного в бордовой помаде. Единственное, что радует в данный момент Чимина – это тушь, которая все еще остается в порядке, но, как ему кажется, это совсем ненадолго. Его щёки краснеют, скорее, от смущения, чем с приставкой "–воз" и без "с", а небрежно измазанные в бордовом губы начинают дрожать в тот момент, как их хозяин замечает стол, к которому его грубо толкают. В его голове на автомате проскальзывает мысль: а выдержит ли он всю тяжесть последующих действий? Это нельзя назвать весьма романтичным, но Чимин соврет, если скажет, что его сердце так громко стучит не из-за той игривой нотки, что бушует в нем и рвётся наружу так долго. Чонгук точно умеет угадывать его потайные желания. Из этого плохо лишь одно – показ мод все еще никто не отменял. – Чон- Ч-чонгук, ну выслушай же меня, маленький засранец, – хрипит почти что на грани своего помутневшего разума, пока младший грубо зажимает его около стола, горячим дыханием опаляет чиминову шею и сильными ладонями скользит по его крепким бедрам, что скрыты дорогой кожей. Чонгуку бы порвать её к чертям точно так же, как сейчас он испепеляет ее темным взглядом, и трогать, трогать, трогать старшего там, где ещё не трогал. Проникнуть глубоко под кожу и снова трогать, упиваться изяществом и красотой парня, который принадлежит лишь ему одному. Звучит неплохо, не так ли? – Какой-то же ты негодяй, – Чимин закатывает глаза сразу же, как только за взглядом своего парня прослеживает, и тут же сглатывает, сжимая чужие предплечья чуть сильнее, – говорила мне мама, не стоит связываться с такими, как т- Не успевает договорить, как его под бёдра резко подхватывают, усаживая на стол и на лету сбрасывая все лежащее на нем. Тетради, блокноты, ручки и карандаши, какие-то "важные" чонгуковы записи – все оказывается на полу точно так же, как зеркало, оказавшееся там несколькими минутами ранее и спокойно лежащее само по себе. Ну, хотя бы отдохнуть сможет от многочисленных недовольных реакций Чимина на свой внешний вид. – Я тоже скучал по тебе, детка, – Чонгук губы свои растягивает в коварной улыбке, отвечая этим на недовольно поджатые губы напротив. Он цепляет пальцами чужой подбородок и несильно его сжимает, прикусывая собственную щеку изнутри, – будешь хорошо себя вести – отпущу пораньше. Все понятно? В чонгуковом "Все понятно?" можно уловить только одно: "Ты уйдёшь тогда, когда я тебя отпущу, а отпущу я тебя нескоро". Чимин ещё сильнее краснеет от искреннего нахальства младшего и в своем негодовании готов уже закипеть, но перечить парню не хватает смелости. Все-таки, он намного сильнее Чимина и отступать от намеченных планов не любит. Чонгуку хватает секунды две, чтобы перевернуть модель на столе животом вниз и вплотную прижаться сзади, склоняясь к красному от негодования ушку Чимина. Тот дрожит уже весь и потными ладонями в гладкую поверхность стола упирается с прикрытыми глазами, как будто ожидая какого-то взрыва. И Чонгук этот взрыв совершает, с силой шлепая модель по одной из ягодиц и тут же её сжимая в ладони, как свою личную собственность. – Что это на тебе, хен? Не подскажешь? – имеет в виду каблуки, которые старший планирует сжечь сразу же, как только освободится из стальной хватки Чонгука. Поправочка: если вообще освободится. – Эт-то на показ, Чонгук... П-пойми меня правильно, – жмурится изо всех сил, тяжело дыша и готовясь принять свою тяжелую участь, – если тебе не нравится, я сниму их сейчас же- – Мне нравится. Чимин распахивает глаза, ловя губами душный воздух в комнате, и как будто в одно мгновение отрезвляется, ощущая уже на своём бедре покоящуюся ладонь Чонгука, что мнет, гладит и жадно трогает, вжимаясь в ягодицы старшего своим негодующим от недостатка внимания пахом. – Н-нравится? – Давненько я тебя не брал, правда? Ах, дай-ка подумать, – игнорирует чужой вопрос и делает выжидающую паузу, пока старший в любопытстве затаивает дыхание, не смея предположить, что скажет Чонгук, – я ведь никогда тебя не брал, хен. Точно. Никогда. Как Чимин мог позабыть о том, что в их с Чонгуком отношениях, которые длятся, без малого, уже три года, он всегда был в активной позиции? До этого дня, следовательно. В какой момент все пошло не по плану? Чимин сегодня до одури красив, думает младший (хотя, боже, был ли день, когда его парень не был красив?), что его просто хочется на руки взять и спрятать где-нибудь, чтобы больше никто, кроме самого Чонгука, не смел им любоваться и высказывать свои комплименты. Даже на этот гребанный показ его отпускать не хочется, ведь он, его Чимин, будет блистать на подиуме именно в этом, и младшему хочется голову свернуть каждому, кто будет смотреть на его любимую модель дольше трех секунд. Да, Чонгук – это синоним к слову "собственник", и что? Он очередным шлепком старшего награждает, а тот в ответ лишь мычит, ведь все тело слишком резко накрывает приятно тянущей волной, плавно переходящей в боль внизу живота. Становится труднее дышать и держать себя на грани сознания. Но Чимин изо всех сил старается. Он по столу слегка ерзает животом, отчего его ноги плавно раздвигаются в стороны, а младший и не против на эту картину засматриваться с довольной усмешкой на губах. Чонгук, одной ладонью вдавливая модель в свой рабочий стол, другой – ее ремень, что ниже корсета, цепляет и небрежно расстегивает, чтобы минутой позже сомкнуть его вокруг чужих рук. Чимин почти что вопит от этого действия, а Чонгук без труда его обездвиживает, не оставляя ему и капли надежды на чудесное спасение из своей хватки. – Ч-что ты творишь... – пытается выбраться из кольца тугого ремня, но все попытки тщетны, поэтому ему приходится лишь с оставшимся негодованием свою взмокшую чёлку сдуть со лба, чтобы получше рассмотреть это нахальное лицо через некоторое время. В чонгуковых зрачках давно демоны пляшут, нарочно подзадоривая, и он их с улыбкой слушает, но все-таки поступает по-своему. Кожа так сильно аппетитную задницу старшего сдавливает, что Чонгук ещё раз ладонью по ней проводит с лаской, чтобы позже одним рывком стянуть обтягивающие штаны с крепких бедер. Чиминова кожа пиздецки горячая, вся пылает под пальцами, и Чонгук намеренно наклоняется, чтобы оставить смазанный поцелуй на разгоряченном бедре. – Давно хотел узнать, какой ты на вкус, хен, – злорадно шепчет на красное ушко Чимина и своим пахом случайно врезается в его ягодицы, обтянутые тонкими боксерами, которые уже давно трещат по швам – готов поспорить, что у тебя встал лишь на моё присутствие, зайка, – все та же игривая улыбка на чонгуковых губах пляшет, пока он пальцем поддевает резинку чужих боксеров и резко ее отпускает, отчего та с характерным звуком ударяется о кожу. Чимин еле слышно мычит, а сам краснеет сильнее от ранее сказанных слов Чонгука, что очередной приятной волной отдаются внизу живота. Его ноги так сильно дрожат, что, кажется, ещё чуть-чуть и он просто упадёт, медленно сползет на пол, сломав при этом эти несчастные каблуки. Официальные герои дня. Однако Чонгук не прочь присвоить это звание себе, поэтому через мгновение стягивает узкие боксеры по горячим бедрам, оголяя любимую задницу. Кожа на ней так же сильно горит, как и весь Чимин, и младший не отказывается от желания вновь ударить одну из половинок, отчего на ней медленно, но ярко расплывается небольшое пятно. Чонгук им откровенно любуется, показательно облизывая губы (жаль, что Чимин не может этого видеть) и бережно гладит ладонью, опускаясь на свои колени и оказываясь лицом прямо на уровне чиминовых бёдер. – Ч-чонгук? – тихо зовёт, ведь чувствует, как его нежную кожу на ягодицах опаляют горячим дыханием, а после пускают в ход сильные пальцы, с жадностью сдавливающие обе половинки. Сердце на автомате начинает биться быстрее, и Чимину кажется, что он вот-вот и скончается, даже не увидев перед собою нахальное лицо младшего. – Что ты задумал, негодяй? – Не волнуйся, хен. Тебе понравится, – чонгуково "тебе понравится" никогда не заканчивалось чем-то хорошим, поэтому модель заметно напрягается, пытаясь высвободить руки из тугого ремня. Чонгук смотрит с прищуром и пальцами чиминовы ягодицы раздвигает в разные стороны, любуясь розовой промежностью, что под тёмным взглядом рефлекторно сжимается, – ах, такая красивая детка. Чимину хочется провалиться под землю. Чонгук губами касается бережно, в первую очередь, самой ягодицы, на которой все еще красуется потемневший след от его удара, целует и пускает в ход язык, буквально зализывая то, что появилось по его вине. А после спускается меж двух половинок, довольно поглядывая снизу вверх на Чимина, и коротко лижет красную дырочку самым кончиком языка, отчего старший заходится судорожным вздохом. – Боже, Чонгук... – его глаза сами по себе закрываются, а он сам слегка вздрагивает и вперёд дергается, как только чувствует чонгуков язык в самом уязвимом месте. Щёки неистово горят уже сколько минут, а губы то и дело приоткрываются в очередном судорожном вздохе. Его парень творит с ним невообразимые вещи. – М-м, да, детка? – младший будто бы и не чувствует никакого смущения: наоборот, чувствует себя вполне уверенно, так, будто он каждый день вылизывает тесного и горячего Чимина. Так и есть: тот весь горит, температура его тела зашкаливает настолько, что Чонгук опасается, как бы парень действительно не заболел от всех этих внезапных и головокружительных (в прямом смысле этого слова) событий. Чиминова промежность такая же горячая, как и её владелец, и младший готов поклясться, что это лучшее, что он видел за последние несколько месяцев (помимо самого Чимина, конечно же). Он опаляет своим тёплым дыханием содрогающуюся в сладких муках дырочку и вновь её лижет, на этот раз дольше и жаднее. Такой голодный, Чонгук не даёт отчёт своим действиям, он лишь делает так, как велит ему быстро колотящееся сердце. А оно велит ему грубее сжать пальцами упругие ягодицы старшего и лизать, лизать, лизать. Чонгук одним кончиком языка обводит нежный контур, а после смачно чмокает раскрасневшуюся промежность, следом высовывает свой язык наружу и начинает активно мазать им по красной дырочке, которую то и дело сжимает парень, возмущенный такими "издевательствами" со стороны этого "негодяя". – Б-блять, с-сука... Ч-чонгук... – почти что хрипит и глаза рефлекторно прикрывает, когда младший ну уж слишком хорошо языком трётся о его сжимающуюся и такую влажную дырочку. К сожалению, только снаружи, – п-прошу... Чонгук его мгновенно по ягодице ударяет, так резко и неожиданно, что рвущийся наружу стон модели застревает в горле, а низ живота, все еще стянутого тугим корсетом, так и обдает несколькими волнами жгучего желания, бьющего по бедному Чимину, словно сухой, но такой необходимый сейчас хлыст. – Никакого "блять" и "сука", малыш. Веди себя подобающе настоящей грациозной модели, – младший злорадно свои губы растягивает в довольной ухмылке, пока на время отрывается от нуждающейся в постоянном внимании дырочке старшего, и мягко её чмокает пару раз, после касаясь подушечкой большого пальца и принимаясь мягко массировать кожу вокруг, – и дай хорошенько тебя вылизать. Ты ведь не хочешь быть тугой и совсем не растянутой деткой, когда мой член будет таранить твою бедную простату? Очередной чонгуков смешок совсем рядом с бедной почти пылающей огнём промежностью, Чимин с силой себя сдерживает и (почти) спокойно глаза свои прикрывает, делая глубокий вздох – он клянется, что убьет этого засранца сразу же, как только выберется из его хватки. – Ты что-то просил у меня, детка. Я тебя слушаю. – Я-я... Он совсем и забыл, что хотел сказать Чонгуку это. – Ну... – Ну? – Боже, просто трахни меня языком, ладно? Меня бесит, что ты водишь им лишь вблизи да около, – недовольно кидает и вздыхает совсем нетерпеливо, будто ещё чуть-чуть, и он сам накинется на Чонгука, что, на самом деле, сущая правда. Терпение старшего на исходе. И в плохом, и в хорошем смысле. Уголки губ Чонгука мгновенно тянутся вверх. – Ах, с этого и следовало начинать, детка. Для тебя все, что угодно, ты ведь знаешь, – подмигивает с озорной искоркой в глазах, а Чимин уверен, что прямо сейчас младший улыбается так, будто купил свою самую любимую шоколадку. Чонгук лижет, но уже не с той нежностью, что была раньше, он лижет жадно, упорно и с голодом, буквально лицом зарывается меж мягких ягодиц и наконец пускает в ход самое главное: большими пальцами по бокам раздвигает пульсирующую дырочку, что сейчас так нуждается в нем, и языком плавно проникает внутрь, скользя по тугим стеночкам совсем неторопливо и с нескрываемым наслаждением, медленно, так, чтобы парень привык к новым, совершенно внезапным ощущениям. – Ч-черт... – влажные волосы старшего уже давно растрепаны, глаза прикрыты, будто налиты тяжёлым свинцом, но ресницы так и подрагивают из раза в раз, а он сам по своим пересохшим губам постоянно водит языком, ощущая, как в горле становится совсем сухо. Ему безумно хочется пить. Но вот Чонгук уже резче толкается языком в тугую дырочку модели, и та несдержанно, гортанно стонет, щекой неудобно ерзая по гладкой поверхности стола. Ощущения невероятные, и Чимину хочется в них захлебнуться как можно скорее. Хоть и плавать он совсем не умеет. Так вот, что чувствовал Чонгук, когда старший вылизывал его тугую задницу по первому желанию или прихоти. Чимину нравится. Определённо. Чонгук так громко губами причмокивает, с довольным видом отстраняясь от разбитого и давно превратившегося в лужу парня, и дышит тяжело, снизу вверх на него поглядывая и буквально прожигая тёмным взглядом, который Чимин хорошо чувствует на себе. Мурашки уже давно бегают по взмокшей коже, а его влажный член позорно дёргается, непривычно соприкасаясь с нагретой поверхностью стола. Ему слишком плохорошо, и это безумно заводит. – Детка уже хочет кончить, я прав? – Малыш... – Тш-ш, не сейчас, котёнок. Ещё немного. И Чонгук толкается вновь, резко зажимая обе ягодицы в сильных ладонях. Ударяет каждую по несколько раз до быстро краснеющих отметин, пока с заметным удовольствием играется языком с мокрой дырочкой парня, то и дело вылизывая её как внутри, так и снаружи. На языке смакует вкус модели и со слабой улыбкой входит в неё вновь, но на этот раз максимально глубоко, чуть ли не доставая до чувствительного комочка еще нетронутой простаты. Чимина хватает лишь на пару секунд, а после он стонет так протяжно и со слабой хрипотцой в голосе, отчего Чонгука ведёт неимоверно. Он начинает двигать языком так активно и с пошлыми всевозможными чмоками, что совсем забывает о том, что парень был почти на грани две минуты назад. – Чон-и, я сейчас... – голос почти уже сорванный, но сам старший в блаженстве глаза прикрывает, ожидая самую мощную в своей жизни разрядку. Его бедный, и без того стянутый тугим корсетом, живот так сильно узлом скручивает, что невольно становится больно, и Чимин жмурится, ощущая, как его колом стоящий член вот-вот... Чонгук вспоминает о своей цели лишь тогда, когда слышит почти сорванный голос парня. Он обрывает все разом, резко отстраняясь от его красной дырочки, и долго на неё ещё смотрит, собираясь с мыслями и ощущая, что и сам отнюдь не железный. Его член стоит с тех самых пор, как он увидел Чимина на этих ебанных, слишком привлекательных каблуках. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть. – Не сейчас, киса, – говорит уже мягче, хоть и с довольной улыбкой (все-таки, довести старшего одним лишь языком, а потом все оборвать, не позволив тому сладко кончить – новое достижение для Чонгука), и уже бережно чмокает бедную, его собственной рукой потрепанную ягодицу, пока медленно встаёт с колен. Живым из этой игры он точно не выйдет. – Блять, ты издеваешься? Я почти ведь- Новый шлепок, и Чимин тихо шипит, стреляя гневным (но все-таки довольным) взглядом по всему, но только не по Чонгуку. Ну ничего, он его ещё достанет. – А ну тихо. Что я тебе говорил, м? Детка должна быть максимально послушной для меня, – с довольным видом рассматривает парня сзади и все еще слабо сжимает пальцами его горячее бедро, пока другой рукой тянется к одному из ящиков своего рабочего стола. Как никак, но Чонгук любит свою осмотрительность и боевую готовность в любой момент. Он достаёт маленький тюбик прозрачной жидкости как раз тогда, когда Чимин хочет приподняться, но младший ему не позволяет и, придавив всем своим весом дрожащее тело модели к столу, хрипло шепчет ей на самое ушко, после подцепляя красную мочку влажным языком: – Ты такой тугой, хен. Мне кажется, понадобится еще немало времени и терпения, чтобы как следует растянуть твою тесную дырочку, которая еле-еле примет лишь одну головку моего члена, как думаешь, м? – делает особый акцент на слове "головку", толкая язык за щеку, и пристально следит за чужим смущением, берущим абсолютный верх на красивом лице. Чиминовы щеки розовеют по-новому, а их владелец, видимо, делает большое усилие над собой, тяжело вздыхая и прикрывая глаза. Чонгуку даже не нужен чужой ответ, который, к тому же, старший вряд ли даст по причине "я еле сдерживаюсь, чтобы не кончить на твой рабочий стол, гребанный Чон Чонгук", поэтому он быстро с модели сползает и деловито щёлкает своей бляшкой тугого ремня, что уже еле-еле сдерживает его напряжение в тесных джинсах. Чонгук готов щенком заскулить, когда ширинка оказывается расстегнутой, а его колом стоящий член наконец-то чувствует глоток долгожданной свободы. Ему всегда было интересно, каково это – трахаться почти полностью одетым, и сейчас он очень даже не против исполнить свою тайную мечту. Мокрое пятнышко на его боксерах – свидетельство того, какое сильное желание обуревает младшего с ног до головы, что он быстрым рывком стягивает с себя тесную ткань и с тихим шипением наблюдает чудесную картину, достойную мгновенного запечатления в памяти. Его член, настолько влажный и горячий, налитый кровью и давно ожидающий своей очереди, так сильно пульсирует, что это невольно отдаётся в висках, перерастая в сбитое дыхание и постоянное скольжение языком по сухим губам. Чонгук проводит по нему сухой ладонью пару раз, и его губы судорожно приоткрываются в немом стоне, когда он чувствует новую волну возбуждения, электризацией пронизывающей все сильное тело. Между пальцев правой руки он размазывает вязкую смазку, нетерпеливо выдавленную всего лишь пару секунд назад, и все жадно чиминову ягодицу сжимает свободной ладонью, изредка сдвигая её в сторону, чтобы открыть себе потрясающий вид на пульсирующее колечко мышц, которому явно не терпится принять в себя большой член парня. Чимин весь дрожит. Еле на ногах (и в принципе на этих каблуках) держится, и только чонгукова рука, голодно зажимающая его бедную горящую задницу, отрезвляет и приводит модель в слабое сознание. Ресницы неприятно слипаются, горячая шея непривычно зудит, и парень смазанно ведёт своим плечом, ощущая, как все его конечности постепенно затекают. – Ч-черт, аргх, что ты– – Тш-ш, – ласково шикает на модель, в то время как прохладными и влажными, испачканными в смазке пальцами касается горячего колечка мышц, что тут же судорожно жмётся, заграждая Чонгуку дальнейшее проникновение, – детка, расслабься. Прошу. И Чимин подчиняется. Позорной лужей растекается по столу, затаив дыхание и не смея пошевелиться, пока младший нежно, даже бережно гладит и мнет его хрупкую, нетронутую промежность. Совсем новые ощущения приятным хлыстом его будоражат, липнут к коже мягкой искрой, накрывают его с головой пуховым одеялом, которое, пускай и колется, но греет, боится причинить лишний дискомфорт, тянущую внизу живота боль. Модель как будто в сон проваливается, прикрывая тяжёлые веки, но тут же с её губ слетает глухой полустон, а тело пронзает горячей волной, когда младший неторопливо одну фалангу пальца погружает в тесный, совсем тугой проход. Чонгук терпелив, и поэтому он с лаской и даже неким предостережением пробует согнуть фалангу внутри горячего парня, свой язык толкает за щеку, смакует и довольствуется первым сорвавшимся стоном, который плавно слетает с чиминового языка в тот момент, как он добавляет к уже вовсю таранящему узкие стенки указательному пальцу второй, средний. Раздвигает внутри уже оба, медленно и мучительно, с искоркой удовольствия в глазах наблюдая за быстро сменяющимся эмоциями на чужом лице. Чимин задыхается. Его парень балансирует буквально на грани, двигая внутри пока что двумя пальцами, но он знает, что за этим последует и третий, который Чонгук добавит тогда, когда убедится в достаточной растянутости нежных стенок. Чимин знает, ведь с таким же усердием и осторожностью трахает пальцами Чонгука, когда тот умоляющим его голосом шепчет: "Ну трахни же, х-хен!". Только вот одна незадача: теперь трахает не он, а его. – Ч-чонгук! – Да, малыш? – Хочу... б-больше хочу, черт, – жмурится, ведь так сложно сказать всего два слова. Но Чонгук понимающий и в этот раз, на удивление, не дразнит: делает все так, будто мысли чужие читает, и добавляет третий, безымянный палец, с трудом вдыхая душный воздух и стараясь протолкнуть палец дальше, к остальным. С языка модели начинают срываться совсем иные стоны и вздохи, не те, которые заставляли давиться всего несколько минут назад. Это стоны наслаждения, начинающего медленно обуревать низ живота старшего, и он сопит, мычит и хрипит, ерзая по столу тугим корсетом, что неудобно стискивает все его напряжение в теле. Чонгук двигается уже быстро, рьяно, жадно, на тесные, горячие стенки давит с особым удовольствием, будто делает это уже не одну сотню лет. Ему нравится то, как старший просит, – он ещё никогда его так не просил. Все у него внутри будто бы становится податливее, нежнее, просторнее, а стоны чередуются один за другим: лёгкая боль, наслаждение, тянущее чувство и снова сладкое удовольствие. Чонгук успевает вынуть пальцы с характерным хлюпающим звуком до того, как модель может кончить. – Почему ты остановился? – в голосе нотка ещё неиспробованного за день укора; Чонгук смакует его на языке. Нравится. – М-м, неужели тебе нравится, детка? – тянет с очевидной издевкой, размазывая между согревшихся пальцев пламенную смазку. – Что за глупый вопрос, Чон Чонгук? Я бы не стонал таким голосом сейчас, если бы мне не нравилось, не стоял бы перед тобой с раздвинутыми ногами и крайне податливой задницей. Совсем не думаешь, негодяй, – корит уже без укора, ведь знает все мотивы парня почти наизусть. – Я думаю, котёнок. Очень много думаю, – прикасается нагретыми пальцами к такому же горячему члену, губу до боли кусает, когда случайно задевает пульсирующую головку, не следя за пальцами (смотрит только на ожидающую его в себе растянутую чиминову задницу), и плавными движениями наносит смазку на член, слабо себе надрачивая. Наклоняется к успевшему остыть ушку модели, пока членом касается прямо её горящей ягодицы, – например, о том, как долго буду тебя трахать, насаживая на свой член, когда ты придёшь с этого гребанного показа, который мешает мне насладиться своей сладкой деткой сполна, – ушко тут же вспыхивает. – Боже, Чонгук, просто– – Просто? – Трахни меня? Глубокий вздох. Чимин ещё хочет добавить что-то типа: "Без шуток. Я хочу, чтобы ты взял меня, хорошенько оттрахал и кончил прямо–", но Чонгук его опережает. – Просто будь хорошей деткой, хорошо? Чимин не успевает кивнуть. Член его парня скользит по разгоряченному бедру именно в тот момент, когда он приоткрывает рот, из которого тут же вылетает немой стон, а не слово согласия. Чонгук его руки, стянутые тугим ремнем, быстро фиксирует, зажимая в большой своей, и на себя слегка тянет, соскальзывая головкой прямо к пульсирующей дырочке. Плавно мажет членом между горячими, мягкими половинками, грозится войти внутрь, когда влажная уретра касается самого уязвимого, но не входит, явно оттягивая ощущения. Хочется насладиться этим моментом в полной мере. Чимин хочет что-то сказать, но тут же откидывает эту идею подальше, понимая, что будет лучше без слов. Всегда было. В него проникает лишь одна головка, но ему уже хочется добровольно сойти с ума. Он скулит задушенно, слепляя тяжёлые веки обратно, а Чонгук не торопит и сам не торопится, бережно поглаживает бедро и на ягодицу скользит, мягко её зажимая в ладони. Делает плавный толчок, понимая, что уже сам готов заскулить от той тесноты, что его отчаянно сдавливает со всех сторон, поэтому входит лишь наполовину, ослабляя хватку на чужих руках. Старший сам пытается насадиться, жмурится изо всех сил, но только помощь со стороны Чонгука и его последний, более резкий рывок позволяет парню полностью ощутить в себе возбужденную, такую же пульсирующую, как и его тугая задница, плоть. Она ощущается слишком остро, чтобы быть фантазией из его самых мокрых снов, и это отрезвляет лучше, чем что-либо другое в настоящее время. Его тушь начинает размазываться в тот момент, как Чонгук делает ещё пару пробных толчков, чтобы начать двигаться довольно мягко и неторопливо, но уверенно, строго зажимая одной рукой мягкую ягодицу, а другой – уже давно ослабевшие руки модели. Чимину кажется, что младший намеренно начинает входить максимально глубоко, чтобы достать до чувствительного комочка простаты, но Чонгук ещё даже не старается, медленно двигая своей рукой и думая о прибавлении темпа лишь через некоторое время. Тугая задница модели его дразнит, соблазняет, дурманит. Его глаза поддернуты легкой дымкой, которая не рассеивается с той самой минуты, как младший увидел отражение своего парня в зеркале. Толчок. Ещё один. Резкие, но точные, бьющие прямо по тесноте, скрытой глубоко внутри. Чимин губами ловит душный воздух, пока двигается в такт толчкам. Ну, как двигается, точнее, пытается, неумело скользя по столу животом и пытаясь выгнуться в пояснице следом за сильной рукой младшего, на которой и держится вся его опора. Он никогда не думал, что будет скулить и стонать от члена Чонгука в себе, но именно это он сейчас и делает. Заходится очередным хриплым стоном, когда крупная головка криво мажет по тесным стенкам внутри, и своими ослабшими пальцами дотрагивается до чужой тёплой ладони, что хочется отчаянно сжать, но, увы, Чимин не может. Пока что. Чонгук улыбается, когда в награду за все свои старания получает долгожданные стоны и сдержанный скулеж, что бьет по его слуху слишком сильно и заставляет резким шлепком опуститься на одну из дрожащих ягодиц модели. Чимин глухо мычит, переворачиваясь на другую щеку, и пытается шевельнуться, чтобы хоть как-то избавиться от зудящего ощущения на отшлепанной заднице, но это оказывается вне его возможностей, на что он тихо вздыхает, послушно принимая в себя парня. Внутри Чимина будто тысяча звёзд в один миг взрывается: он не видит, но точно чувствует, как по чонгуковым зрачкам безумие скачет поочерёдно с жаждой и голодом, и ему это нравится. Дико заводит. Заводит, как его влажный член почти что до простаты дотягивается, снова бьет по дрожащим стенкам, остервенело врезается в хрупкую и изящную задницу, что до этого дня ещё не знала грубых шлепков и краснеющих на себе отметин, но теперь этим наслаждается, с удовольствием пробует и даже требует. Чонгук сам с почти что закрытыми глазами двигается, рьяно толкается и уже обеими руками край стола сжимает по сторонам от чиминовых бёдер. Стол вовсю шатается, глухо бьётся о твёрдый ламинат, вот-вот грозясь пробить в нем дыру, но младший тихо языком цокает, с губ срывая одно лишь "поебать". Модель уже хочет с искусанных губ сорвать "ч-черт, я так скоро...", но чувствует совсем неожиданное: его за бедра быстро подхватывают, лапая совсем бессовестно, и на спину на столе переворачивают, фиксируя дико уставшие все происходящее на себе держать ноги на крепких плечах. Чимин веки позволяет себе разлепить только тогда, когда больше не чувствует внутри себя таранящего взбухший комочек простаты члена. Чонгук смотрит на него со слабой ухмылкой, позволяя закатить себе глаза на долгое "пробуждение" модели. – Только не говори, что мой член тебя усыпил, – мокрые щеки напротив тут же вспыхивают. – Нежнее трахать надо, – выходит совсем тихо и несмело, но парень не сдаётся, закатывая глаза в ответ на чонгуковы. – Мне сбавить темп? – выжидающая пауза; Чонгук намеренно не двигается, вгоняя член обратно и играясь языком за щекой, и довольно улыбается, крепче фиксируя обе ноги модели на своих плечах. Они все ещё мелко дрожат, и Чонгук бережным жестом их гладит, сжимая у самой щиколотки, а затем сухими и горячими губами опускается на голую кожу одной из ступней, скрытых каблуком. Медленно целует, без остановки облизывая губы, и дальше ведёт свой невидимый след, совсем нежно касаясь кожи на косточке, которую тут же небольно прикусывает. Чимин чувствует, что наступил день его смерти. Он только сейчас замечает, что его руки абсолютно свободны, а ремень, видимо, уже давно отлеживается на полу, ожидая своей очереди в следующий раз, и пальцами касается своих влажных щек, что давно измазаны тушью. Улыбка Чонгука становится шире. – Нет, – Чонгук вместо этого слышит: "Только попробуй остановиться". Он вгоняет член быстрым, резким толчком, и над моделью плавно нависает, читая на лице долгожданное облегчение. Глазами спрашивает: "Поцеловать тебя?", на что старший за ворот его футболки грубо хватается, утягивая на себя и смазанный чмок оставляя на губах. Этот чмок быстро превращается в что-то сумбурное, смазанное, модель воздухом давится, когда член Чонгука упирается в его пульсирующий, жадный до родной плоти комочек. Ослабевшие руки тут же вокруг шеи смыкаются, приближая все ближе и ближе, и младший тоже понимает: это "ближе" грубо (читать как "сладко") бьёт по обоим, заставляет краснеть до ушей и глухо постанывать, подмахивая бёдрами в такт толчкам и навстречу друг другу. Чонгук в сотый раз за день становится дико голодным до своего парня: с жадностью сталкивается с его припухшими от многочисленных поцелуев-терзаний губами, ладонями рвано скользит по тугому корсету, хочет его расстегнуть, но в спешке забивает на эту идею, уже с бешеной скоростью вжимаясь в горячие бедра своими, резко толкается и так же резко кусает, боясь упустить тот момент, когда с хриплым стоном на губах в последний раз вобьется в тугую задницу парня. Первым сдается Чимин. Белесыми каплями орошает свой бедный, весь потрепанный корсет, шумно втягивая нагретый воздух губами, и с тяжело приподнимающейся грудью откидывается на шатающийся стол с уставшим взглядом. Чонгук оказывается тверже, но уже через пару минут останавливается с надломленными бровями и делает последний выжимающий, резкий толчок, спуская с искусанных губ несдержанный вздох и обильно изливаясь внутрь. От этого потрясающего ощущения давит в себе довольную улыбку. – Я чувствую, как ты улыбаешься, – младший с чмоком опускается на приоткрытые в немом стоне губы. На чужом лице под недовольством сплошное наслаждение. – Твой показ через полчаса, детка. Не опоздай, – подмигивает, улыбаясь шире положенного. Чимин обещает себе, что сотрёт эту довольную ухмылку сразу же, как вернётся домой.