Забери меня

      — Скорее всего, — говорят ей в Белвью, — Миранда Пристли не выживет. Слишком серьезная черепно-мозговая травма. Ей повезло уместиться в машине так, расположить ноги, руки, тело таким образом, чтобы отделаться синяками, но из-за того, что она не была пристегнута, получила серьезную травму головы. Нейрохирурги сделают все, что могут. Но они не боги. Молитесь. Вот, что я могу вам посоветовать, — выдыхает медсестра. — Единственное, что я могу вам посоветовать.       У Энди не поворачивается язык спросить о том, как часто молитвы помогали, не поворачивается язык спросить о том, как часто пациенты с такими травмами выживали, а если и выживали, то оставались сами собой, восстанавливались, а не превращались в пустые оболочки, приколотые трубками-иглами к аппаратам жизнеобеспечения.       Припухшие, покрасневшие глаза саднят по пробуждению, Энди стирает соленые капли костяшками вымученных пальцев, заставляет себя подниматься из постели всякий раз снова и снова, проверяет мобильный телефон. Порой отсутствие новостей — новость хорошая. Значит, она спит. Значит все еще спит. Проходят операции, восстанавливаются связи, ищутся смыслы.       Дни складываются мятой гармошкой в недели. Сначала она, как будто и случайно, кто-то, — уж и не помнит, кто, — приносит ей Книгу, и Андреа вносит свои коррективы, затем правит статьи, все так же выезжает на показы, не ловя и капли сочувствия. Всем плевать на ее личную драму. Никто не знал. Никто ничего не знал.       Ей и вправду остается только вера. Бессилие переламывает ее пополам снова и снова, пока не остается одной болезненной точки; ложится неподъемным грузом на плечи. Энди никогда не была набожной или религиозной, но в ней всегда жила вера. Вера в счастье, в чудо, в счастливое стечение обстоятельств. Она пришла на собеседование в «Подиум», ничего не зная о мире моды, ничего не зная о Миранде Пристли, она верила, что ее ждет интересная работа и судьба. А мир в ответ отдавал, выплескивал ей разноцветные чудеса. Может быть и теперь, теперь чертово стечение обстоятельств, когда тормоза в спортивном «порше» Миранды отказывают, заменится прекрасным — она очнется? И все будет как прежде?       И Андреа верит. Верит, мысленно не отпуская сухой руки Миранды; верит в лучшее для них, верит в победу Миранды, в ее живость, живучесть, безграничную, ломающую все препятствия и стены силу. Когда ей доведется вновь увидеть Пристли, она всенепременно обнимет ее за шею и расплачется от счастья.       Вера.       Только она не просыпается ни через неделю, ни через две.       Ирв предлагает Сакс временно занять должность главного редактора «Подиума», отчего Эмили лопается от зависти. И Энди берется, делает, улучшает, изменяет, пишет и публикует статью о панк-культуре и показе Вествуд.       Она щелкает ручкой слушая предложения на утренней планерке, делает глотки большого латте из «Старбакс», купленного и принесенного ее помощницей. Той самой, что была у Миранды, которую та называла «тугодумной».       Голова сама откидывается к спинке дивана, Сакс прикрывает глаза, не в силах удерживать тяжелые веки и фокусировать взгляд. Ощущает, что ее выключили и включили. Словно впадает в кратковременную кому, приходит в себя через несколько дней с полой головой.       Найджел говорит, что, вероятно, со временем будет проще. Чуть легче, иначе относительно восприятия произошедшего.       Но Энди находит себя в кабинке больничного туалета, плачущей от бессилия, отчаяния и боли.       В голове бьется, колотится, стучит: «Я больше не могу, не могу, не могу!». Хинин и хлорка — всё, чем здесь пахнет. Хинин и хлорка преследуют ее вместо цветочных ароматов дорогих духов Миранды. Запахи душат, загоняют в ловушку собственного сознания, убивают, толкают в пропасть, отрезают от путей отступления. Ей не выбраться, не вылезти, каким ужом, юлой не вертись, не крутись, не получается ни-че-го. Выхода нет — мысли терзают, тянут на дно, прожирают, прожигают изнутри горячими слезами. Чувствует нарастающий приступ истерики, зажимает себе рот рукой, услышав шаги за тонкой дверью туалетной кабинки. Ей хочется выть, скулить, скрестись, лежать преданной собакой у постели Миранды и не надо ничего. Не надо этого чертового «Подиума», внимания журналистов, редактуры статей, посещения показов, оценки новых коллекций.       Собакой.       Маленький такой спасительный круг, «виль» хвостиком.       Андреа впервые после той аварии садится за руль сама, отчего-то бессознательно избегает ездить за рулем, на своей голубой малолитражке приезжает к таунхаусу Пристли, паркуется и, вытерев вспотевшие ладони о кашемировое пальто — весна в Нью-Йорке все куда-то отдаляется, убегает, прячется в пыльные углы, оставляя плотно-туманные утра, холодные, пропитанные северным ветром дни и морозные ночи, — нажимает пальцем на кнопочку звонка. Дверь открывает Кара — няня близняшек. Адвокат Миранды сейчас распоряжается ее финансами, попросил, скорее нанял Кару на полный день.       Сбившимся, просевшим, чуть осипшим голосом Андреа представляется, хоть они с Карой и знакомы — виделись несколько раз, когда еще Энди, будучи младшей помощницей, заносила Книгу, а потом и, когда встречалась, — это кажется нереальным, придуманным, — с Мирандой.       Кутаясь в наброшенный на плечи серый кардиган, Кара кивком приглашает мисс Сакс зайти, предлагает чай, суетится, задает вопросы, а потом сама же на них отвечает. Говорит, что не смогла бы оставить девочек, что верит — мисс Пристли поправится, выздоровеет, вернется, снова отчитает ее за что-нибудь, а роскошный дом вновь заполнится звенящим смехом и радостью.       — Я хотела спросить, — согрев внутренности чаем, уверенно начинает Андреа, — тот день, когда Патриссия отравилась, ты заметила что-нибудь странное? Вы всегда гуляете там или…?       — Не знаю, — пожимает плечами Кара. — Я уже не помню. В тот день с Пат гуляли девочки и сама мисс Пристли. Ну, то есть, — мягко и потерянно улыбается, — ты понимаешь, как она гуляет. Скорее ходит где-то в метрах пяти и говорит по телефону. Но, гуляли, кажется, по тому же маршруту. Я сама была в шоке… Сначала Пат, потом мисс Пристли, словно кто-то нас проклял.       Сакс, безусловно, в проклятья не верит. Верит она во что-то мистическое только выборочно.       — А тебе девочки не рассказывали: не было ли кого-то странного в тот день? — подается вперед, игнорируя поданный чай и сладости.       — Андреа, — хихикает няня, — это парк. Там кого только не встретишь. От папуаса, до гея-транса. Что именно ты считаешь странным?       Энди поджимает губы и замечает, как меняется взгляд Кары, как она чуть вздрагивает и отдаляется.       Быстрые шаги по лестнице, прыжок, и в гостиную вбегает, врывается вихрем Каролин. Длинные волосы распущены, слегка спутаны, на ней какое-то простое хлопковое бежевое платье.       — Папаня, — говорит девчушка, которая уже скорее напоминает совсем молоденькую девушку. Что-то среднее между ребенком и подростком.       Андреа вопросительно смотрит на одну из дочерей Миранды. Ее глаза, точно такие же, как у матери, льдом пошитые, но еще хранят детский блеск игривого азарта.       — Мы видели Стива. Он подошел к нам, пока мама говорила по телефону, потрепал по ушам Пат, она сначала оскалилась, а потом отвлеклась на что-то на земле у его ног, я не успела ее оттащить. Было уже, что она подбирала с земли упавшее у кого-то мороженое, колбаску из хот-дога, но никогда это не заканчивалось так. — При этом в глазах ни слезинки, держится умело, выверено, холодно.       — Каролин, — вступает няня, — ты же не думаешь, что мистер Томлинсон мог…       — Вполне! — не дав договорить, выкрикивает девочка.       Кара вздыхает, покачивает головой, медленно, словно постарев на шесть десятков лет, поднимается с дивана, стараясь по пути сложить чашку в чашку:       — Мистер Томлинсон любил Пат. И вас очень любит. Потому так много позволял.       — Папаня, — отчего-то гордо говорит Каролин, выпрямляясь, вытягиваясь и расправляя плечи, — хотел насолить маме. И у него это получилось. Все стало происходить, когда мы отказались плясать под его дудку. Когда мы увидели и поняли, как больно это делает маме.       Няня застывает с чашками в руках. Андреа поражается живостью и умом этой девочки. Она вспоминает, улавливает, ухватывает голос Миранды в своей голове.       — Как-то раз я подслушала мамин разговор и речь шла об акциях Элиас-Кларк, которыми она единолично владеет. Позже, когда ни тебя, Кара, ни мамы не было дома, мы пробрались в кабинет мамы, перебрали безумную кучу бумаг, но нашли доверенность Адриану, адвокату, передать все, что имеется нам по наступлению совершеннолетия.       — То есть Миранда… — говорит Энди.       — О, нет, — взмахивает руками девочка, — не надо тут как Кара приплетать мистику. Это логичное взрослое желание и решение — позаботиться о том, что будет, если с тобой что-то случится. Ни о каких предчувствиях здесь нет и речи.       — Но зачем ему травить собаку? — все еще ничего не понимая, спрашивает Кара, наконец окончательно выпрямившись и позвякивая посудным стеклом.       — Потому что ублюдок.       Сакс не может скрыть улыбку.       — Потому что мы отказались ехать к нему на лето в Австрию. Потому что слышали, как он поливает грязью маму.       Сейчас Миранда спит, а ее дети принимают вполне взрослые решения, окончательно отказываются от Томлинсона, от его навязчивой заботы, приторного, словно промокшего сахарного песка сочувствия. Незаметно для самой себя, выворачиваясь и вылезая из мерзкого, облепившего ее состояния болезненной, мучительной тоски, в которой дни бегут один за другим, Энди все больше проводит времени с близняшками; сближается с Адрианом, с которым за чашкой кофе делится еще одной своей мыслью подозрением.       — Экспертиза заключила, что тормоза «порше» были неисправны. Мисс Пристли виновница той аварии, так постановил суд.       — И совсем никак нельзя узнать, были ли они неисправны сами по себе или потому что кто-то вмешался?       — Само по себе, мисс Сакс, ничего не происходит, — выпивая американо, произносит мужчина. — Доказать спустя шесть недель после аварии что-то будет сложно, но я…       — Я готова оплатить любое исследование! Мне кажется…       — Я понимаю, к чему вы клоните, мисс Сакс. Только это будет очень сложно доказать. Возможное отравление собаки так же недоказуемо. У вас есть только слова близняшек, которые обижены на мистера Томлинсона.       — А если… — она проглатывает ком, быстро запивая его кофе, — если она не очнется?       — Если мисс Пристли умрет, то мистер Томлинсон не сможет претендовать на акции, они уже не в браке и по завещанию принадлежат ее дочерям.       — Потому он так хочет взять их под опеку.       — Опекун им в любом случае понадобится. В первую очередь будет рассматриваться родной отец девочек. Но у мистера Томлинсона есть связи. И именно поэтому так тяжело приходилось мисс Пристли.       — И каковы его шансы?       — Объективно — нулевые, — Адриан поправляет ворот рубашки. — Но все мы понимаем, что судебная система в США несовершенна.       — Ему было выгодно, — Энди болтает на дне чашки остывший кофе, — чтобы с Мирандой что-то случилось.       — Более чем. Но это невозможно доказать. Это просто случайность.       Случайность.       Солнца становится настолько много, что с трудом верится в наконец пришедшую, продравшуюся словно джунгли Амазонки весну в Нью-Йорке. Запах сырости, влажности и бесконечных дождей отступает, позволяя весенне-летним ароматам зацветающих парков пробираться в ближайшие квартиры через щели в окнах, открытые форточки и двери.       Энди напекает, пригревает щеку забравшимся сквозь щель в шторах лучом весеннего тепла. Чугунная, тяжелая голова отзывается максимальной заторможенностью после очередной полусонной ночи, когда она лишь изредка проваливается в илистое забытье. Мысли медленные, терпкие, перегретые и отяжелевшие, еле-еле ползают. Андреа ступая ватными ногами, вслепую бредет в кухню, за бутылкой воды. Делает несколько глотков ледяной воды, ставит бутылку обратно в холодильник и также словно пьяно, ползет обратно, падает в постель и накрывает голову одеялом, прячась от настырного лучика.       Два выходных, в которые она мечтает только о сне, потому что только так теперь можно встречаться, видеться, слышаться с Мирандой Пристли, потому что сны до боли осязаемые, реалистичные, что порой она просыпается с ощущением сухих пальцев на своей коже. И каждый чертов раз в самом конце сна Пристли исчезает, теряется, пропадает. Испаряется из самолета, в котором они летят с очередного показа, и Андреа пытается доказать стюарду, что она была не одна; испаряется, оставив только черную сумочку «Prada» из голубой малолитражки; испаряется из своего кабинета, заставляя Энди занимать ее место.       Просыпается с трепыхающимся, изломанным сердцем, дотягивается до мобильника, звонит в Белвью и получает уже привычный ответ: «Операция прошла успешно, осталось верить, что мисс Пристли справится».       От двух недель, что уже истекли шесть недель назад, до десятка лет.       Пальто и сапоги запрятываются подальше в шкаф, минуя весну в Нью-Йорк приходит знойное лето, плавящее асфальт, стены и автомобили. Сакс носит сарафаны на тонких бретельках, периодически набрасывая что-то на плечи, когда вечерний ветер вытесняет зной и решительно пробирает до костей.       В конце концов примиряешься с реальностью.       Родной отец забирает близняшек на все лето в Калифорнию, куда-то на побережье.       Андреа перестает звонить в Белвью, не в силах слышать один и тот же ответ. Если что-то изменится, — верит, — ей позвонят.       Нет новостей — хорошая новость.       — Я принял важное решение, мисс Сакс, — говорит Ирв, раскинувшись на кожаном кресле. Энди неуютно и неудобно в его кабинете, хоть она глядит и с усталой уверенностью, внутри чувствует — хорошего не жди.       — Двадцатого августа «Подиум» устроит очередной благотворительный показ, на котором я объявлю нового главного редактора. Мы все безусловно уважаем и ждем Миранду, но вы не можете вечно выполнять ее обязанности и представляться как «временно исполняющая обязанности главного редактора журнала».       У Энди холодеют ладошки.       Так забывают людей. Так планета продолжает вращаться.       — Да и Миранда не вернется.       Андреа хочет что-то сказать, возразить. Ведь Миранда Пристли живет и дышит «Подиумом», является его неотъемлемым и самым важным органом.       — Я хочу, чтобы вы подготовились к показу, мисс Сакс. Посовещавшись с советом директоров…       Энди скрещивает пальцы: «Только не Жаклин, только не Жаклин!»       — … и, учитывая то, как благодаря вам улучшается журнал, я предложил на эту должность…       «Только не Жаклин!»       — … вас.       — Что? — сознание расслаивается. Кабинет падает в пропасть выкрученной на максимум яркости; лицо Ирва слишком белое, словно лунное, светящееся, окна режут солнечными красками, цветастые пучки света распадаются на акварельные оттенки, возвращая мир к первоначальным настройкам.       — Поздравляю, мисс Сакс. Совет директоров принял единодушное решение.       Андреа что-то говорит, соглашается, благодарит, ужасается; выплывает из кабинета на трясущихся ногах, прислоняется спиной к стене и запрокидывает голову, не позволяя накатившим слезам пролиться.       Что-то изнутри подмывает, размывает границы этого чертового мира, она вытаскивает мобильник и по пути к машине набирает номер Белвью. Судя по телефонной книге, последний раз она звонила туда три с половиной недели назад.       — Миранда Пристли, говорите, — звучит незнакомый хрипловатый голос, — из отделения неврологии, значит?       — Да, — терпеливо повторяет Энди, прижимая плечом телефон к уху и доставая из сумочки ключи от машины. — Миранда Пристли. Из отделения неврологии. Она в коме… И я хотела бы узнать…       — Так ее выписали две недели назад, значит.       — Выписали? — Ключи со звоном падают на асфальт; вечно шумный Нью-Йорк затихает вокруг девушки, оставляя только неровное, сбитое сердцебиение в висках.       — Значит, да.       — Но она же была в коме…       — Девушка, вы как будто с луны свалились, значит. Раз выписали, значит, из комы она вышла. Дальше это уже реабилитация, все такое, значит, понимаете? Она покинула Белвью, значит. И большего я вам сказать не могу, понимаете?       — Но я же просила, — пылит Сакс, — чтобы мне обязательно сообщили!       — Родственникам сообщили, значит. А вы, девушка, значит, не родственник. Работы у меня много, знаете ли, а я тут с вами время трачу. Выписали вашу Миранду Пристли, связывайтесь, значит, с ней! Всего доброго!       Из комы она вышла.       Покинула Белвью.       И не дала о себе знать.       Можно перебирать бесконечное множество вариантов, почему она не сказала.       Но почему не сообщил ни Адриан, ни девочки?       Все они, черт возьми, прекрасно знали, как Андреа беспокоится. И никто, никто из них не удосужился набрать чертов номер и позвонить?!       Значит…       Миранда Пристли их попросила не говорить.       Другого варианта просто нет.       — Почему, Миранда? — шепчет в небо Андреа Сакс.