Забери меня

      — Забери меня, — в трубку устало говорит Миранда, подавляя просачивающееся сквозь зубы раздражение. — И, я надеюсь, у тебя дома есть что-то выпить.       — Хорошо! — безусловно радостно, словно ее счастливит беда Миранды, восклицает Андреа и тут же нарочито грустнеет: — Держись там.       Да в ответ получает только смешок и оборвавшийся телефонный звонок. Тишина звенит заледеневшим колоколом, но Энди теперь не трясется потерявшейся продрогшей птичкой; она напевает популярную прицепившуюся песенку, исполнителя которой не запоминает, как, собственно и не понимает смысла слов; вдавливает педаль газа в пол, маневрируя среди грязных, потасканных временем и зимой автомобилей, заполняющих улицы. В городе светит солнце; кажется, впервые за несколько последних месяцев; Андреа его, в целом-то замечает, помня только вечные проливные, ледяные, колючие дожди; а тут свет, яркий, весенний, вселяющий надежду, окрыляющий. А может дело вовсе и не в солнце, может, Энди не заметила бы его, если бы не последняя неделя утихомирившейся бури в сердце, теплых взглядов, улыбок, тихого «Я скучала» в лифте в понедельник, после выходных, принимая горячий стаканчик из рук в руки, прикасаясь пальцами друг к другу.       Под ворвавшуюся в популярные на этой неделе песни, панковскую мелодию, сворачивает на 76ю и, щурясь от солнца, попадающего теперь исключительно в глаза, высматривает, выискивает глазами фигуру Миранды. Закат полосует оранжево-рябиновым все небо, раскрашивает облака, оставляя причудливые, сказочные картины, Энди опускает козырек, но все равно лучи играют бликами на кажущемся теперь несусветно грязном лобовом стекле. Она притормаживает у дома Томлинсона, откидывается привычно назад, на спинку сиденья и убавляет музыку, оставляя ту мурлыкать, хотя, скорее рычать, совсем почти неслышно.       — Какая-то у тебя музыка, — поправляя полы длинного лазурного плаща, с высоким воротником, вслушавшись в звуки, говорит Миранда и хлопает, с чего-то чересчур сильно, пассажирской дверью.       — По радио, — пожимает плечами замлевшая от солнца Андреа, — переключу, если хочешь.       — Это скорее Вивьен бы понравилось. Но можешь оставить, их хриплые крики кажутся мне довольно забавляющими, особенно, если представить, что так хрипит, захлебываясь в собственной желчи мистер Томлинсон!       Сакс съезжает с 76-й, поднимает козырек, ставший ненужным, — короткий весенний закат заканчивается рухнувшими с неба седовласо-фиолетовыми сумерками.       — Кстати, — вдруг заговаривает Миранда, после почти получасового молчания, когда они уже подъезжают к дому Энди, — у нее выходит скоро новая коллекция. Почему бы тебе не написать по этому поводу статью?       — Но я ничего не смыслю в панк-культуре, — обреченно выдает Сакс, въезжая на парковку.       — Зато смыслишь в моде. И мы, таким образом, утрем нос Фолле, — зажигаясь бенгальской вспышкой улыбается, почти скалится Пристли. — Тем более, Вивьен активно борется за экологию, а дотошные «зеленые» донимают меня про-меховой позицией. Покажем им, что Миранда Пристли в целом за экологию, когда она, — хмыкает, — эко-логичная.       — То есть, — глуша двигатель, внимательно проговаривает Андреа, — ты хочешь, чтобы я поехала на показ Вествуд?       — Именно, — Миранда подхватывает черную Prada, резким движением открывает дверь и быстро, с некоторой небрежностью, выходит из машины, вдыхая, втягивая и на миг замирая, погружаясь в весенний вечер.       — Эмили.       Слышит Энди, ставя автомобиль на сигнализацию; у Миранды у уха уже мобильник, сумочка на сгибе локтя, в глазах, даже в сгущающихся сумерках можно разглядеть это нездоровый, дьявольский блеск, выделяющий ее из миллионов людей.       — Узнай, когда показ у Вествуд в Париже и пришли мне дату СМС сообщением. Забронируй для Андре-а и Коллинса отель, закажи билеты на самолет.       Энди активно машет руками, создавая перекрестие, пытаясь отчаянно отменить совершенно не подвергшийся обсуждению факт; сжимается, хмурится, выпучивает глаза, одними губами повторяя: «Стой! Стой!».       — Я не хочу лететь в Париж без тебя! — насупившись, говорит девушка, когда начальница заканчивает говорить по телефону и, не попрощавшись, обрывает звонок. Окружающая промозглая влажность постепенно забирается под одежду, медленно пробирая до костей.       — Мне там делать нечего, Андре-а, — с легким усталым раздражением, поясняет Пристли.       — Неужели ты не хочешь своими глазами увидеть показ? — кутаясь, спрашивает Андреа. Поджимается, подбирается, обнимая саму себя.       — Нет. Мне будет достаточно фотографий, который сделает Коллинс, и твоей статьи.       Энди пытается препираться, спорить, говорить аргументы, махать руками, надувать губы, канючить, умолять, срываться, целовать, но Миранда неумолима — она не поедет.       Сдавшаяся Сакс, плюхается на простенький деревянный стул в кухне, запрокидывает голову и закрывает глаза, позволяя пляшущим кругам и змейкам кататься и перелетать из угла в угол.       — И ты совсем не будешь по мне скучать? — говорит, скорее бормочет, глотая и комкая буквы.       — Андре-а, скука свойственна молодости, в моем возрасте все несколько иначе. — Пристли сидит напротив, переворачивая вилкой заказанную из ресторана пасту с сыром и беконом.       — А в понедельник ты сказала иначе… В лифте… — Энди поворачивает голову, приоткрывает глаза и всматривается в лицо собеседницы, окрашенное в темно-перламутровый от все еще пляшущих перед глазами огоньков.       — Я имела в виду кофе, — лукавит женщина.       — Ты невыносима!       — А ты знала, на что идешь, — хитрит Миранда, откладывая вилку и чуть откидываясь на спинку стула.       — Тебя задел Томлинсон и ты отыгрываешься на мне?       — Я пытаюсь забыться, Андре-а, — чуть закатив глаза, но потом тут же словно дернувшись, будто даже дав самой себе оплеуху, проговаривает Пристли.       А Энди не находит в себе сил задать волнующий, значащий так много вопрос.       Я тебе нужна?       Но так и не задает, ни в этот вечер, ни в следующий; в календаре обводится 12 марта — день показа, перед ним, — 11 марта вылет в Париж.