Until my eyes see yours

Губы целуют губы. Кожа касается кожи. Пальцы смыкаются вместе. Поцелуи нежные, мягкие и совсем никуда не спешащие. Руки Чонсона теплые, касаются, гладят, за что-то извиняются. А Чонвон от чувств задыхается. Где-то внутри в панике в клубочек сворачивается страх недопонимания или вероятности того, что это все сон. Горячие пальцы, стирающие с чонвоновой кожи чужие отпечатки, оставляют свои невидимые следы, обжигая и оставляя метки. Они никому не будут видны, о их существовании знать будет только Чонвон, Чонсон будет осведомлен лишь о их происхождении. И это…это так разбирает на частицы всю душу, собирает ее заново, делая ее более доброй, не такой озлобленной на мир за свои неразделенные чувства и пролитые слезы. Чонвону кажется, что каждое касание того, по кому сердце рыдало долгие годы, — это самые красивые татуировки, которые когда-либо придумывало человечество. А сам хозяин его сердца — самый искусный мастер. И самое прекрасное создание. Самое красивое. Самое идеальное. Чонвон не идеализирует, нет. Он просто любит каждый изъян, каждую неровность, каждую несовершенность — во внешности, в характере. Чонвон любит в Чонсоне все: вспыльчивую натуру и любовное отношение к тем, кого любит, неаккуратно уложенные волосы и любовь к вкусной еде. Ян без ума от его огрубевших ладоней, где все костяшки разбиты, и сходит с ума по нежнейшему взгляду, такому глубокому и разбирающему на атомы. Если бы его спросили про первое чудо света, то он без раздумий указал бы на Пак Чонсона, так мягко целующего его прямо сейчас, что слезы скапливаются в уголках глаз от обилия чувств, и даже не вспомнил бы об известной во всем мире пирамиде. Она ничто по сравнению с ним. Ее красота затмилась сразу же, как только на свет появился Пак Чонсон. Такой немного грубоватый, озлобленный на мир и его несправедливость, поломанный из-за смерти родителей и безумно любящий свою младшую сестру. Пак Чонсон, по мнению Чонвона, самое гениальное творение того, кого все зовут Богом. Чонвон в него совершенно не верит, хотя бы потому, что если бы был, то не позволил бы одному человеку проходить через огромное количество дерьма и сталкиваться со столькими несправедливостями, но также он готов вечность благодарить его за то, что создал того, кому сердце отдалось, своего хозяина совсем не спрашивая. Чонвон его любит. Настолько, что каждое касание — отпечаток на всю жизнь. Каждый взгляд — и в голове набатом то, что выбор одного из самых важных органов правильный. А очередной поцелуй — это смерть и возрождение, самая сладкая пытка, то, что Чонвон хочет чувствовать ближайшую вечность. Руки, что гладят его щеки — самые теплые, несмотря на привычку быть холодными целый год. Пальцы, сжимающие его собственные — самые нежные и мягкие, несмотря на количество мозолей на них и привычку их хозяина забывать пользоваться кремом для рук. Губы, обветренные и искусанные — самые сладкие, самые мягкие и идеально подходящие чонвоновым. Сердце, сходящее с ума в чужой грудной клетке — самое огромное и доброе, Чонвон знает. — Прости, — шепчут ему на ухо, непонятно по какой причине. Ведь не случилось ничего, что могло бы Яну причинить боль. Не было ни одного касания, что можно было бы назвать грубым. Так, за что извиняется парень с самыми красивыми и глубокими глазами на свете? Почему шепчет это слово так сломлено и со вселенской виной в голосе? Чонвон не понимает… — За то, что накричал, за то, что наговорил… — продолжают шептать губы, а пальцы гладят так успокаивающе и осторожно, что даже в этих прикосновениях Чонвон чувствует вину за что-то, за что Джей просит прощения. И желание сказать что-то в ответ и уверить в том, что не за что извиняться, что он, Чонвон, совсем не злится, что совсем не таит обиду, что Чонсон может быть просто рядом и не отходить никогда далеко, и этого будет достаточно, — такое огромное. Чонвон так сильно хочет ответить, что все хорошо, что он любит несмотря ни на что, что главное, что Пак сейчас рядом… Но слова застревают где-то в горле, столкнувшись с проблемой в виде душащего комка из слез, что готов вырваться наружу горячими прозрачными лентами самого обычного человеческого облегчения… — За то, что был таким слепым мудаком и причинил тебе столько боли… Прости, прости, прости… — Чонсон, — спешит успокоить дрожащий голос, нашедший путь, чтобы выбраться — хрипотцей и дрожью, но главное — выбраться. Остановить бесконечные потоки извинений за то, в чем виноваты оба. Попросить не причинять боль вновь. Потому что каждая слеза, покинувшая не глаза — галактики, словно ножом по всем внутренностям, по всему телу, по сердцу. Чонвону больно безумно видеть такого сильного Чонсона таким… — Чонсон… — в ответ только дрожь и прикрытые веки, трепещущие ресницы и лишь больше слез. Так называли его только родители, так называет его только сестренка — самые близкие люди для него. Теперь и Чонвон. Ему ведь…можно? — Прекрати извиняться, я тебя умоляю… — собственный всхлип заглушается чужими губами на своих, искусанных, дрожащих, и, оказывается, успевших соскучиться по чонсоновым. Как он жил до этого? Как мог существовать, не зная какими эти губы являются на вкус? — Еще раз… — Чонсон шепчет между поцелуев. Он тяжело дышит, его грудь вздымается каждый раз с таким трудом, что кажется, будто путь к легким для воздуха почему-то перекрыт. Пак целует, целует, касается и смотрит проницательно так, что вся боль, что скопилась в чужой груди, невольно предстает перед глазами, совсем не скрываясь. Это больно. Это видит только Чонвон. — Назови меня так еще раз. — и затем глаза напротив закрываются, исчезают под веками, а Чонвон зеркалит это движение. Тоже прикрывает глаза, концентрирует все внимание на прикосновениях больших ладоней, идеально подходящих под размер его щек. Пак гладит своими пальцами мокрую кожу, успокаивает бушующие в обеих грудях сердца — свое и Чонвона. И даже несмотря на тяжелое, быстрое дыхание, кажется таким спокойным и умиротворенным, словно нашедшим наконец покой. — Чонсон… — выдыхает Ян в губы, сухие, непомерно теплые, с трещинкой посередине нижней, идеально подходящие к его. — Пак Чонсон… — в ответ громкий, судорожный выдох и еще один поцелуй, вновь губы к губам, дыхание к дыханию. И этот момент кажется самым счастливым, пусть и наполненным отчаяньем и недавно забытой обидой, пусть на щеках у обоих видны дорожки слез, и ресницы еще не успели высохнуть от бесконечных потоков соленой влаги… Чонвон чувствует себя самым счастливым. В руках Пака так непомерно тепло, а внутри миры строятся, и распускаются самые красивые в мире цветы. Ниточки, что оборвались часами ранее и когда-то казались единственным, что может удержать на плаву, оказались лишь тем, что держит на расстоянии от самого ценного. Теперь, избавившись от них, Чонвон спокойно может обвить руками чужую сильную шею и отвечать на сладко-соленые поцелуи, возрождаясь при каждом новом прикосновении и подаренном самом приятном чувстве. Когда ты ощущаешь, что тебя любят, любят так же, как это делаешь ты, как ты и мечтал, то эмоции совсем иные, за спиной словно вырастают крылья. И пусть прямо сейчас Чонвон будет казаться самым сопливым романтиком, но все его нутро дрожит и ликует от близости любимого человека. Пальцы Чонсона все еще холодные, но на чонвоновой талии образуются пылающие красные следы, и все внутренности плавятся под избытком чувств и высокой температурой воздуха между двумя парнями. Чонвон, несмотря на пылающие внутренности, льнет еще ближе к сильному телу и крепким рукам, целует глубже и упускает момент, когда все лицо затапливается новой порцией слез. И они, кажется, совсем не горькие в этот раз. Они теперь полны облегчения и отпущенного отчаяния. А сразу после того, как капли скрываются за воротом футболки, в груди образуется что-то такое, от чего дышится легко и что не давит совсем на все внутренности сразу. Ощущение, будто теперь в груди пустота, и ее заполнить могут только холодные пальцы. — Я был так зол, ты не представляешь, — Джей шепчет это в перерывах, когда воздуха в легких не хватает, и отстраниться друг от друга — потребность. За которой обязательно потом приходит другая, та, что рассказывает о новой встрече опухших губ. — Я был готов убить его в его же грязном кабинете… — Эй, ч-ч, — Чонвон обнимает ладошками за щеки и теперь сам прерывает поцелуй. Прислоняется своим лбом к чонсонову, заглядывает в темные блестящие глаза, гладит щеки, успокаивает. — Все хорошо, теперь все хорошо, Чонсон… — Я так испугался, — уже на грани отчаяния выдыхает старший и цепляется пальцами за чонвоновы предплечья. — Я так боялся не успеть, знаешь? — Прости, — поцелуи сыпятся по всему лицу, украшают, успокаивают. — Прости. — извиняются. — Никогда так больше не делай, слышишь? не вздумай больше… Не будет. Чонвон не будет больше. Не будет пытаться решить все в одиночку. Такими способами — уж точно. — Не буду. — Дурак, — младший упускает момент, когда все еще холодные пальцы хватаются за его плечи, а затем ложатся на лопатки. Он упускает момент, когда его грудь тесно прижимается к чонсоновой. Когда старший обнимает крепко и гладит по волосам, успокаивая. — Она назвала нас дураками. — Кто? — собственные руки осторожно обвивают чужую талию. Опасаются причинить боль, коснуться незаживших или же совсем новых ран. — Чеён, — сдавленно смеется Чонсон и ойкает тихо, когда руки Яна, кажется, все-таки задевают что-то и причиняют дискомфорт. — Сказала, что мы с тобой дураки. — Она была права. — Хисын ее поддержал. — Он тоже был прав. Вновь хриплый смех над ухом, и Чонвон думает, что мог бы простоять вот так хоть целую ночь, а может даже и вечность, но вовремя вспоминает: Нужно обработать раны Чонсона.