Сладкая вишня и горький шоколад

      Мандарины. Их аромат такой мягкий, насыщенный, с ноткой кислинки. Он разносится по этажам вместе с льющейся из колонок телевизора предновогодней музыкой. До праздника остаются считанные дни, поэтому крайне важно успеть закончить все дела по списку и написать Санте новое письмо с пожеланиями. Эрика поступала так каждый год своего бренного существования, которое она называла именно так постоянно в начале строки. Умная не по годам девочка сразу поняла, что её желания не должны доходить до небывалых высот — никто не построит у неё во дворе величественный небоскрёб, как в Нью-Йорке, и пони резко не отрастят крылья, чтобы спуститься с небес прямо в её комнату и пропеть любимую песню. Нет, нужно быть разумнее.       Держа кончик карандаша возле губ, Синклер младшая била ногами по кровати и раздумывала, что же Мистер и Миссис «Клаусы» могут положить под новогоднюю ёлку в этом году. Ей на ум сразу же пришли деньги, которые она могла бы вложить в свой будущий летний бизнес по продаже свежеприготовленного, или нет, лимонада. Она долго обсуждала это со своими «бизнес-партнёрами» — Эйприл и Кэти, подругами, с которыми они когда-то в саду делили один горшок и бросались грязью в воспитательниц — и в конечном счёте пришла к выводу, что лето восемьдесят пятого выйдет одним из самых лучших и самых прибыльных. Но просить на карманные расходы слишком слабо — Эрика и так постоянно делает это у родителей. А здесь, в праздник, нужно подойти с умом.       Мимо комнаты мелькнул Лукас, причитая во весь голос. Его силуэт был виден из открытой настежь двери.       — Как я пойду в этом, мам?! Хейли засунула свой красный свитер в стиральную машину, и теперь мои штаны розовые, — завопил он, тряся одеждой. Плакат, висящий на стене, чуть приподнялся из-за потока воздуха. — Пусть она мне новые покупает!       — Ага, а ещё что? — крикнула в ответ Хейли. Спустя пару секунд возле обители самой младшей в семье возникла и вторая особа с полотенцем на голове и широко распахнутыми глазами. — Когда я загружала машинку, твоих вещей там и подавно не было, так что это твоя оплошность.       — Ты невыносима! — Лукас топнул и пошёл прочь. Через мгновение хлопнула дверь его комнаты.       — Кто бы говорил! — Синклер старшая направилась ровно в противоположную сторону, в точности отражая действия брата.       На лице Эрики возникла улыбка. Ей всегда нравилось смотреть за перепалкой этих двух, а особенно, если всё происходило из-за неё. Кто же мог подумать, что никто из них и не загружал красный свитер и белые штаны. Так, детская шалость.       Но если возвращаться к своему желанию, то всё было прозаически просто.       Эрика приставила грифель к листу бумаги и начала старательно выводить строки, прикусив кончик языка и делая такие обороты, о каких дети её уровня даже и подумать не могли бы. За окном медленно падал снег, кружился, унося в вихрь крупицы, оседал на шапках прохожих и позволял лепить из себя снеговиков и маленьких ангелов. Отметка на термометре достигала рекордных минус двадцать семь, на удивление всех жителей Хоукинса, ведь такой погоды не было уже давно перед самым Новым годом. До детского носа дотягивался аромат рулетов, готовящихся в духовке на первом этаже. А затем донёсся и голос матери, взывающей семейство на пробу.       Синклер к этому моменту выводила последнее слово. Довольная, она оглядела своё творение, отложив карандаш к фломастерам.       Дорогой Санта Клаус,       Моё бренное существование проходит слишком скучно — все мои одноклассники ковыряются в носу и едят свои же… Нет, тебе это знать не нужно. Хотя твои эльфы, наверняка, проделывают то же самое в тайне от тебя. Ты над ними держи надзор, пожалуйста, не хочу получить подарок в точности, как в восемьдесят третьем. Ты понял, о чём я.       В этом году я была слишком послушной. Давай закроем глаза на покраску велика моего брата, поломанный телевизор, драку в девчачьей раздевалке… На то у меня была причина — Мэри Уинстон сказала, что моя пони устарела и вообще мой любимый мультик — полный отстой. Я с гордостью отстояла его честь — ну, выбила зуб, ничего же страшного, отрастёт. Молочный был, тем более. Но я не про это. Моих родителей слишком редко вызывали в школу в этом году — всего десять раз. Поэтому я считаю, что заслуживаю достойный подарок — я давно мечтала о настоящей собаке, но у отца аллергия, поэтому из всей живности в нашем доме, к сожалению, есть только мой надоедливый брат и громкая старшая сестра. Однако надо разбавлять это всё. Совсем недавно я заметила в магазине игрушечных собак «Pound Puppies» — они такие же, как и настоящие, с механизмом и мягкие-мягкие. У Мэри Уинстон такая есть…       В общем, я хочу собаку. Верю, что ты исполнишь моё желание, Санта Клаус.       P.s. нежно-коричневого цвета, с чёрными глазками и таким же блестящим носом. А ещё с розовым ошейником с косточкой. Ну и с белым в красный горошек платьем. Не забудь проверить дырку для хвоста.       С любовью и ожиданием, Эрика Ли Синклер.       Письмо было в точности таким, каким она его себе представляла. Только не хватало одной маленькой детали. Эрика приклеила рядом со своим именем изображение белой пони с радугой позади. Теперь всё было готово.       — Мам, не давай Лукасу и папе прохода — они всё съедят, — заорала Синклер младшая и побежала прочь из комнаты, предусмотрительно оставив дверь открытой, а письмо — незапечатанным.

***

      Стив Харрингтон не мог бы и подумать, что его жизнь способна измениться всего за один вечер с чудаком с антенной и запеканкой матери в руках. Пока они находились на чердаке, Хендерсон всё время держал рот открытым — даже тогда, когда отправлял очередную ложку с «Пищей Богов» в желудок, коей он нарёк еду. Ходил всё из стороны в сторону, с разных углов наблюдая за Стивом, разбирающим шкаф для одежды. Пальцем тыкал в ещё не раскрученные шурупы, показывая, что их непременно надо ликвидировать, но ни в коем случае не потерять.       — Я вот однажды потерял одну деталь при создании робота, так он, как только поехал, сразу бац, — Дастин расставил руки, придавая своей речи больше выразительности, — и распался.       — Ты создавал роботов? — зачем-то спросил Харрингтон, с недоверием посмотрев на мальчика, который тут же начал улыбаться в свои далеко не полные тридцать два и с гордостью приподнял подбородок.       — Ещё каких. Они мне и еду приносили, и корм нашей кошке отвозили, и в игры со мной играли, правда, всегда проигрывали, потому что думать не умели и карточки не те брали, но это не суть, — покачал головой юнец и поднял указательный палец. — Сама идея прогрессивного будущего в моих руках.       Харрингтон проронил «Круто», действительно восторгаясь мальчишкой. В его возрасте Стив только мячи бросал, да от копов иногда сбегал, потому что любил подольше погулять на улице и с пацанами полазить по разным заброшенным домам. Часто ему за это прилетало и от родителей, и от представителей органов власти, однако юнец ни на секунду не бросал это дело, счёсывая коленки в кровь, кашляя из-за поднявшейся над футбольным полем пыли и устраивая драки с соседской детворой стенка на стенку. Но он никогда не пробывал создавать роботов, да таких, которые будут приносить еду и вообще двигаться. Харрингтон представил, как соорудил бы нечто механическое. Оно бы сразу же на втором шаге задымилось, взорвалось и запачкало весь пол, стены и юного строителя.       — Нет, не круто, — выдохнул Дастин, поникнув. — Многие считают меня и моих друзей задротами, потому что мы хотим изобрести что-то новое, сидим в библиотеке за книгами и в радиорубке с учителем после уроков. Ну и потому что в «Подземелья и драконов» играем, — посмотрел на свои руки, делая вид, что чем-то кропотливо занят, но на деле пытался спрятаться от того взгляда, который получил со стороны старшеклассника. — Другое дело ты. Ты действительно крутой, Стив, — воодушевился парнишка, — На тебя хотят равняться, потому что ты звезда школы, лидер целой баскетбольной команды. И ты вовсе никакой не задрот.       В голосе Хендерсона звучало благоговение перед Стивом, потому что, признаться себе, тот являлся примером для подражания и даже кумиром, после Сильвестра Сталлоне и Исаака Ньютона. С таким, как он, хотелось общаться, потому что было чувство, что непременно новые знания снизойдут в голову и жизнь станет проще, легче и спокойней. Но вместе с этим такие люди приносили в быт больше веселья, воспоминаний, которые страшно будет вспоминать после вечеринок, больше азарта и искры. Дастин даже за модой пытался следовать — так же волосы залачивал у зеркала дома, но кучерявая шевелюра никак не поддавалась никаким средствам и выходил дикий ужас — словно ежа переехали на машине и тот восстал из мёртвых.       Стив поперхнулся от пыли, когда часть шкафа упала на пол. Посмотрел на мальчика, который болтал ногами, и подумал, что самым правильным будет протянуть отвёртку и подозвать к себе.       — Это не делает меня крутым, — пожал плечами Харрингтон, и оба принялись разбирать заднюю часть шкафа. Болты настолько приелись к поверхности, что пришлось приложить немало усилий, чтобы провернуть их хотя бы в одну сторону. — Ещё в средней школе я гнался за авторитетом, а в этом году, веришь или нет, всё равно даже стало — просто пожить хочется нормально, в университет поступить туда, куда хочу, с девушкой начать встречаться не на неделю, две или месяц, а так, чтобы рядом с тобой была, — голос Стива казался слишком тихим, но Хендерсон улавливал каждый звук. В один момент отвёртка перестала вращаться в его руках, а болт остановился на половине своего пути. Пара детских глаз неотрывно уставилась на соседний профиль, освещённый слабыми лучами лампы. — Жить отдельно от родителей в своём доме, а к близким приезжать на выходные на барбекю или собираться на День Благодарения всей роднёй, даже с Техаса, не понимая, как далеко могли уйти корни, — Харрингтон посмеялся, вспоминая свою тётку Мирси, которая всегда норовила его накормить и напоить, а затем непременно заставляла пойти на родео и оседлать быка. — По клубам хочется ходить, отдыхать, а потом с похмелья идти на занятия… Этим ты не набиваешь себе степень крутости, Дастин. Этим ты просто живёшь. И если тебе, — Стив посмотрел на мальчишку, — что-то приносит удовольствие, забей ты на тех, кто называет тебя и твою шайку «задротами». Себя таким не считаешь, так на… — запнулся, выбирая более культурное слово, — зачем слушать остальных?       Дастин кивнул. Казалось, лучи ещё больше осветили старшеклассника, создавая нимб над его головой.       — Знаешь, по какой ещё причине ты крутой? — задал риторический вопрос Дастин, улыбаясь. — У тебя самые пафосные и воодушевляющие речи, которые я когда-либо слышал.       Харрингтон улыбнулся, откладывая инструмент в сторону, а Хендерсон вновь принялся откручивать болты со своей стороны.       — Только не говори, что ты пропустил все слова мимо ушей.       Мальчик тут же замотал головой.       — Я всё запомнил. Особенно про барбекю и родственников с Техаса… У меня тоже родня оттуда есть — бабушка и дедушка, — признался Дастин, хватаясь за край деревяшки, чтобы та резко не упала. С противоположной стороны её уже поддерживал Стив. — Мы с мамой к ним каждое лето на месяц отправляемся. Это какой-то ужас, — запричитал он, осторожно кладя деталь от шкафа на пол. Далее шли ящики. — Представляешь, как там палит солнце? Моей коже это крайне вредно. А бабушка всё время готовит вот такущие блюда, — раздвинул руки во всю ширину, вспоминая, что когда-то запечённый гигантский ягнёнок действительно был подан к столу. — Как по мне, лучше в Хоукинсе оставаться. Каждое лето с друзьями бродить по городу, играть в игры, строить роботов, настраивать межпланетный контакт через радио и так до конца жизни, — Хендерсон улыбнулся, возводя глаза к потолку, будто бы оттуда к нему снизошло озарение. — Да, вот это жизнь.       — Потом изменишь своё мнение на этот счёт, — выдохнул Стив, пытаясь вытащить заевший ящик. Вещи, переполнившие пространство, не давали этого сделать. Неприятный скрип разносился по чердаку. — Я тоже хотел здесь остаться, а теперь хочу уехать подальше.       Харрингтон даже ногой упёрся в основание шкафа, дёргая ящик на себя. Но единственное, что у него получилось, — с грохотом упасть на пол. В пальцах была зажата ромбовидная ручка, вышедшая с корнем. Дастин тут же засмеялся, а Стив зашипел из-за ушибленного зада.       — У тебя есть ещё полгода, чтобы изменить своё мнение. Жизнь — непредсказуемая штука, — совсем по-взрослому изрёк Хендерсон, протягивая руку помощи. Старшеклассник принял её. — Вот с утра я думал, что буду играть вечером в видеоигры, а теперь торчу здесь с тобой.       — А я думал, что пойду на вечеринку, но в мой дом ворвались с антенной, — укоризненно глянул на Дастина, который взгляд в сторону отвёл, якобы не понимая, про кого идёт речь. — Чёртов ящик, — Харрингтон посмотрел на оторванную ручку, а затем — по сторонам. Глаза зацепились за лом, торчащий из коробки. Уверенно и быстро Стив вернулся на прежнее место с новым орудием, начиная вытягивать ящик с помощью незамысловатого прибора.       Дастин с интересом наблюдал за этой картиной. Было странно, что даже с такими усилиями положение ящика мало изменилось. Будто бы его что-то удерживало помимо вещей. Хендерсон обошёл шкаф и опустился на корточки, изучая прямоугольное пространство, пошатывающееся из-за тщетных попыток с другой стороны. Брови свелись к переносице, как только мелькнули две маленькие железки, торчащие с двух краёв.       — Стив, посмотри, — позвал Дастин, и уже через пару секунд запыхавшийся Харрингтон оказался возле. Упёрся руками в коленки и наклонился, изучая находку. — Надо эти штуки сорвать, они мешают. Давай я встану с другой стороны, буду тянуть на себя, а ты их собьёшь ломом?       Предложение показалось адекватным для обоих. Хендерсон обошёл шкаф и встал в стойку, цепляясь за небольшие выступы ящика, за которые можно было хоть как-то ухватиться. Каждую секунду всё тянул на себя, слыша неприятный скрежет и далеко не тихую брань старшеклассника. На мгновение брови подлетели от словечек, вылетевших по ту сторону. Но Дастин не успел даже толком ни о чём подумать — он полетел назад, а ящик с вещами — прямо на него. Глаза застелила тёмная пелена. Юному Хендерсону показалось, что выбило последнюю лампочку или голова ударилась о стену или пол и теперь он будет лежать без сознания. Но смех Стива успокоил бешено забившееся сердце.       — Слушай, а тебе идёт, — послышался голос Харрингтона, и Дастин понял, что на нём оказались вещи. Тут же отпустил ящик, в который так сильно вцепился, и начал сбрасывать с себя одежду. На лице были серые панталоны бабули Харрингтон.       Смотря на брыкающегося и причитающего мальчишку, Стив осознал, что вечер не так уж и плох, как мог оказаться. Они пробыли на чердаке ещё около трёх часов, за которые вся правда успела вылиться наружу.       — Вот я тебе говорю, что «Подземелья и драконы» — далеко не детская игра, — Дастин взмахнул руками, не понимая, как это произведения искусства могли приписать к низшим расам, по типу сканвордов для 0+ лет и однолинейным настолкам. Харрингтон в этот момент, уставший, лежал на диване, который им предстоит ещё разобрать. Последний заход, и они будут свободны, ведь остальная мебель уже покоилась в коридоре и заполняла собой всё свободное пространство. — С ней прошло моё детство, и я вообще столько часов не спал, сколько в неё играл, а это показатель, — Хендерсон из стороны в сторону ходил, жестикулируя. А Стив только в потолок смотрел, желая заснуть поскорее, ведь за день вымотался. — Она жизни спасает. Мы вот в том году Уилла благодаря ей вытащили с Изнанки и демопсов победили, которые с лаборатории сбежали…       Запинка. Хендерсон остановился, понимая, что сболтнул лишнего. Распалённый желанием доказать, что «Подземелья и драконы» — действительно увлекательная и интересная игра, которая намного круче прочих, не заметил, как развязался язык. Харрингтон нахмурился, а затем повернул голову в сторону застывшего мальчишки, который в этот момент напомнил ему одну из восковых фигур.       — Демопсы? Изнанка и лаборатория? О чём ты?       Воспоминание врезалось в голову Стива слишком резко: он будто бы вернулся в тот момент, когда стоял между Джонатаном и Нэнси, сердце гулко стучало о грудь, мигали новогодние фонари в доме Байерсов, а потом перед ним оказалась тварь. Большая, мерзкая, с широко раскрытой пастью, из которой торчали острые, как ножи, зубы. Помнил противный запах слизи, исходящий от неё, как бил по бокам битой с шипами и слышал пушечные выстрелы. Уилер рассказала ему позже о том, что произошло и кто перед ними был.       — Это эксперимент, — она ласково провела пальцами по голове, массируя её. Харрингтон, лежащий на коленках, смотрел на лицо Нэнси. Было заметно, как тяжело ей даётся объяснить всё. — В нашей национальной лаборатории учёные проводили опыты, и… Они открыли другой мир. Я слышала, как Майк говорил с ребятами на эту тему в подвале. Вроде, назвали его Изнанкой.       — А та тварь, это кто?       — Она пришла из другого мира. Украла Уилла, убила Барб и… Чуть не убила нас. — Уилер сглотнула, вспоминая подругу с широко распахнутыми глазами и ртом. Всю окоченевшую, покрытую слоем слизи, побелевшую. По телу пробежала дрожь.       — Странно это всё, — Харрингтон приподнялся, и лица оказались на одном уровне. — Такого не может быть… Другой мир, всякие существа. Не напоминает фантастику?       — Это не фантастика, а кошмар, в котором мы живём. — Вздохнула она и обняла Стива, стараясь огородиться от страха, преследовавшего её.       Хендерсон молчал. И эта тишина не нравилась Харрингтону.       — Дастин, о чём ты говоришь? — уже поменял лежачее положение на сидячее, скрепляя руки в замок перед собой.       Он заметил нерешительность на лице напротив, как поджимаются губы, выстраиваясь в тонкую линию, как глаза цепляются за всякий предмет, но только не за него. Дастин выдохнул и сел рядом, начиная рассказ с самого начала. И их уже не волновал никакой диван, который необходимо было вынести с чердака, и то, что мальчишке давно было пора идти домой.       Дастин Хендерсон нашёл своего слушателя, а Стив Харрингтон наконец-то понял, что тяжёлое бремя, которое он нёс уже долгое время, теперь можно разделить с товарищем по несчастью и экспертом по демопсам.       — Может, после Нового года сходим в игровой центр? Там автомат новый ставят, — предложил в середине разговора Хендерсон, заложив руки за голову, подобно старшему.       — Погнали, — только и ответил Стив, смотря в потолок.       Диван они так и не разобрали.

***

      Сидеть в кабинете у директора не так уж и плохо. Можно изучить красивый интерьер, созданный специально для одного помещения и только для одного человека, засматриваться на разноцветных рыбок, плавающих в небольшом аквариуме на столе, пробегать взором по вертикальным надписям на делах учащихся, что стоят в стеклянном шкафу. А ещё это прекрасное время, чтобы подумать над тем, что ты уже успел сделать в этой жизни и почему же карма всё время поворачивается задом именно к твоему лицу, а не чьему-то ещё.       Сью Эндерсон никогда не считала себя счастливицей. Будучи девушкой с бойким характером, она всегда шла напролом, ведь на блюдечке с золотой каёмочкой ей ничего не принесут: хочешь в команду чирлидинга — борись, хочешь учиться на средние отметки — делай домашнее задание хотя бы пару раз в неделю, хочешь быть душой компании — вливайся и будь собой, а не надевай маски. И это всё давалось ей с огромным трудом и бесчисленным количеством слёз, пролитых ночью в подушку. Однако она добивалась своего через тернии и долгую работу. Её маленькое счастье заключалось в постоянной борьбе с другими, с собой. Это придавало силы, несмотря на боль. Но только было у неё, как и у всех людей на планете, одно слабое место — родители, имевшие полный контроль над ней и влияние на её дальнейшую жизнь.       Сью помнила тот день, когда положила заявление о переводе в базовый класс по математике, когда сообщила новость о новом предпочтении стать поваром, ведь это давнее желание. Реакцию матери и отца она никогда не забудет. Эндерсон проснулась с опухшим лицом, поломанным внутри сердцем из-за несправедливости. Она смотрела в зеркало, пока чистила зубы, и думала, почему над её жизнью распоряжаются другие люди и лепят из неё, как из пластилина на уроке труда, то, что хотят видеть сами.       «Ты должна вести себя как леди. Ты должна учиться на «отлично». Ты должна сдать все экзамены и поступить именно в этот вуз на именно эту специальность. Ты должна быть порядочной и чистоплотной. Ты должна постоянно быть занятой, ведь отдых — удел слабых. Ты не должна думать о мальчиках, потому что тебе ещё рано. Ты не должна долго гулять и сидеть у подружек, потому что у тебя есть дом».       Но лампочка в ванной мигнула. И во взгляде Сью мелькнули искры злости. Что-то в душе маленькой девочки преломлялось, когда она вспоминала каждую фразу, брошенную ей за всю свою жизнь отцом или матерью. Она будто бы была для них бесчувственным роботом, который обязан слепо следовать их приказам и исполнять всё, что вздумается.       — Я ничего не должна, — одна короткая фраза, но цепи, сковывавшие тело на протяжении семнадцати лет, будто стали разрываться. Сью смотрела на себя и понимала, что ей не нужно быть идеальной для родителей, ведь идеальных людей просто не существует и тобой всё равно кто-то будет недоволен.       В тот день она надела ту самую чёрную кожаную юбку по колено и яркий синий свитер, которые долгое время покоились у неё на полке, ведь, по словам матери, такие вещи нельзя носить ученице школы. Тогда Эндерсон пропустила завтрак, игнорируя любые слова отца. Просто захлопнула дверь и пошла в школу, ощущая, как ломается мост между ней и родителями. Но терпеть всё Сью больше не могла. Ей нужно действовать.       Именно её действия привели в кабинет директора, в котором сейчас сидели мистер и миссис Эндерсон, учитель математики Шварц, сама Сью и директор Миллер. До слуха долетали споры родителей, которые были крайне недовольны образовательной программой Хоукинской школы.       — Вы только посмотрите, — мать указала в сторону дочери, — как такой внешний вид вы поддерживаете?! Где форма, как была при нас? Вы детям так руки развяжете, они потом и курить тут начнут, и пить. Если уже не начали.       — Послушайте, миссис…       — Нет, это вы послушайте! — перебила она директора и схватилась двумя пальцами за переносицу. — Это наказание какое-то, а не школа. У нас была прилежная девочка, которая во всём слушалась нас, а теперь она то и дело огрызается, норовит показать свой характер, но не доросла ещё. Почему вы каждому их желанию потакаете и не уведомляете родителей?! Приносит она нам помятую эту бумажку о переводе в другой класс по математике, уже с вашей подписью, — сделала акцент на последних двух словах, наклоняясь вперёд. — А мы даже и не знали!             Шварц, стоящий у стены, приспустил очки. Его крайне не устраивало то положение, в котором он сейчас оказался — дети одни сидят на уроке, не получают должных знаний, а ему самому нужно стоять по неясным причинам здесь и слушать претензии взбалмошной мамаши. Но ещё более его раздражали родители Эндерсон, потому что даже не хотели считаться с дочерью. Будто бы она марионетка в руках опытных кукловодов и только.       — Но Сью нам ясно дала понять, что не справляется с нагрузкой и именно этот вид математики не нужен ей для будущей карьеры, — заверял Миллер, стараясь придерживаться спокойного тона, однако, это удавалось с трудом. Даже многолетняя выдержка носила сбои.       Миссис Эндерсон хмыкнула, откидываясь на спинку стула.       — Мы вам ясно дали понять, что оплачиваем все нужды вашей школы и спонсируем проекты, игры, выставки, только потому что здесь учится наша дочь. И она должна учиться так, как надо нам, — женский голос приобрёл небывалую сталь. Только Сью уже не дёргалась от него. Прекрасно понимала, что дома её будет ждать не менее интересный разговор, но сил бояться даже не осталось. Ей просто захотелось уйти куда-нибудь далеко.       — Мы думали, что вы нанимаете компетентных сотрудников, которые способны действительно научить нашего ребёнка, — мать посмотрела в сторону, одаривая Шварца презрительный взглядом, словно он и не человек вовсе. — А вместо этого вы нанимаете юнцов, которые и не смыслят ничего в науках, — пальцем указала в сторону учителя.       Тут Сью перестала разглядывать аквариум, смотря теперь на оторвавшегося от стены человека. Директор уже открыл рот, как чужой голос заставил его замолчать.       — Мэм, — снисходительная улыбка на лице казалась угрожающей, — если вас так интересует уровень моих знаний, то можете прийти на уроки и посмотреть, как я веду занятия и что я говорю ученикам. Персонально для вас выделю место за первой партой, заодно проверим, с какой скоростью вы усвоите теоремы и что останется в вашей голове по окончании рабочего дня, — женские, накрашенные карандашом брови подлетели. Отец закинул нога на ногу, начиная медленно барабанить по ручкам кресла. — Сью не нужна профильная математика, она с ней не справляется и за полгода справиться ей будет слишком тяжело без ухудшения оценок в табеле, потому что завышать я ничего не стану, — Шварц посмотрел на ученицу, видя в её глазах пустоту. — Вы к дочери прислушайтесь и поймите, чего она хочет от жизни, а не слепо за неё всё решайте.       Благодарность. Теперь пустоту заменило это чувство. Уголки губ дрогнули в слабой улыбке, но тут же опустились, стоило Патрику Эндерсону вступить в разговор.       — В наши семейные дела вы не суйте нос, — коротко отрезал, теряя всякий интерес к Шварцу. Обратился к директору, смотря в упор. Так холодно, что мужчина напротив поёжился. — Давайте так. Мы продолжил быть постоянными спонсорами и даже чуть больше, чем были до, если вы не под каким предлогом не будете рассматривать больше заявление нашей неразумной дочери, потому что это было поспешное решение, оказанное под давлением другого человека. — Патрик кашлянул. Достал из кармана платок и вытер рот. — Все дополнительные занятия будут проплачены. Кто из учителей может взять Сью на подготовку?       Складки кожи проступили на лбу Миллера. Он выдохнул и открыл записную книгу, проходясь по расписанию учителей математики взором.       — Свободные часы есть только у господина Шварца, — указал в сторону стоящего рядом учителя. — Но только…       — Я не стану вести занятия. — Коротко отрезал, видя, как мистер Эндерсон гнусно усмехается.       Мужчина поднялся с места, пряча платок обратно. Одёрнул пиджак, поправляя рукава. Миссис Эндерсон тут же поднялась следом.       — Нет, станете. Иначе я сделаю всё, что есть в моих силах, чтобы вас больше не приняли ни в одно учебное заведение в нашем штате. Поверьте, связи у меня есть. Если не верите, то рискните и проверьте. — Исподлобья посмотрел на Шварца, видя, как горят его глаза за линзами очков. — Но знайте, я слов на ветер не бросаю… Господин Миллер, надеюсь, мы друг друга поняли?       Директор только рассеяно кивнул. Поднялся и пожал протянутую руку, а потом неспешно опустился в кресло. Сью сидела без движения. Мать на прощание наклонилась к дочери и что-то прошептала на ухо, сжимая плечо. Через мгновение дверь захлопнулась и в кабинете осталось только три человека.       — Мистер Миллер, такое отношение непозволительно, — Шварц снял очки и взмахнул рукой.       — Прости, Тео, но мы ничего не можем поделать, — директор протёр лицо руками и шумно выдохнул. Никогда разговор с родителями Сью не был для него приятным. Постоянно в сторону персонала летели претензии, люди кичились своим положением в обществе, позволяя себе больше, чем им дозволено. — Мистер и миссис Эндерсон действительно много сделали для нашей школы, и закрыть глаза на это мы не можем.       Сью хмыкнула.       — Этого следовало ожидать, — встала, закидывая рюкзак на плечо. Посмотрела на директора, а затем и на Тео Шварца, от которого разило злостью из-за вершащейся в стенах школы несправедливости по отношению к работникам и ученикам. А ведь всё из-за одной семейки, в чьих руках оказалась власть посредством денег и положения в обществе. — Спасибо за попытку вытащить меня из всего этого болота, но пытаться больше не стоит. Похоже, вы снова будете видеть меня, к сожалению, на уроках профильной математики.       — К сожалению, да, — согласился Шварц и надел очки. — По поводу дополнительных занятий потом поговорим, у меня сейчас урок, часть которого я и так уже пропустил. Разрешите идти, если от меня больше ничего не нужно.       — Не нужно, — заверил директор и кивнул на прощание.       Дверь вновь слишком громко ударилась о косяк.       — Сью, я правда сожалею, что наш разговор закончился на такой достаточно неприятной ноте, — Миллер поджал губы и налил воды в стакан. Протянул Эндерсон и та приняла его, делая небольшой глоток. — Надеюсь, что в конечном счёте всё образумится. Ты очень хорошая девочка и одна из самых выдающихся учениц. Уверен, что с математикой особых проблем не возникнет. Тем более, мистер Шварц действительно прекрасный педагог. Я порой, право, сам поражаюсь его знаниям, — посмеялся, вспоминая, как при принятии на работу Тео написал задачу для второклассника, а Миллер никак не мог её решить недели три.       — Спасибо вам, но тут дело даже не в математике, — вздохнула Сью, поставив стакан на стол.       Она последней покинула кабинет директора, не ощущая больше тяжкого груза на душе. Если родители хотят сделать из неё первоклассного бухгалтера, то пусть пожинают плоды своих стараний.       Сью Эндерсон прекрасно сумеет им это обеспечить.

***

      — Вот что бы ты хотел себе на Новый год? — Хейли взялась за край машины, наблюдая за работающим Билли. Он возился под капотом уже целый час, сосредоточенно всё проверяя и совершенствуя свой любимый Камаро.       Харгроув косо посмотрел на девушку, которая буквально поселилась в его гараже с недавних пор, когда стоять у озера оказалось слишком холодно. Он помнил, как две машины находились подле друг друга, а их обладатели тряслись из-за мороза и падающего снега даже с двумя пластиковыми стаканчиками горячего кофе. Тогда Хейли чуть было не слегла с температурой, поэтому было принято решение собираться в чьём-то доме.       — Только не у меня, — отрезала, замотав головой.       — Стесняешься меня, Синклер? — провёл кончиком носа вдоль нижней челюсти и губами задел шею, вызывая со стороны вздох.       — Я больше не выдержу двояких взглядов родителей, Лукаса и насмешек Эрики, — раздался стук в дверь, и Синклер поспешно подскочила, вырываясь из кольца рук Билли.       В комнату осторожно заглянула Синтия с тарелкой свежеиспечённых печений. Посмотрела сначала на дочь, а потом на её гостя, не скрывая улыбки, и осторожно зашла внутрь, ставя на край стола еду.       — Вы тут продолжайте, я не буду вам мешать, — сказала, и Хейли отвернулась к окну, проводя рукой по лицу. — Билли, если что-то нужно, ты только говори — всё принесём. Ты в нашем доме самый желанный гость. Ваши отношения очень…       — Мам, оставь нас, пожалуйста, — резко прервала её, испытывая неловкость и стыд. От одного слова «Отношения» у Хейли прошлась по спине дрожь.       «Мы не пара. И у нас нет никаких отношений»       Синтия выразительно выпучила глаза и показала класс. Перед тем, как скрыться за дверью, повторила сказанную ранее фразу, и всё же покинула комнату. Билли засмеялся.       — А мне здесь нравится, — он подошёл к столу и закинул в рот пару печенек с разноцветными конфетами. — Мне по душе выпечка твоей матери, тем более столько комплиментов к моей персоне я давно не слышал. Тепло, уютно. Ну прямо Рай.       — На большее не надейся, Харгроув. Лимит лестных слов исчерпан с сегодняшнего дня, — Хейли через мгновение оказалась возле принесённой мамой еды и забрала тарелку. — Пока не придумаешь место, есть не будешь.       — Я твоей матери всё расскажу, — он ухмыльнулся, понимая, что преимущество в этом доме будет явно на его стороне.       Хейли хмыкнула, представляя эту картину.       — «Я, великий и страшный, Билли Харгроув нажалуюсь матери Хейли Синклер на то, что она отбирает у меня еду. А потом я пойду и кину её в сугроб, ведь моя месть будет холодной и неожиданной. А ещё я больше никогда не подпущу её к себе, ведь она взяла и обидела меня до глубины души, забрав тарелку самой восхитительной еды».       Под конец своей пламенной речи она еле сдерживала смех, только вот Билли смотрел на неё, как на умалишённого человека.       — Тебе определённо нужно стать клоуном по профессии, Синклер. Это твоё призвание.       Короткая перепалка закончилась предложением Харгроува провести последующее время у него в гараже, где он сможет заодно поработать с машиной. Однако Билли даже не ожидал, что присутствие вечно бренчащей Хейли ему нисколько не надоест. Наоборот, он вслушивался в её монологи, иногда вклинивался в рассказы с колкостями и насмешками, но всё остальное время позволял рассказывать о своей персоне и диких историях, в которых ей была отведена главная роль.       И он понял, что ему досталась клёвая девчонка, которая и в озеро за тачкой полезет (ведь отцовскую в позапрошлом году едва не утопила), и руку при вывихе вправит (ведь брат успел при ночном побеге в кусты свалиться со второго этажа), и радиорубку с классом взорвёт (слишком к знаниям тянулась, да не те провода соединила).       Но, возвращаясь к насущному, Билли даже и понятия не имел о том, что ему хотелось бы получить в подарок на Новый год. У него никогда этого не спрашивали, да и сам он считал это необязательным.       — Ничего, — коротко ответил, пачкаясь в машинном масле.       — Почему?       — Это пустая трата денег на очередную безделушку, которая заваляется на полке или под кроватью, — вспомнил, что вещей в последнем месте уже достаточно, поэтому ограничился вариантом «на полке».       Хейли закатила глаза.       — Почему сразу безделушку? Вдруг ты будешь использовать это в быту?       Билли выпрямился, смотря в упор на Хейли.       — Дорогой Санта Клаус, — в его глазах читалась открытая насмешка, — в мой небольшой список желаний на грядущий год войдёт бесчисленное количество сигарет Winston, больше запчастей для моей малышки и много пачек презервативов. А ещё не забудь положить мне под ёлку билеты в кругосветное путешествие, ведь я так хочу увидеть нечто большее, чем перекошенный знак «Добро пожаловать в Хоукинс» и потрёпанный временем городок. Это тебя устроит, Синклер?       — Ты не исправим, Харгроув, — Хейли отвела взгляд в сторону, замечая плакат с изображением калифорнийского берега под закатными лучами солнца. Из радио лился рок, только звук был негромким, часто заедал и вовсе пропадал, потому что устройство оказалось доисторических времён. — Счастье и заключается в мелочах, понимаешь? Вот в этих подарках на праздники, потому что ты можешь принести радость.       Билли хмыкнул, вытирая руки о тряпку.       — А что же ты хочешь? От меня всё выпытываешь, а сама молчишь.       — Чтобы от души было и всё. Неважно что, — изрекла Синклер и наклонила голову, всматриваясь в черты такого идеального и неидеального парня одновременно.        Больше всего ей нравились его глаза, и она себя поймала на мысли, что очень часто останавливается на них. А он делал это в ответ. И медленно, как хищник, наступал, вовлекая затем в тягучий поцелуй. До сбивчивого дыхания и дрожащих колен. Женские ногти всё время оставляли на коже полосы, которые через пару секунд подсвечивались красным. А мужские руки сдавливали талию, медленно доходили до бёдер, доводя до исступления.       Только каждый раз кто-то нарушал идиллию.       — Мне пора домой, — Хейли отстранилась первой, чувствуя, как горит тело под его руками. Дрожь заставала её каждый раз, как только сквозняк залетал в гараж и как только Харгроув был рядом. — Завтра последний экзамен по биологии в полугодии, а я и так из-за тебя не подготовилась ещё.              — Как всегда обламываешь на самом интересном, Синклер, — укусил ее за кончик носа, а затем выдохнул в губы, — Надоело. Не послать бы к черту Форда?       — Не могу, мне нужна отметка «отлично». Тебе, кстати, тоже. Хотя бы «хорошо», — накручивала его кудри на пальцы и прямо смотрела, чувствуя опаляющее кожу дыхание.       — Менее удовлетворительно меня устроит, а ты и так все знаешь. — Специально голову наклонил, проходясь своими губами по ее, но не делая более ничего. Подобно змею-искусителю, все шептал. — Всего час, Синклер, не пожалеешь.       — Мне. Пора. Домой. — Каждое слово отчеканила и оставила поцелуй в уголке губ, прежде чем оттолкнуться и пойти к вешалке за курткой.       Сегодня вечером Хейли хотела устроить пешую прогулку — не взяла свое Шевроле по нескольким причинам. Во-первых, дышать свежим зимним воздухом — полезно, а во-вторых, машина не могла выехать куда-то дальше, чем парковка возле дома, куда её доставил эвакуатор. Из-за второго Синклер опоздала на урок литературы в прошлую пятницу, вызвав у учителя неодобрительный цокот.       Уже взялась за ручку двери, как голос позади её остановил.       — Запрыгивай в машину, — Харгроув закрыл крышку капота и протер тряпкой места стыков. Хейли осталась у порога с наброшенной на плечи курткой. Посмотрел на нее с недоумением. — Я что-то неясное сказал?       — Зачем?       Билли выдохнул, разворачиваясь.       — А зачем солнце светит и птички поют? Не задавай глупых вопросов, до дома тебя отвезу.       Хейли закатила глаза, в очередной раз убеждаясь, что ответ ей без издевок сказать не могут. Ломалась, идти пешком по холоду и в темноте сорок минут или доехать с комфортом в тепле за десять. Второе казалось более приятным, так и предложение со стороны поступило — грех отказываться. Поэтому спустя считанные секунды Синклер сидела уже на переднем сидении, следя за Билли через лобовое стекло. Вот он ищет ключи на столе, бьёт себя по карманам, проверяя, и находит необходимое в заднем. На плечи накидывает куртку, которую точно сбросит в салоне, не забывает взять пачку сигарет. Гараж прощается с теплом, как только открываются ворота, и наполняется декабрьским холодом, пронизывающим до костей.       Первые пять минут едут молча. Камаро мчится вдоль ночных улиц, рассекая воздух со свистом, и казалось, будто весь Хоукинс заснул, кроме одной машины. Стрелка на спидометре медленно растёт, и рёв мотора служит усладой для водительских ушей. Только когда половина пути была преодолена, Харгроув первым нарушил тишину.       — Что с твоей тачкой? Давно не видел ее на парковке.       — Помнишь, на литературу опоздала на той неделе? — еле заметный кивок со стороны. — Так вот, поломалась на середине дороги. Эвакуаторщиков вызвала, а потом уже ближе к вечеру — мастера из автосервиса, но он сказал, что моей малышке пора на тот свет, либо по деньгам выйдет огромная сумма и оно того не стоит.       Билли хмыкнул. Затормозил возле обочины, чтобы поджечь сигарету, а потом продолжил путь.       — Послезавтра к вам зайду, посмотрю, что не так. — До носа дотянулся запах табака. Хейли повернула голову, видя, как мужской профиль скрывается за сигаретным дымом и острые черты проступают все чётче с каждой секундой.       — Это будет моим Новогодним подарком?       Билли постучал лишь по рулю в такт мелодии, что играла, оставляя вопрос без ответа.       — Я же не расплачусь с тобой, — огласила вторую мысль Хейли.       — Уверен, тебе будет, что мне предложить, Синклер.       Оставшийся путь Хейли то и дело крутила радио, пытаясь найти хоть что-то, но ничего по вкусу ей не попадалось. Билли в один момент захотел выдернуть устройство из машины, хотя Синклер сама бы начала петь — она может, он не сомневался в этом. Поэтому лишь курил, обводя взглядом заснеженную дорогу и выруливая к знакомому дому. За забором уже стояла небольшая ёлка, а рядом — слепленные детьми снеговики. Яркие носы и алые шарфы разбавляли всю гамму белого цвета.       Синклер не торопилась выходить. Ей нравилось просто сидеть так, рядом с ним. Будто бы проблемы, окружающие её, начинают растворяться вместе с дымом, и приходит спокойствие. А Билли не спешил уезжать — перспектива сидеть дома за учебником не нравилась ему, но он понимал, что, если завтра не сдаст экзамен Форду, учитель принципиально не аттестует его, а это значит «Прощай баскетбольная команда и турнир». Харгроув не хотел терять хоть что-то, что приходится ему по душе в этой школе. И ещё ему нравилось, что Хейли Синклер сидит в его машине, беззаботно перебирает песни и хнычет по поводу завтрашней биологии, ведь это её самый ненавистный предмет. Так странно это всё — человек, которого когда-то ненавидел, за четыре месяца стал слишком близок. Настолько, что даже страшно, ведь уже всякий день без её присутствия кажется неинтересным.       Билли не понял, как и когда это произошло. Словно каждый их шаг: все разговоры, ссоры, крики и смешки — всё вело к тому, чтобы они оказались вместе сейчас и здесь. И, если честно, он не сожалел. Может, Хоукинс и не так плох, как ему казалось.       — Спасибо, что подвёз, — Хейли потянулась вперёд, оставляя поцелуй на губах. Мягкий, нежный, не свойственный для Билли, привыкшего к резкости и силе.       А потом она вышла, и на переднем сидении сохранился аромат ее духов. Видел, как сыплющийся снег оседает на волосах, пряча рыжий цвет за белым. Видел, как в доме Синклеров горел свет практически в каждом окне, кроме одного — комнаты Хейли. Заметил мелькнувший за прозрачным тюлем силуэт Лукаса с накинутой на шею мишурой. Кажется, он улыбался.       Билли не стал больше стоять — нажал на педаль газа, намереваясь объехать ночной город.       И на душе было спокойно.              

      ***

      Кларк Пармен мало верил в чудеса, потому что они казались ему чем-то несбыточным и недосягаемым. Каждый раз он задумывался: «Почему же чудо не может случиться в моё благо?» — ведь чуть ли не постоянно фортуна покидала его. Любые споры Кларк проигрывал, лишаясь либо денег, либо права распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Последнее случилось с ним сегодняшней ночью, когда на столе стояло около трёх кружек кофе, в пальцах был крепко зажат наточенный карандаш, а напротив лежал лист с наполовину готовым портретом писателя. Пармен тогда выдохнул, оценивая масштаб всей работы. Решил оставить всё без изменения, кроме лица. Однако с каждым штрихом он замечал, что волосы слишком неправдоподобно нарисованы, а на одежде совершенно нет складок, чего просто не может быть. Поэтому весь портрет Оскара Уайльда оказался переделан, и Кларк заснул прямо за рабочим местом.       Утром ему понадобилось два часа, чтобы полноценно проснуться. Трезвон будильника даже не повлиял на его состояние — какой-то звук играл далеко-далеко, пока Пармен видел перед собой парящий в небе замок и восхитительную тачку, которая рассекала просторы Небес и молнией прорывала облака. Сидящий за рулём Кларк высовывал руки, касаясь мягкой ваты, и улыбался, стоило летающим островкам появиться на горизонте. Было слишком много сочной зелени и водопадов, чьи воды стекали с самых краёв и падали в никуда.       Но райский сон был прерван матерью, которая раз пять толкала сына в плечо, а затем и вовсе выплеснула воду на голову. Кларк подскочил, широко раскрывая глаза. Время было около половины десятого утра. И он понял, что опоздал на два урока. Третий был не за горами. Пармен скакал по комнате, швыряя совсем ненужные ему учебники в рюкзак, переодеваясь и параллельно завтракая тем, что принесла мама — бутерброды и чай. Слишком сладкий чай, от которого внутри всё передёргивалось. Кларк мельком взглянул в зеркало — синяки под глазами, растрёпанные волосы, помятая футболка. Благо клетчатая рубашка закрыла все ненужные складки на светлой одежде. Портрет Оскара Уайльда надёжно был спрятан в файл, тот — в папку, а папка — между учебниками в рюкзаке.       Пармен пулей выскочил из дома и побежал до школы, ведь жил недалеко — всего в семи минутах спокойной ходьбы. Теперь он был несказанно рад, что родители приобрели домик в центре, а не на окраине или не в «Самом-Удобном-И-Новом-Районе» Хоукинса, где все удобства обеспечены для взрослых и молодёжи. С последним Кларк был крайне не согласен, ведь настоящая жизнь текла возле огромного торгового центра и игрового клуба, парка со статуями известных личностей небольшого городка и леса, в котором часто организовывались походы и можно было расслабиться с одноклассниками и друзьями. Ноги поскальзывались на льду, но тело не теряло равновесия.       Знакомая вывеска и здание показались достаточно быстро — не зря этим летом Пармен каждое утро выходил на пробежку. Чувствовал, как из лёгких выбился весь воздух, а икры налились свинцом, но всё равно пошёл. Школа встретила его звонком и потоком учеников, выбежавших из кабинета в столовую. Сегодня была восхитительная картофельная запеканка по расписанию, но Кларку было не до еды. Он добрался до гардероба, скинул одежду и отправился на поиски Эшли, чтобы вручить ей портрет. Капли пота стекали по лбу.       Искать её пришлось недолго — она стояла возле своего шкафчика вместе с Хейли. Смеялась, прижимая учебники для следующего урока к груди. Качала головой, взмахивая россыпью шоколадных волос и переступала с ноги на ногу. Пармен выдохнул и пошёл в её сторону, предусмотрительно достав законченный рисунок.       — Привет, — кивнул девушкам, останавливаясь подле них. Посмотрел на Румбельт, протягивая ей работу, — Я никогда не отнекиваюсь от спора и всё довожу до конца.       Он не дождался каких-либо слов. Просто отсалютовал, направляясь в кабинет химии, ведь следующий урок по расписанию стоял именно с учителем по самому нелюбимому предмету. А Эшли смотрела ему в спину, приоткрыв рот. Очень быстро красная клетчатая рубашка скрылась за поворотом. Румбельт свела брови к переносице, обращая внимание на портрет. Он был идеален. До каждого штриха, тушёвки и расположения света и тени. Был прорисован с такой точностью, будто бы это создала не человеческая рука, а фотоаппарат запечатлел писателя при жизни.       — Это… очень круто, — Синклер встала плечом к плечу подруги, осматривая Оскара Уайльда. — Глаза прямо живые, тебе не кажется?       «Живые» — рассеянно пробормотала Эшли, испытывая восхищение вперемешку с удивлением. Ей бы в голову не пришла мысль, что Кларк умеет так рисовать. Теперь она точно была уверена, что пять с огромным плюсом по литературе ей обеспечено.       Но и Кларка Пармена ожидал сюрприз.       Зайдя в кабинет, он сначала не понял, почему учитель странно на него смотрит. Подумал, что это связано с сегодняшним внешним видом и, возможно, несвежим запахом одежды, поэтому не стал заострять внимания. Сел за парту, достал учебник и тетрадь и просто начал стучать ручкой по столу, пытаясь не заснуть. Веки так и норовили слипнуться, а рот постоянно искажался в приступе зевоты. Единственное, что хотелось Кларку — узнать свой результат за последнюю контрольную, которую, он наверняка завалил, сдать экзамен по биологии, посетить крайний урок физкультуры в этом полугодии и с чистой душой отправиться на двухнедельные каникулы. Он уже представлял, как засядет за видеоиграми, которые привёз его кузен из заграницы, и будет сутками напролёт лопать попкорн. Конечно же, друзья обязательно вытащат его посидеть у кого-нибудь дома и культурно отдохнуть с бутылочкой, а может быть и не одной, пива под новенький блокбастер. Отдых уже затягивал Пармена в свои клешни. За этими мыслями он не заметил, как хлопнула дверь, прозвенел вновь звонок, ведь тридцать минут успели слишком быстро закончиться, и рядом невесомо приземлилась довольная Эшли.       — Мне поставили пять с двумя плюсами, — тихо сообщила она Кларку. Быстро осмотрела класс, видя, что учащиеся всё ещё бездельничают, а учитель ищет стопку с написанными ранее работами. И Румбельт сделала то, из-за чего глаза Пармена распахнулись — поцеловала в щёку, говоря «спасибо».       Сердце юноши чуть быстрее забилось. Он косо посмотрел на Эш, замечая её улыбку. И даже, казалось, она была искренней. До носа вновь протянулся запах мандаринов, и исходил он далеко не от еды, а от девушки рядом, будто вся её одежда пропахла этим мягким, совершенно ненавязчивым ароматом. Пармен осторожно взялся за стул и ближе придвинулся к соседке по парте, игнорируя неприятный скрип. Чуть наклонился к ней, не забывая наблюдать за учителем, который стал проходить меж рядами и раздавать листы с цифрой, жирно обведённой в красном круге.       — Я не спал всю ночь, хотелось бы большей награды, — Румбельт закатила глаза. Повернула голову, смотря точно на его лицо и всего лишь на секунду — на губы.       — Перехочешь, Пармен. Наш спор не включал дополнительных наград для проигравших, — стрельнули огни в её карих радужках. — Это был всего лишь жест доброй воли.       Кларк ухмыльнулся, но ответить ничего не успел. Мужская ладонь слишком громко ударила по парте, оставляя белый лист с отметкой в восемьдесят три процента, что приравнивалось к пятёрке. Глаза Пармена округлились ещё больше, стоило понять, что он самостоятельно написал на такую высокую отметку. Взял работу и пощупал её, рассмотрел со всех сторон, силясь найти какой-то подвох. Но его не было. Вот неправильно зачёркнутые его собственной ручкой ответы, а вот правильное пояснение к реакции, расписанное на три строки. Конечно, не обошлось и без ошибок — пролетел в трёх задачах и двух тестовых заданиях. Но повод для гордости уже зрел в душе ученика.       — Кхм, Пармен, — учитель наклонился, радуясь, что учащиеся именно сейчас решили создать гул. — Помните, вы сдавали мне работу и там был чистый лист?       Кларк кивнул, вновь начиная чувствовать внутри досаду. Сам же виноват, что по невнимательности засунул всё в рюкзак, а пустые бланки отдал.       — Так вот, я пересмотрел заново стопку и всё же нашёл то, что вы писали, — положил очередной лист с подписью «Лабораторная работа номер семь», где в столбик были выписаны ответы. Кларк хмурился, не понимая. Это был не его почерк, да и ответы он писал не такие. По крайней мере, в первых трёх заданиях у него шла буква «А», а никак не «Б» и «С». Хотел уже сообщить, что, вероятно, его с кем-то перепутали, как Эшли резко стукнула его по колену, заставляя замолчать. — В общем, простите, я был не прав. Вы действительно сдали работу, а я её не заметил… Оценку за полугодие я вам исправил. У вас снова четыре. С натяжкой, правда, но четыре, — пояснил учитель. Кашлянул, выпрямляясь. Отдал лист Румбельт и пошёл к следующей парте.       Пармен не верил своим ушам. Он сам помнил, как вынул из рюкзака свою работу, скомкал её и выкинул в мусорное ведро. Да там даже ответов нельзя было разглядеть.       — Твоих рук дело? — Кларк покосился на Эшли, которая теперь скучающе обводила взглядом написанные ею ответы.       — Не понимаю, о чём ты, — пожала плечами, смотря на него. Подпёрла подбородок рукой и медленно постучала пальцами по столу.       — Да я поспорить на двадцатку готов, что это была ты, — дёрнул листом, указывая на 87% правильно решённых заданий. — Я в жизни столько бы не набрал. Теперь мистер Всезнайка будет считать меня отличником и отправлять на всякие ваши лабораторные олимпиады.       — Это называется опыты для аудитории, — поправила его Румбельт с тихим смехом, открывая тетрадь и записывая тему урока. — И твоя безмерная тяга к спорам лишит тебя последних денег.       Кларк снова придвинулся, перестав обращать всякое внимание на учителя и его болтовню о сложных органических соединениях, которые он начал мелом выводить на доске.       — Это точно ты.       Эшли повернула голову, сталкиваясь с его прямым взглядом. Казалось, что расстояние между стульями и лицами было мизерным.       — Не пойман — не вор. Радуйся своим оценкам, Пармен, и не отвлекай меня от урока.       Румбельт поправила волосы и усердно стала перерисовывать схему превращение пропанола-1 в ацетон. Пармен закрыл рот, вернулся на прежнее место и стал делать пометки в тетради. Монотонный голос учителя лишь изредка разбавлялся шумом ребят с задних парт, но тот быстро пресекался, стоило тому подойти к ним и пригрозить объяснительной на имя директора за срыв занятия. Никто не хотел, чтобы родителей вызвали в школу, поэтому остальная часть урока прошла в молчании со стороны учащихся и постоянном говоре преподавателя. Неприятный скрежет мела порой вызывал мурашки на пару с сквозняком, блуждающим по кабинету. Румбельт пару раз смотрела вбок. Кларк что-то усердно чиркал в тетради, но не показывал ничего. Ей было интересно, однако она заставила себя не глядеть больше в его сторону, сосредотачиваясь на химии. И это с трудом, но получилось.       Эш не знала, сколько оборотов сделала минутная стрелка часов, прежде чем в неё прилетела свёрнутая бумажка. Она косо глянула на Пармена, но тот, как ни в чём не бывало, переписывал цепочки с доски. Румбельт отложила ручку и медленно развернула листок.       Там был её портрет, нарисованный синей ручкой — как она сидит за партой, подперев подбородок рукой и смотрит прямо. Кудри легли на плечи кофты, у которой даже была детально изображена вязь. Каждая пуговица будто бы сверкала. Румбельт не знала, что можно рисовать так красиво всего одним цветом на листе в клетку, потратив на это меньше получаса.       Глаз не сразу зацепился за подпись внизу.       «Спасибо тебе, невероятно умная и прекрасная Эшли Румбельт. Я знаю, что это ты»       Её сердце гулко ударилось о грудь.       Кажется, споры — это не так уж и плохо.