INU

«Всё хорошее когда-нибудь заканчивается», — с этой мыслью привыкают жить миллионы людей, которым в детстве забыли надеть очки и не привили веру в то, что в итоге всех нас ждет счастливый конец, как в фильмах или книгах. Лучше бы так. Лучше жить с верой в розовый мир, чем с ранних лет дохнуть от осознания, что ничего толкового ты не добьешься, что есть ряд избранных людей, которые благодаря своему стремлению несутся вверх по социальной лестнице, оставляя иных внизу. Хосок раньше думал, что его судьба будет отличаться чем-то особенным… Но его жизнь среднестатистическая. Как у всех. Он такой же как все. Таких «индивидуальностей», подобных ему, — неисчислимое количество в мире. Кто он? Один из сотен тысяч. Он никогда не видел смысла бороться за свое место под солнцем. И сейчас тоже не видит, хоть и продолжает выполнять заученные действия на автомате. Бессмысленно. Кажется, будто нет конца вовсе этой черной полосе.        Хосок уже некоторое время смотрит в одну точку на сером потрепанном потолке дешевой квартирки. Проснулся от очередного кошмара под свой собственный крик с застывшими слезами на стеклянных глазах. До будильника ещё полчаса. Тусклый свет восходящего солнца, что время от времени выглядывает сквозь грозовые тучи, проникает через приоткрытые шторы. Нет ни малейшего желания шевелится, не говоря уже о том, чтобы принять душ или сходить поесть что-нибудь. Время мучительно медленно скользит между пальцев. На носу сессия. Нужно учиться, хоть немного сделать, пока свободная минутка выдалась, но, разблокировав телефон, он просто зависает на экране. Прошел уже далеко не один день и даже не несколько недель месяцев. Ничего так и не изменилось. Да, солнце отказывается выходить из-за туч и в какой-то момент он даже задался вопросом: а есть ли оно вообще там, за темными, как вся его чертова жизнь, облаками?        Смотришь, щуришься, пытаясь разглядеть хоть лучик, но все равно ничего не видишь. Только дождь, только холод, только пустота в душе, только ощущение, что ты потерял мир, дом, потерял себя самого… Хосок никого не винит, просто пытается как-то жить дальше с пониманием того, что ему нечего ждать. Можно рвать все неотправленные письма, удалять к чертям фотографии и сообщения, жечь все, пытаясь создать этим хоть капельку тепла в надежде, что холодно снаружи… Но ирония в том, что холодно все-таки внутри. То, что случилось с ним, не болезнь. Скорее — травма. Как известно, кость легче ломается в месте прежнего перелома. Вот и у него, по стечению обстоятельств, глупейших случайностей, хрустнул старый перелом души… А внутри жуткий шторм, буря. Она воет, разрушая, уничтожая все, разрывая на куски, и плачет кровавыми слезами, смотря на все погибающие корабли. Хосок встречается с любимой девушкой. Девушкой, которая гуляет с другими и позволяет себе слишком много, находясь в отношениях. Очередная ссора.        Тихий дождик постукивает по стеклу, отвлекая его от самокопаний. Ну же, пускай холодные капли смоют грех с вечно ледяных пальцев. Пускай молния осветит бездну под ногами. Пускай гроза утихнет и позволит тонким устам прошептать свою исповедь. Хосок молиться на коленях готов, несмотря на то, что является атеистом. Он очень устал, смысл всякий утратил и запутался в себе. Исход один: летальный. Причина проста: безвозвратно потерялся внутри себя… Чувство, что он — бессмысленный парадокс. Безнадежная ошибка системы. Куда бежать, если вокруг одинаково темно? Эта бездна поглощает, не оставляя и капли такого необходимо света. Как спастись, если спасаться совсем не хочется?        Хочется курить. Сигареты, как спасательный круг. Они дают временное ощущение безопасности, тишины. Хосок с трудом поднимается, чтобы добраться до балкона. Далеко не с первой попытки прикуривает. Он считает, что сигареты пахнут смертью. Каждый раз кажется, будто она стоит рядом, выслушивает причины твоей зависимости… Спрашивает, что толкнуло к тому, что уверенно ведет сейчас к концу, и кивает с пониманием, когда отвечаешь, что кое-что другое уже убило тебя. Людям такое по душе, людям такое очень нравится. И Хосок не исключение. Многие не понимают курильщиков, пока не ощутят это на своей шкуре… Но у каждого зависимого есть своя история. И лучше бы перед тем, как говорить кому-то, что курение убивает, люди хотя бы пытались осознать, что что-то уже убило этого человека и таким способом он спасается. Хосок затягивается глубже.        С блеклого отражения в окне смотрит бесчувственный монстр, что тихо плачет по ночам. Ему не нравится то, что он видит. Хосок не хочет быть таким. Ему кажется, будто он в стороне, не значит ничего ни для кого, как пустое место, и вовсе не создан для этого мира. Ему невыносимо находиться в компаниях, где веселая атмосфера, ведь ощущение во время общения, будто он наблюдает со стороны, издалека… Хосок не знает, как что-либо изменить. Да, ему страшно думать, что это чувство никогда не пройдет. Его словно нет в своем же теле. Он не понимает, кем хочет быть и как собирается себя спасать. В жизни мало интересного. Хосок постоянно в замешательстве. Играет роль счастливого человека, задумывается о смысле жизни и стоит на одном месте. Но никому никогда не понять и не почувствовать, что творится у него внутри. На это есть всего одна простая причина — это творится только, только, у него внутри. Для каждого существует свой личный Ад. Да и по большому счету, все люди — одинокие души, бродящие по этой земле, пытающиеся найти смысл жизни… Для каждого он свой, для каждого свои награды и наказания. Да, все люди одинокие, одинокими приходят в этот мир и такими же одинокими уходят. К сожалению или к счастью, одиночество — это удел человечества и нести эту ношу надо до конца дней.        Хосок тушит окурок в забитой до краев пепельнице и достает ещё одну сигарету с помятой пачки. А ведь многие такие, как и он, уже дошли до той стадии, когда не хочется просто сдохнуть, все твое существо желает бесследно исчезнуть, будто тебя никогда и не было. На самом деле, он давно сломлен, опустошен. Зарыт, обескровлен, обездвижен… Он давно уже задохнулся в своей лжи. Да и лицемерия в нем намного больше, чем в ком бы то ни было. Он устал жить и не может найти смысл просыпаться по утрам. Хосок просто существует. На автомате. Причины этому нет. Он чувствует, как внутри гуляет холодный такой, зимний, ветер и пробирает его до дрожи. Хосок чувствует гнилое сердце в районе груди. Странно, что он вообще его чувствует, странно, что он чувствует вообще хоть что-то… Но оно будто отравляет кровь. Он так привык, что все видят его маску. Никогда не снимал её — нельзя. Никому не рассказывал — категорически запрещено. А сейчас под ней, под отполированной до блеска маской, что пустила корни глубоко под кожу, уже ничего не осталось. Его просто разъела его же боль. Теперь он уже ничего не чувствует. Только тишина внутри настолько громкая, что уши закладывает. Нет радости, что исцеляет. Нет грусти, что позволяет творить. Нет навязчивых мыслей, что беспокоят ночью. Нет чувств, что рвут на куски. Пусто. Вообще ни-че-го. Но он сейчас соберется, выйдет с дома и вновь начнет безупречно играть свою роль. Все хорошо. Он в норме, да. Хосок не в порядке.        Голова раскалывается, боль отголосками проходится по всему телу… Он слишком истощен, слишком слаб. Хосок всего лишь прикрывает глаза, а ощущение, будто падает в бездну. Вокруг так темно, не за что ухватится… А если получается — это лишь иллюзия, и пальцы соскальзывают. Бесконечно и ещё раз. Не каждый сможет представить, что такое жить и не чувствовать этой гребанной жизни. Всё внутри погасло. Он вроде улыбается, но это машинально, ведь в душе в такие моменты непроглядная темень и оскал того самого монстра, что сидит глубоко-глубоко, которого сковали и заперли, не позволяя выходить на свет, но цепи уже не выдерживают, а клетку он разгромит и сам, дай только импульс. Стоит быть осторожнее с такими, как Хосок. Когда у подобных ему заканчивается терпение, они сжигают не корабли, а целые порты. Невозможно найти настолько сильного человека без болезненного прошлого. Никто не в силах достичь стадии рациональности, не разрушив ничего внутри себя. Хосок страшен в гневе, хотя и редко выходит из себя.        Черт побери. У него совсем не осталось сил. Он сдался. Больше не хочет покидать квартиру и общаться с людьми. Даже на эту злость по большей части энергии нет, из-за чего ему проще просто промолчать, развернуться и уйти, чем как-либо реагировать. Все в какой-то момент становятся такими же холодными. Однажды тебе кидают нож в спину, а ты ловишь его и метаешь обидчику в лицо. Когда тебе вновь разбивают сердце, ты уже не бьешь руками по столу, а сдерживаешь свои эмоции и улыбаешься сквозь слезы. Ну, а тот, вроде бы вечный, огонек на дне зрачков, гаснет от боли и ужаса. Этот момент становится переломным. После ты будешь чувствовать исключительно безразличие. Ты перестанешь доверять людям и закроешь свой внутренний мир на замок, а ключ выкинешь за пределы своей души. Иногда это происходит в раннем возрасте, иногда в подростковый период, а иногда уже в более взрослые годы. Только вот, не зависимо от времени, в любом случае ты не станешь прежним жизнерадостным ребенком больше никогда. Ни-ког-да.        Хосока бросила мать, когда он был совсем маленьким. Отец выставил его за дверь после того, как узнал, что он поступает на факультет современной хореографии. Хосок не мог поделиться с ним тем, чем буквально жил и признался о своем увлечении только в тот момент, когда узнал, что его зачислили на бюджет. В семье любовью и не пахло. Большой скандал вынудил оборвать связи окончательно. Работа, университет, уличная команда. Ну и девушка, с которой вечно какие-то ссоры и недопонимания. Множество знакомых, что и друзьями то назвать не получается. Один, правда, есть. Лучший и единственный. Хотя в подобном состоянии огромный плюс — ни с кем не поддерживать тесную связь, ничего не чувствовать большую часть времени… Столь величайший дар делает неуязвимым.        Это очередное утро, которое уже дается очень тяжело. Глаза сомкнулись всего на миг. Хосок провел в своих раздумьях, в своем мирке, наполненном антиутопией, чертову ночь. Мысли от недосыпа только и делали, что вылетали из головы, так что под вибрацию будильника он понял, что вовсе ни о чем не успел подумать за прошедшее время. Пустая ночь. Холодная. И, наконец, дождливое утро. Все окна на балконе и дверь, ведущая туда, открыты. Дышится легче. Плевать, что холодина жуткая в середине осени.        Хосок всматривается в верхушки многоэтажек и уже полностью затянувшиеся небо. Вот бы увидеть там теплые лучи солнца, ну да, как же. Кривит губы. Перед ним лишь темные тучи. Что вечер, что ночь, что утро — один хер. Он разминает шею. Нужно собираться на пары. Не хочется. Хосок не может больше. Зачем? Он перестал чувствовать себя живим, танцуя. Все, что он может передать языком тела — это пустота. Не этого люди ждут от него и нынешней танцевальной команды. Он должен подавать пример, но вместо этого тянет всех за собой на дно. Под кожей от осознания своей никчемности, будто черви копошатся, разъедая изнутри… От самого себя блевать хочется. Нужно просто продолжать танцевать. Танцы — это все, что у него было, есть и будет всегда. То, что никто не отнимет.        Хосок вздыхает, тушит второй окурок и плетется к низенькой тумбочке с одеждой в виде какого-то комка. Отрывает яркую оранжевую толстовку с парой черных надписей и спортивные серые шорты по колени. Дела с чистыми носками оказываются хуже. Только с третьей попытки получается достать пару белых гетр. Он подкатывает их пополам, рюкзак на одно плечо закидывает и достает из-под подушки телефон прежде, чем пойти на кухню наколотить себе какой-то безвкусный кофе. Хосок никогда не завтракает. Пачку сигарет на дне, под учебниками, прячет, чтобы не выслушивать длинные лекции от тех, кто о нем вообще ничего не знает. Улыбчивый талантливый студент. Никто, кроме друга и девушки, не знает о бедности, депрессии, сессиях с психологом и походам к психиатру по рецепты.        Все его лекарства находятся в ванной, куда он и плетется, едва переставляя ноги, с чашкой в руках. Горькие, как и сам кофе, в который Хосок никогда не добавляет сахар. Но это не важно. Уже ничего, пожалуй, не важно. Ничего не имеет смысла. Совсем. Он горсть похожих друг на друга таблеток глотает, обжигая горло коричневым напитком. Проверяет время — достаточно рано, так что можно прогуляться пешком. И не упустить возможность посидеть, покурить возле воды, чтоб настроиться на очередной день, заодно вдохновение поймать попытаться. Может, и получится. Опоздает чуток на занятия, задержавшись, как всегда, у реки, но кого это волнует? Точно не его. Хосок давно не чувствует ход времени.        Он пропускает половину первой пары, активно отвечает на вопросы, в течение дня со многими переговаривается, громко смеется, широко улыбается, шутит, интересуется по поводу успехов с зачетами и самочувствия других. Получает изредка встречные, лишь для галочки так сказать, вопросы, лжёт в ответ на каждый. Фразы, заготовленные заранее. Для него это вошло в привычку. Беспокоиться об окружающих, делая все для того, чтоб никто не чувствовал себя, как он, и скрывать свое истинное состояние под тысячей ролей. Маска для каждого встречного своя. Даже для Чимина, который после последней пары вместе с ним ежедневно заглядывает в пустой зал для практик. Ключи тот выпросил, как только в университет поступил. Тоже на бюджет, к слову. Они оба танцоры, оба выступают и на улицах города, и на конкурсах вплоть до международных. Хосок в прошлом году смог там первое место занять. Их, бывает, узнают, даже псевдонимы в некоторых кругах гуляют.        Чимин наводит на него камеру телефона, сосредоточенно всматривается в экран и склоняет голову к плечу. Он отдыхает и заодно фиксирует прогресс на видео. Хосок себе за спину бросает взгляд через зеркало, продолжая танцевать. Этот кусочек хореографии репетирует без музыки, тишину нарушает только редкий скрип черно-белых кроссовок и звук его шагов. Он разворачивается, растягивая губы в улыбке, показывает указательными пальцами сначала на себя, после на Чимина, и поднимает потом большие вверх. Тот на это очаровательно улыбается, превращая глаза в узкие щелочки. Нужно же просто оттачивать техническую часть до идеала и искусно играть эмоции перед публикой — это залог успеха и весь секрет мастерства. Часы упорных тренировок. Ничего сверхъестественного.        Они переговариваются, меняются, подсказывают друг другу. Чимин тихо хихикает и время от времени натягивает рукава серой ветровки, комкая края пальцами. Серьги в его мочках пошатываются от каждого движения. Хосок думает, что его низкий рост, тонкий голос, серебряные украшения в ушах, пухлые губы и мягкие щечки смотрятся очень мило.        Он считает его красивым. Чимин себя красивым не считает.        Дверь открывается, привлекая внимание, и оба поворачивают головы. А в проеме показывается девушка с тортом в руках, улыбается, поправляет черные волосы, срезанные под каре недавно, и делает шаг внутрь. Девушка Хосока. Она кивает им обоим и говорит: — Я уже подумала, что ты помер, — шутит, как только переступает порог, но понять это по ее тону сложно, — Сегодня год, как мы встречаемся, если ты не забыл. А если и забыл, то я в качестве примирения спекла тортик, — и подходит к своему удивленному парню. Хосок округляет губы, вытягивая челюсть, и распахивает глаза — он правда сейчас поражен. Нет, не забыл о годовщине. Хотел заглянуть вечером к ней домой. Но не ожидал первого шага после небольшой ссоры на днях. Она немного гордая, никогда не позволяет себе такого, отказывается признавать проблемы в отношениях или обсуждать неприятные моменты. Но Хосок ее любит такой, какая она есть и всегда бегает, просит прощения сам.        Он готов унижаться до последнего, признавать чужую правоту и молчать о своих чувствах, хотя иногда высказывает недовольство. Обычно это заканчивается маленькими обидками, реже — скандалами. Сейчас ее голос звучит устало — тоже немного недосыпает последние дни. Хотя, кого мы обманываем? Что. Нахер. Такое. Сон? Правда, она гуляет по ночам, посещает клубы, веселится, впоследствии чего не успевает закрывать долги по учебе, а Хосок с трудом отключается под снотворным и каждую чертову ночь мучается от кошмаров. Он не прочь бы послушать лекцию какого-нибудь доктора наук, чтобы наконец уснуть и почувствовать себя отдохнувшим после нормального по времени и качеству сна.        Син Рю Джин учится на ту же специальность, только курсом старше и платно, по контракту, образование получает. С Хосоком она ровесница, но тот с Чимином, который младше их на год, в потоке. Все называют ее просто Рю. Чимин, что резко мрачнеет, не исключение. Он переводит камеру на нее и приближает видео. Красивая, худенькая. Она выглядит просто невероятно в свободной футболке, из-под которой видно черный топ, и джинсовых шортах в облипку. Чимин тоже хочет быть таким. И красивым, и худым. Он ей, если честно, завидует. Даже не немного. Рю хорошая девушка, хотя и со специфичным характером. Ее голос мягкий, а смех звонкий и мелодичный. Она встречается с Хосоком.        Да, это самое главное. Чимин, признаться, тайно его любит. Сейчас он чувствует себя ещё более некомфортно в растянутой футболке с черно-белыми полосами и черных джинсах, так же неплотно облегающих массивные бедра. Чимин ненавидит быть таким чувствительным. Он ненавидит замечать малейшие изменения в том, как люди пишут или разговаривают, или, как сейчас, смотрят на других людей. Он ненавидит накручивать себя об этом в течение всей ночи. Ненавидит чувствовать, как кто-то медленно теряет к нему интерес или переводит все внимание на что-то иное… Нет, Чимин хочет, чтоб Хосок был счастлив. Даже если не с ним — это нормально, потому что тот является единственным человеком, которого он когда-либо любил настолько, чтобы вот так отпустить. Да, видеть, как он радуется и охотно разговаривает со своей девушкой, как они полностью забывают о его присутствии, делает больно, но Чимин не против. Наверное, это и есть любовь. — У тебя все в порядке? — звучит обеспокоенно настолько ужасный вопрос, что он по телу, будто разрядом тока, проходится, а Чимину нужно ещё и ответить как-то. Разве может быть иначе? Рю в один момент поворачивает к нему голову, смотря в объектив, и спрашивает с надеждой, что удастся получить хоть какие-то объяснения, но Чимин не может оторваться морально от своих мыслей. Он ведь правда не в состоянии ответить внятно или честно — сам не знает, от чего хуже всего в данный момент и вообще. — Спать хочу, — на выдохе, опуская голову. Она зависает ненадолго. Чимин постоянно причиняет себе боль, застрял в какой-то петле одинаковых дней и никак не может разобраться с тем, что происходит внутри. Ему жутко неуютно под чужим взглядом. Он чувствует себя голым. Подгибает ноги, садясь в позу лотоса, опускает на них телефон и тут же утыкается в экран. Такой неидеальный. Он лишний. Он отвратительный. Его здесь не должно быть, он не должен сейчас мешаться, не должен попадаться на глаза… Хосок перемену настроения замечает сразу. Он пристально всматривается в сгорбленную фигуру и поджимает губы. Внутри вспыхивает что-то. То ли на счастье, то ли на беспокойство похоже. Сложно сказать. Но он действительно рад, что Рю устроила сюрприз и пришла к нему сама, а ещё он действительно переживает за друга.        — Чимин, хочешь тортик? — с легкой улыбкой в надежде, что его девушка не против. — Нет, спасибо, — тихо бурчат в ответ. — Ну же, Чима, — Рю не против и очень даже за, — Я в сумке принесла бутерброды, чай и бутылку вина. Она под дверью. Поднимайся, — даже мешает ладонью, подзывая, — Давай. А Чимин готов провалиться сквозь землю. Мало того, что третьим будет, пока они празднуют год отношений, так ещё и в торте много калорий. Ох, если бы можно было, он бы предпочел исчезнуть сейчас. Телепортироваться или уйти до ее прихода. Нужно как-то придумать достойную отмазку. Он пытается слабо возражать, но некрасиво отказываться. Хосоку все же удается убедить его остаться. Рю радостно хлопает в ладони, слегка подпрыгивая на месте, отходит к окну, опускает жалюзи и подает руку. Чимин вежливо на этот жест улыбается, поднимаясь с ее помощью, и подходит вместе к Хосоку, что всё ещё стоит на месте с тортом в руках. Чимин вообще не понимает, что здесь делает, но на его улыбку отвечает своей, тихо поздравляет друзей с годовщиной и наблюдает за тем, как он задувает тонкую красную свечу. Торт выглядит очень аппетитно и аккуратно. Готовился с любовью. Сочные синие ягоды выложены в круг, а молочного цвета поверхность ровная и гладкая. Чимин прикидывает, сколько времени и сил было потрачено. А ещё считает. Да. Рю быстро чмокает задумавшегося Хосока и уходит за дверь по сумку. Она быстро усаживает их прямо на пол, достает замотанную пленкой гору бутербродов — черный хлеб и жирнющая колбаса — и набор пластмассовой посуды — вилка, стаканчик, тарелка. Все не так плохо, правда? Открывать бутылку красного вина, дорогущего на минуточку, отдает своему законному парню. Чимин любит белое, к слову. Чимин любит ее парня, к слову. Он старается не встревать в разговор, вслушивается в какие-то совместные истории и едва пересиливает себя, жуя бутерброд. Пальцы подрагивают, к горлу подползает комок, пустой желудок ноет, а осознание и подсчет сводят с ума. Сколько нужно тренироваться и как выскользнуть в туалет? Чимин с трудом глотает каждый маленький кусочек, выпивает несколько стаканов, чуть морщась от неприятного привкуса, с ужасом смотрит на то, как Рю разрезает торт. Он ест раз в несколько суток, перебиваясь едва ли не одной водой. Да, голова кружится безбожно, тело ватное и плохо слушается, а после тренировок настолько плывет сознание, что не всегда удается устоять на ногах. Только вот Чимин хочет стать идеальным. Ему кажется, что жир свисает и торчит везде. Цифра на весах пугает до самой настоящей истерики. Не идеальный, недостаточно хорош. Ещё меньше пищи, ещё больше нагрузки. Ещё совсем немного, и результат будет сносным. Ещё немного и он остановится. Чимин погружает вилку в воздушный кусочек, силится не заплакать и сладость в рот тянет. Вкусно, прямо-таки тает на языке. Он заставляет себя повторить это дважды. На четвертый раз проглотить не выходит, тошнота усиливается, а к глазам подступают слезы. — Извините, я пойду, — резко хватает телефон, проверяя время, — Забыл о встрече, — и ему удается правдоподобно солгать, потому что Хосок огорчается, но отпускает без вопросов. Рю предлагает забрать с собой немного торта, но Чимин мотает головой, бегло ей отказывает, прощается и пулей вылетает из зала. Выплевывает прожеванную массу прямо в руку, задыхается и добегает до туалета. Он вваливается в кабинку, закрывая защелку на двери далеко не с первого раза, падает на колени и плачет, избавляясь от таких страшных калорий. Его долго выворачивает над унитазом, хотя по большей части выходит желчь, и унять истерику не получается ближайший час. Он трет распухшее лицо и перепачканные руки бумажными полотенцами, проклинает себя и ругает. Ругает за то, что согласился. Чимин ненавидит это состояние. Ты ничего не хочешь, но в то же время хочешь сделать шаг. Тебе больно и чертовски страшно. Ты хочешь оградиться от всех, закрыться от мира, спрятаться за стеной, панцирем, сотнями тысяч масок, укрыться, уклониться, убежать… Тебе так невыносимо зверски, что хочется кричать и в то же время замолчать навек. Ты хочешь исчезнуть, испариться, но совсем недавно впервые в жизни в тебе проснулось желание жить и теперь ты, похоже, боишься смерти, но… Тебе плевать на людей. Ты ни в ком не видишь опасность, кроме самого себя. Заглушите кто-нибудь уже этот бесконечный поток мыслей. Убейте, спасите, освободите, помогите… В голове на повторе брошенные в его адрес колкие слова, фразы, что несут в себе истину, и Чимин не может уже различить, что он говорил себе сам, а что слышал с чужих уст. Правда просто и заключается-то в том, что он отвратительный, уродливый, страшный, бездарный, тупой…        В его груди ужасная боль. Он не может больше ее сдерживать. Чимин мог бы к ней привыкнуть, если бы только она не росла постоянно, а была стабильна, если б только она не увеличивалась и не поглощала его каждый чертов день… А это ведь тоже своеобразная игра: нырять на максимальную глубину, наблюдать, как психика медленно ломается, и в последний момент, когда воздух уже закончился, а перед глазами совсем темнеет, резко выныривать. Конечно, это опасно. Но, черт возьми, как же затягивает. Он думал, что ему по силам искренне порадоваться за друзей сегодня и вместе с ними разделить домашнюю сладость, но Чимин переоценил себя. Он ведь никогда не просил о счастье, а лишь желал хотя бы чуточку меньше боли. Жаль только, что от этого невыносимого чувства внутри все равно не избавиться. И, как назло, в его жизни остался человек, ради которого он без раздумий может поставить свою жизнь на кон. Этот дорогой сердцу, близкий, не взаимно любимый человек, словно насмешка свыше. Никуда от него не деться. Да и не хочется. Он может наблюдать со стороны, разделять время и пространство на двоих и давиться потом у себя в кровати этими счастливыми моментами. Если честно, ему всегда не хватало слова «останься». Чимин всегда надеялся услышать его в тот момент, когда уже не выдерживал и с треском ломался… Услышать его от конкретного человека. Но, увы, так и не услышал ни разу. Хотя и продолжает верить, что однажды именно Хосок полюбит его и предложит остаться. Не просто здесь и сейчас, а навечно рядом. Надежда умирает последней, верно?        Чимин всегда мечтал увидеть в его глазах ту любовь, которая есть в его. И да, он не раз ее видел… Только вот она была не для него. Он продолжает мечтать, но теперь рамки сознания смыкаются ещё более туго. Его голос нашептывает про уродство, про то, что признаться можно будет исключительно после того, как он станет идеальным. Чимин себя убеждает в том, что сможет вытерпеть все, ибо не хочет терять то, что есть… Ведь и дружба — это хорошо. Пиздецки мало, но лучше, чем ничего. Он не выдержит совсем без контакта. Что если Хосок разорвет с ним связь после признания? А что, если однажды ему скажет правду, потому что врет сейчас и не считает красивым? Хосок всегда называет его прекрасным, красивым, все люди, с которыми Чимин имел когда-то дело, подмечали его привлекательность, он регулярно слышит комплименты, но… Какой в этом толк, если он сам себя не считает таким? Какая разница, что там думают другие, если Чимин сам собой недоволен? Где люди видят красоту? Сплошное уродство. Он ненавидит буквально все в себе, каждый блядский сантиметр тела. Это уже не просто комплексы. Это его погибель.        Выползает сначала из кабинки, после, умывшись, покидает уборные, дальше — сам университет. Домой Чимин возвращается спустя где-то час ходьбы в гордом одиночестве.        Дёргает вторую дверь в квартиру, понимает, что она закрыта, дёргает ещё раз… И первая слеза скатывается по щеке. Снова истерика. Снова лежит, скрутившись на кровати, и тихо завывает, сжав зубами кусочек одеяла. Немного позже соскребает себя с нагретого места и заставляет, раздевшись, стать под теплый душ. Вода немного горячая, кожу слегка пощипывает, но ему плевать. Он стоит так почти полтора часа, пока не становится хотя бы чуточку легче, и возвращается в кровать. Закидывает три таблетки снотворного, даже не соизволив запить их водой, и быстро проваливается в сон. Устал. От всего. Просто устал.        Громкий нечеловеческий крик оглушает, вызывая ощущение потери ориентации в пространстве, буквально лишает устойчивости в ногах, все тело пробирает неизвестного происхождения дрожь. Что происходит? Откуда она берется? Зародилась из пустоты в организме ребенка, поселилась в здоровом сознании, и медленно извращает его, путая нити мыслей и видоизменяя психику… Где? Что за нахуй? Кто кричит издает этот вопль? «Какого черта?» — он кричит… С таким рвением, с таким желанием, словно вся его накопленная злость находит возможность обрушиться на кого-то одного, конкретного. «Маленькая сука», — пыхтит, хриплым стоном задыхаясь. Перед глазами плывет от количества употребленного спиртного. Ещё один он пытается сфокусироваться на совсем ещё юном лице. Хмуро прищуривается. Мальчик лет двенадцати смотрит на него в ответ. «Я говорил тебе не грубить клиентам!» — болью отдает по всему естеству, полосует душу неровным шрамом. Одним из тысяч других… Только не семья, только не прошлое.        Чимин вскакивает, едва не захлебнувшись собственной слюной. Вскакивает так, будто его силой пихают от поверхности кровати. Вскакивает, ощутив удар в затылок. Вскакивает, не различая ничего перед собой, кроме темноты. Принимает вертикальное положение, громко выпалив что-то нечленораздельное. На вдохе. Внутри черепа скачет давление, голова вот-вот разорвется на куски, а пространство вокруг зальется кровью…        Дышит. Активно и хрипло. Внутри грудной клетки сидит демон, терзающий ребра, и скрежет его когтей ощущается реальным, а в ушах сохраняются отголоски кошмара, пропитанного запахами сигарет и алкоголя. Сердце в груди тяжелое. Непривычно ощущать его наличие… А этот окровавленный орган тянет вниз с ноющей болью. Дышать. Просто дышать. Но ни в коем случае не закрывать глаза. Не зацикливаться, не вспоминать, ни о чем не думать. Дрожь проходит по телу волной, мурашки покрывают кожу. Чимин начинает различать предметы в темноте ночи. Фокусируется на реальных объектах, дабы скорее выдернуть себя из состояния, которое граничит с кошмаром. Сгибает ноги, локтями упираясь в колени, и сжимает ледяные ладони в кулаки, прижав их к влажным губам.        Моргает. Дышит.        Смотрит в сторону неплотно зашторенного окна и балкона. Глаза стеклянные. Неживые. Найди пять вещей, которые можешь видеть; четыре вещи, к которым можешь прикоснуться; три вещи, которые можешь слышать; две вещи, запах которых можешь почувствовать и одну вещь, которую можешь попробовать. Это называется заземлением. Помогает тогда, когда тебе кажется, будто ты потерял контроль над всем, что тебя окружает. Чимин часто использует этот прием, чтобы немного быстрее прийти в себя. Наконец, эмоциональность начинает спадать, а лицо приобретает долгожданную ровность. Сердце продолжает скакать, но к боли привыкает, поэтому выглядит он уже спокойней. Хрустит костяшками. Не анализирует. Это просто кошмар. Они ему давно уже сняться, каждую блядскую ночь, да такие, что засыпать страшно… Если будет разбирать сон, то зациклится на нем и не сможет ещё несколько суток глаз сомкнуть. Чимину этого не надо. Жарко, но раздеваться нет желания. Тишина ночи по ушам долбит. Как будто в колокол звонят. Он нервно покусывает губу, вгрызаясь до крови. Судорожно вздыхает.        Середина ночи. Чимин отдирает себя от кровати, переодевается в тонкую белую кофту и черные спортивные штаны. Естественно, больше на пару размеров. Натягивает кроссовки, выползает на улицу. Город спит. Разминается минуты две и… Просто бежит. Бег стал средством разогнать боль и дурные мысли. Он бегает, чтобы не оставалось сил плакать. Иногда, бывает, за шкирку вытаскивает себя на улицу, лишь бы дома одному не сидеть в этом ужасном отчаянии… Пусть захлебываясь слезами, прокладывающими без конца соленые дорожки по щекам, но Чимин бежит, двигается дальше. Через километра три его слезы высыхают, через четыре прекращаются всхлипы, а через пять — начинает отпускать боль… Ночь темна перед рассветом, тишина глушит, но он не может иначе. Ему нужно что-то делать, только бы отвлечься. Чем несколько часов бега не вариант-выход? Больше не спит. Вернувшись, садится за домашние задания. Так Чимин до самого рассвета занимается учебой. Завтрак пропускает, не нужна ему еда… И вот, когда на часах стрелки почти достигают шести утра, появляется в раздевалке. Не удивительно, что видит Хосока, который, как оказывается, пришел буквально минут десять назад, и занимается в танцевальном зале теперь. Как обычно, собственно. Чимину не хочется тренироваться, но прогнать пару раз хореографию надо бы. Да и деться-то некуда. Он бесшумно открывает дверь, хотя все равно сразу же привлекает внимание. Лучший друг, не скрывая удивления да обеспокоенности, застывает и, сощурив глаза, тихо спрашивает:        — Ты вообще жив или я сейчас призрака вижу? — смешно пиздец. Только вот никто не смеется. Чимин пожимает плечами, подходя ближе. Чувствует этот оценивающий состояние взгляд кожей. Он где-то потерялся в себе, в своих мыслях и далек от реальности… На пятьдесят процентов присутствует здесь, в этой комнатушке, но остальные летят в кромешную темень. Яркий, белесый свет льется от включенных ламп на потолке, заставляя немного щурится. Чимин принципиально игнорирует пристальный, так красноречиво спрашивающий без слов, осмотр, и начинает разминаться. Хосок, в конце концов, отворачивается, лишь раздраженно выдыхая, что музыка практически глушит. Пытается как-то разговорить, расспросить, но все безуспешно. В итоге, сдается и просто переводит тему, напомнив, что всегда готов выслушать и поддержать. Чуть позже появляется Рю Джин и всплывает вполне ожидаемый факт — она останется здесь немного попрактиковаться. Так бывает, когда долги начинают прижимать слишком сильно. Тоже интересуется состоянием, но больше своего парня. Сама-то чувствует себя бодренько, ибо прогоняет хореографию активно, расслаблено и с яркой улыбкой от переговоров между упорными танцорами. Чимин вновь отходит на дальний план, мечтая слиться со стенкой. Снимает, иногда поддерживает беседу, наблюдает со стороны… Дергает длинную серьгу в мочке, приближает камеру на телефоне к девушке и завидует. Та в укороченной черной футболке светит прессом да тонкими ручками, а штаны в тон вместе с массивными белыми кроссовками подчеркивают ножки. Они дорогие, брендовые. У Чимина же самые дешевые — черные с белой толстой подошвой. Неидеальный ведь. Долго выдерживать её присутствие не получается. Посидев у стены, он прощается и уходит, ибо Хосок счастлив. Улыбается, шутит и, кажется, чувствует себя гораздо лучше от присутствия своей девушки. Они всецело поглощены размеренной музыкой и собственным отражением. Тут вместо того, чтобы поскорее присоединиться, хочется лишь сбежать. Чимин слегка не в себе. Его состояние с трудом можно описать, передавая всю ту массу неясного дерьма, что копошится внутри, постоянно отвлекая от любых мыслей. Ему нехорошо. И это ещё слабо сказано. Хочет забыться в танце, но двигаться так лень. Чимин понимает: сегодня будет насыщенный день и нужно снова выкладываться на все двести процентов, чтобы получить хотя бы подобие чего-то сносного. Идеал в таком состоянии точно не достичь. Сказать бы спасибо, если хотя в движениях ошибок не много будет и за речью получится проследить. Чимин вздыхает. Долго, рвано, будто воздуха впрямь не хватает. Жизнь человеку дается только один раз, и он будет проживать её так, как хочется самому, а не так, как ему говорят окружающие. Только вот понять бы ещё, чего именно хочется? А, точно. Уйти.        И он уходит, сетуя на дела. Хосок остается. Танцует вдвоем с Рю почти до самых пар, бегло принимает душ да плетется на занятия. Все так просто на первый взгляд. Ссоры новой ничего не предвещает. Он поправляет серые спортивки, смеется с очередной шутки.        Как раз по пути в аудитории, прямо в людном коридоре происходит это. Какой-то студент подходит, выдвигает ряд возмущений… Ему обещали порвать со своим парнем и начать встречаться с ним. Рю даже не отпирается. Истерику закатывает, громко выясняет отношения и, в итоге, ставит перед фактом опешившего Хосока. Расставание. Измена.        Если второе не новость или неожиданность, то решение оборвать связь лишает дара речи. Конец истории? А где же тогда хэппи-энд? Неужели точка вместо запятой?        Все, что происходит опосля, не отпечатывается в памяти. Ни учеба, ни практика, ни путь до квартиры… Так ведь всегда. Метаешься между двумя решениями, в последний момент сдаешься, отдаешь последнее, ищешь какой-либо выход, даже в ущерб себе, из любой ситуации, во взаимоотношениях растрачиваешь абсолютно всю энергию, ничего не получая взамен, держишься на последнем дыхании, умоляя обстоятельства сложится так, чтобы не сломаться перед людьми, ненавидишь себя за дрогнувший голос и с трудом глотаешь комок, что не дает дышать, застряв где-то в горле, скрываешься буквально перед тем, как разорвется последняя ниточка, а после пытаешься восстановить себя и остаться таким же, какой есть. Насыщенное времяпровождение, контакт с людьми, куча дел. Хосок достает деньги там, где, казалось бы, это невозможно, старается максимально поддержать, помочь, чтоб в ответ получить искреннюю улыбку человека. Проживает очередной день в ускоренном ритме с крайне ужасным самочувствием физически, выжимает последнее в плане энергии, эмоций. Терпит, избегает, игнорирует, прячется за маской… А потом вдруг чувствует очень острую потребность исчезнуть вот прямо сейчас, в этот момент, раз и навсегда. Тактично сливается с компании. С трудом добирается домой, сразу же сползая спиной по входной двери или падая на кровать, не желая даже дышать, а если не повезет, как сегодня вот, можно услышишь этот хруст последнего осколка ещё по дороге, где-то под ногами… И накроет посреди улицы, из-за чего искать место, где можно было бы уединиться, станет проблемно, так как слезы размажут всю картинку перед глазами.        Хосок пытается дышать, а грудь, будто тисками сжало. От невыносимой боли выть хочется да крушить всё вокруг, лишь бы хоть немножко попустило… Захлебывается своей никчемностью, часами рыдая в зажатый между зуб кусок ткани и обнимая, точнее сжимая до побелевших костяшек, одеяло под собой или подтянутые к груди колени. Постепенно он успокаивается, растратив остатки сил. Соскребает себя с нагретого места, плетется в душ, даже не соизволив раздеться. Сходу включает холодную воду и стоит так несколько часов под ледяными струями. Немного попускает. Переодевает темно-зеленую футболку на длинную, серую. Идет искать продукты, поглощая буквально всё, что съедобно, вплоть до тошноты. Потом обнимается с унитазом да лежит некоторое время, залипая на одной точке, после чего бредет обратно по еду. Руки доходят до сигарет и алкоголя. Иногда до наркотиков, если совсем плохо, настолько, что готов опять среди людей появиться, лишь бы в компании кто-то смог достать парочку таблеток под язык. Там, как повезет, Хосок, как правило, либо дрожит под одеялом, не в состоянии заплакать, либо закидывается и срывается на всём, что движется, а что не движется — двигает и тоже срывается. Такие нервные срывы не запоминаются толком. Через какое-то время всегда приходит в норму, точнее, у него наконец получается маску обратно натянуть и выйти в свет, красуясь ею.        Только вот ни черта не легче. А новый такой толчок к грани настигнет быстрее, чем в прошлый раз и отходить лишь труднее… Хосок слышит душераздирающий крик, тот совсем близко… Но почему никто больше его никогда не слышит? Невыносимо. Он затыкает уши, но почему зов о помощи никуда не исчезает? Хосок не хочет его слышать…        Замирает, опершись спиной на холодную стену коридора, кончиками пальцев ведет по ободранным обоям рядом с собой. А кто этот «никто», если в квартире на самом деле гробовая тишина и воображаемое перекати-поле мелькает в дальнем углу? Вздыхает. Возвращается в постель. Чувствует под боком помятую, скомканную простынь, нагретую до температуры тела, что ещё не успела остыть. Он один, рядом никого.        В груди уже не так сильно болит, спасибо истерике, затянувшейся до поздней ночи, и двойной дозе таблеток, от которой уже ближе к утру начнется ломка. Ментально погиб, ничего не чувствуя, абсолютно ничего… Кроме боли? Хосоку плохо, но кого это волнует? А ведь в такие ночи, как эта, дети кончают самоубийством, те, кто постарше, пьют алкоголь и задыхаются в сигаретном дыме. В преддверии таких ночей можно услышать «хочешь нож в спину?» или «хочешь я так тебя покалечу, что ты навсегда замолчишь?»        Ночь. Сколько же в ней тайны, скрытых надежд и разочарований… Сколько луна видела клятв и проклятий, сколько историй и слез, сколько поцелуев, сколько счастья и возрождения, а также криков и беспомощности. Ночь, будь союзником, храни тайны, не передавай, только тебе можно довериться, только твоему молчаливому голосу. Хосок это состояние ненавидит, когда не выходит даже заплакать. Его просто что-то поедает. Там, изнутри. Он не видит смысла в своей жизни. Да и тело его уже давно прогнило изнутри.        Появился, если честно, один смысл, благодаря которому сердце ещё бьётся, а веки открыты. Он зовёт его ласково, боюсь спугнуть или сделать больно. Син Рю Джин и есть личным солнцем, чьи лучи начали светить в окно этой мрачной комнаты. Была, точнее. Хосок кричал, срывал свой голос, удалял все сообщения, не отвечал или приходил домой пьяный и убирал её в черный список. Вытряхивал из себя душу и отдавал ей всё до последней капли, сходя постепенно с ума. Он придирался к каждому слову… Кажется, что люди это и называют «любовь»? Но нельзя позволять себе любить Рю ещё сильнее, ведь ей теперь теплее с другим человеком. Хосок предугадал это, когда сделал самое страшное предложение о том, кого та выберет в самом конце, когда всё же решишься сделать шаг…        Шаг прочь он него. А он в свою очередь — навстречу наркотикам, лишь бы хоть в иллюзиях быть с ней счастливой. Просто быть с ней. Только обманываться вечно нельзя.        И это опускается неприятным осадком на дно израненной души. Самые красивые глаза смотрят с безразличием. Скажи, Рю, а ты вообще скучаешь по мне хоть когда-то?        Скажи, ты реально любила меня? Скажи, ты правда доверяла мне и верила в меня? Помнишь, ты спрашивала, как сломать человека? Наполни его любовью, а затем уйди. У тебя отлично получается. В те дни, когда я себя ненавижу, мне хватает всего лишь одной твоей улыбки, чтобы почувствовать себя лучше… При одном прикосновения твоей руки я обо всем забываю, просто выпадая с этой реальности. Есть такие люди, рядом с которыми ничего не страшно, рядом с которыми не существует проблем, рядом с которыми просто не чувствуешь усталости… Есть такие люди, рядом с которыми ничего не болит. Но так бывало лишь, когда мы оставались наедине, только вдвоем, но и этого ты меня лишила.        Грубо, резко и жестоко. В остальное же время, теперь постоянно, ты являешься источником самой жгучей боли в моей жизни на данный момент. Но я так же отдал бы всё, лишь бы оказаться рядом с тобой, хоть на одну чертову секунду, лишь бы обнимать хотя чуточку дольше… Я люблю тебя настолько сильно, насколько умею. Потому что ты — моя жизнь. Хочу раствориться в тебе, обвив руками крепко-крепко. И поцеловать нежно в макушку. Я люблю тебя. Я люблю твою боль. Я люблю тебя от и до, без остатка. Я люблю в тебе всё. Потому что по-другому не умею. Но сказать, что я люблю тебя, недостаточно, чтобы по-настоящему показать, что я чувствую. Я мог бы сформулировать тысячу слов, но этого всё равно было бы недостаточно. Я мог бы целовать тебя так страстно, так отчаянно, с такой неудержимой потребностью, и всё равно этого было бы недостаточно.        Моя душа уже столь сильно тоскует по тебе. Мое тело болит, ведь помнит каждое твое прикосновение… Я мог бы написать тебе целую клятву, ничего не имея в виду. Я в момент, когда ты озвучила неизбежное, рылся в глубинах своего мозга, выискивая что-нибудь, что угодно, чтобы рассказать тебе всё… Но я так и не смог ничего найти. Мое сердце так глубоко влюблено в тебя, что нет слов, чтобы описать это. Мы связаны друг с другом таким образом, что это нереально показать или объяснить. Нет другого способа сказать это, поэтому, когда я прижимаю тебя к себе, а между нами нет ничего, кроме тонкого слоя одежды, и шепчу тебе на ухо что-то тошнотворно милое, я надеюсь, что этого достаточно. Только вот этого недостаточно. Этой банальщины никогда не было достаточно. Ты лгала о своих чувствах. Эта любовь, увы, не взаимна. Больно. Зверски. Почему так несправедливо? Почему моя любовь сильнее, чем твоя? Почему твои чувства ко мне фантомны, но мои к тебе — выше всех существующих законов? Почему ты готова всё бросить из-за мелкой ссоры, когда я готов простить тебе всё? Почему же ты продолжаешь делать мне больно, пока я делаю всё, чтобы ты искренне улыбалась? Я ведь никогда не смогу тебя ненавидеть, променяв любовь на это чувство, а ты же никогда не сможешь меня по-настоящему полюбить. В этом вся наша проблема. В этом наш с тобой тупик. Ты — моя мечта, жаль только не сбывшаяся… Я сделал свой выбор. Мне нужна ты. Твоя спина и твоя рука в моей руке, что бы ни происходило… Ты понимаешь? Я люблю тебя. Вчера. Сегодня. Завтра. Я люблю, несмотря ни на что и вопреки всему. Увы и ах. Может быть, мы снова встретимся, когда станем немного старше, а в наших умах будет меньше запутанности, и тогда я буду только для тебя, а ты — только для меня, ведь сейчас я хаос для твоих мыслей, а ты яд для моего сердца… Но ты всё равно позвони мне как-нибудь ночью и скажи, что скучаешь, чтобы я вновь разучился дышать, ладно? Я не знаю, что правильно, а что нет, я не понимаю, как лучше поступить… Разве ты не замечаешь? Ах, да, это ведь я слеп. Всё то, что было между нами, давно разрушено. Мы стоим теперь на руинах. И как это всё исправить, я не имею малейшего понятия… Но одно я знаю точно: нет ничего хуже, чем любить кого-то, кто не перестает тебя разочаровывать. Хотелось бы верить, что ты делаешь это неосознанно, но гадкие догадки в голове иногда пытаются убедить меня в том, что ты намерено пытаешь задеть, сделать как можно больнее… Такое отвратительное чувство, ты бы только знала. И чем всё закончилось?        Тем, что Хосок не может прийти в себя, прокручивая сотый внутренний диалог, и даже не пытается сопротивляться. Теперь окончательно поставлена точка. Рю, любимая уже не девушка, раскрыла карты и призналась во всех своих грехах, но не покаялась. Да.        Ныне солнце погасло, забрав те теплые (единственные) лучики света в кромешной тьме. Он плетется в ванную, достает имеющиеся там препараты и глотает горсти таблеток.        Не глядя, все до единой. Возвращается в спальню, заваливается на кровать, тянется рукой под подушку по телефон. Музыку да погромче. Всхлипы и завывания тише. Слезы оставляют влажные дорожки на горящих щеках, под глазами уже пощипывает, а на языке соленый привкус смешался с металлическим… Хосок разгрыз губы до крови.        «Спасай меня», — кричит монстр внутри. Помогите, хоть кто-нибудь. Не хочу тут быть. Хочу домой… Пожалуйста. Хочу к ней. Наивность и надежда — злейшие враги. Ты хоть кожу с себя сдери, а желаемого всё равно не получишь. За что я борюсь? Ради чего сражаюсь? Мне некуда возвращаться. Меня никто никогда нигде не ждет. Лучше бы меня не было. Всё тот же конфликт с монологами где-то там, глубоко-глубоко.        Он соскребает слегка занемевшее тело с постели, плетется к двери излюбленного балкона, ежась от холодного ветра, что почти не ощутимо обнимает, тянется с открытых настежь окон… Дрожащими пальцами достает одну из последних сигарет в пачке. Дыма в легкие втягивает побольше. Так легче, но воздуха всё ещё катастрофически не хватает.        Хосок устало вздыхает. Сколько там ещё? Не вывозит ведь уже.        Между затяжками решает, что с любовью отпускает Син Рю Джин навек. Это ведь сумасшествие, разве нет? Глаза полузакрыты. В висках отбивает неровный ритм пульс…        Он улавливает на стекле собственное отражение. Там парень с черными волосами, отчаянный, грустный, пустым взглядом прожигающий… От этого расколотого льда, что на дне темной радужки покоится, мурашки по коже. Пустота в глазах напротив заставляет невольно замереть в ожидании чего-то ужасного. Сигарета между пальцев медленно тлеет на уровне талии. Хосок вымучено опускает веки. Стены в душе трещинами покрываются, и он отчетливо это чувствует: где-то внутри всё крошится. Он устал чувствовать всё это.        Ему нужно научиться жить без этих чувств, без этой любви, которая только лишь убивает… Без любимого человека, в конце концов. Хосок легонько бьется затылком о стену сзади. Открывает глаза, вновь врезаясь в свой взгляд с отражения в окне.        Глаза красные то ли от усталости, то ли от мокрой пелены слез… Он сам никак не может понять, почему Рю оставила его? Почему предала? Почему полосонула неровными царапинами израненное сердце. Она — всё, что у него осталось, но и этого Хосок сегодня лишился. Его, словно наскучившего щенка, выбросили на улицу под ливень, заставляя мерзнуть и болеть. Солнце черной простыней покрыто, из-за чего он уже не выдерживает.        Приди и забери всю эту боль. Сожги её, спрячь, убей, сделай, что хочешь… Только избавь меня от нее. Потому что я по самые гланды ею насытился. Так же где-то в мыслях.        Хосок вздыхает, выбрасывая потухшую сигарету. Ещё несколько секунд смотрит на яркие огни фонарей, звёзд и окон соседних многоэтажек. Возвращается в постель.        Каждую чёртову ночь он испытывает огромный неконтролируемый страх и ничего не может с этим поделать, просто задыхается… Перебирает слегка онемевшими пальцами толстый слой одеяла. Ему не остается ничего, кроме как просто рыдать в подушку от всей безысходности ситуации, а сегодня в кои-то веки заплакать удается. Хосоку каждую ночь страшно, боязно… Он берёт в руки телефон, ищет в ком или чем бы это всё заглушить, но потом просто понимает, что всем плевать… И вновь остается с этим животным страхом один на один, царапая кожу отросшими ногтями, разгрызая губы до ранок и вглядываясь в темноту. Теперь надо просто научиться жить с этим: днем прятать где-то глубоко внутри, а ночью позволять себя поедать… И с этим абсолютно ничего нельзя поделать. Оно же, тем временем, уничтожает. Монстр внутри беспокойно вертится, сильнее натягивая цепи.        Хосок принял всё, что смог отыскать в домашней аптечке. Сделал непоправимый выбор, нашел не тот выход… С огромным трудом, но таки переоделся в абсолютно черный костюм — тонкая кофта и мягкие облегающие штаны. Обулся, накинул сверху длинный светло-серый кардиган и, не взяв с собой ничего, покинул пределы квартиры. Осознал всё по ощущениям, потому попытался уйти из этих давящих стен. В последний раз уйти.        А ведь он даже не подозревает, что его лучший друг тем временем отсиживает все пары, заглядывает в танцевальный зал и до самого закрытия университета тренируется в абсолютном одиночестве. Думает совсем о другой причине отсутствия парочки. Да, он не в курсе о разрыве отношений перед началом учебного дня посреди людного коридора.        Повтор за повтором, движение за движением, связка за связкой. Одна хореография сменяет другую. Музыка звучит по кругу, песни раз за разом повторяются. А ему больно.        Он ведь просто, мать вашу, хотел нормальных отношений, чтобы лежать, как в этих меланхоличных, романтизированных до блевоты, фильмах. Молча лежать на кровати рядом друг с другом по струнке, уставившись в потолок и находить в этом молчании невероятное спокойствие да слишком глубокие и трепетные чувства. Односторонняя тут история получается, даже смешно уже. Чимин подыхает внутри себя, растирая мурашки ледяными пальцами… Думает, что Хосок спокойно спит в объятиях другого человека.        Думает, что он и сейчас с Рю Джин чем-нибудь занимается, расставив приоритеты.        Возвращается домой после заката. Усталый, вымотанный и жутко обиженный. На всё: на жизнь и свою любовь тоже. На связь даже не выходит, полностью забив и забыв.        А Чимин царапает в очередной истерике кожу, наносит новые порезы да слишком в этот раз переусердствует. Рыдает в голос, захлебывается слезами, давиться завываниями.        Рывком воду включает и судорожно предплечья от крови под краном отмывает. В раковину бежит красноватая вода. Пачкает мокрые рукава свободной кофты. Отрубается чуть позже, едва сумев обработать раны, но так и не сумев связаться с лучшим другом.        Хосок же о нем вообще не вспоминает, ни на секундочку не задумывается. Просто в один момент срывается. Не просто до грани доходит, а переступает за черту. Предел его возможностей. Внутрь вновь пустота. Тишь да гладь. На дворе вроде бы утро. Он идет по пустынному тротуару моста меж трассой и широкой рекой. Идет, едва переставляя ноги.        Падает. Коленки подкашиваются, тело окончательно тяжелеет и сознание куда-то уплывает. Ничего не соображает, теряет сознание и отключается на этот раз навечно. Глаз больше не открывает, вдохов не делает и стук сердца в районе затылка не слышит. Выход.        Делает выбор и находит свой выход. Билет в один конец, пожалуйста.        Чон Хосок больше ничего не чувствует и никогда не почувствует. Время для него останавливается, отныне и навсегда замирает абсолютно всё. О Син Рю Джин не думает.        Наконец-то не думает ни о ней, ни о чем-либо ещё. Только в последнее мгновение вспоминает о своем единственном (лучшем и незаменимом) друге. Близком человеке.        Умирая, он думает лишь об одном дорогом сердцу образе. Мысленно прощается, а в голове прочно заседает дорогой и, возможно, любимый в каком-то смысле Пак Чимин.        Чимин, что ничего не подозревает. Встречает утро. Очередное темное утро. Голова у него просто трещит. Он открывает глаза с чувством опустошения. Спал пару часов. Сил никаких. Опускает ноги на паркет, шагает к двери комнаты, обжигаясь этим холодом. В коридоре тормозит перед зеркалом. Проверяет свой внешний вид, крутясь перед ним, и вдруг осознает, что в последнее время делает это намного чаще, чем раньше. Ему никогда не нравилось разглядывать себя, но сейчас взгляд сам цепляется за отражение.        Чимин опускает глаза ещё ниже, хмуро подмечая все те вещи, которые очень часто остаются незамеченными для многих: щёки пухлые, каштановые волосы, как солома, губы большие да искусанные, глаза красные, будто обкурился чем-то… Цвет лица нездоровый, руки слишком тощие, бедра слишком широкие. Он, конечно же, знал, что выглядит, мягко говоря, непривлекательно, но чтобы настолько… Вновь осознает, почему не смотреть в зеркала так старается. Ответ очевиден и сейчас Чимин с грустью изучает его в отражении. Пытается пригладить растрепанные после сна волосы, но те всё равно непослушно лезут во все стороны. Оттягивает мятую майку-алкоголичку, растирает плечи и руки. Нет, вонзает ногти в кожу, так что делает только хуже — остаются красные линии. Все его ноги в ссадинах — всё ещё частенько приходится бывать на коленях… Даже тонкая шея и та не выглядит изящно, ведь на ней ещё заметны признаки удушья.        Да, бывает, Чимин душит сам себя. Ну, или же нарывается в постели или драках.        Просто не знает, каким ещё образом выместить на себе злость, наказать. Для него это норма. Он без этого жить не может. Разочарованно опускает руки вдоль тела, уже с раздражением повторно осматривая себя. Прикусывает щеки изнутри, тянет до боли, пока не появляются первые капли крови. Ранка начинает пощипывать. Чимин слизывает капли выступившей крови. Уже тошнит от металлического привкуса во рту. У него сознание от этого ещё не произнесённого вслух слова взрывается. Все перед ним. Все на глазах.        Он урод. Мерзкое создание. Отвратительный. Безобразный. Неидеальный.        Вздыхает. Сдерживается, чтобы не проехаться сжатым до побелевших костяшек кулаком по стеклу. Чимин ненавидит себя. Не хочет это тошнотворное тело видеть. Сегодня ни занятий, ни тренировок нет, но он всё равно с самого утра собирается в танцевальный зал. Вспышка молнии. Застывает. Мелькает мысль позаниматься сегодня на пляже под дождем. Отбрасывается. Нет, лучше оттачивать движения в окружении зеркал.        Чимин лениво шагает вперед, возобновляя передвижения по кухне, включает свет, из-за чего лампы над плитой мигают. Сегодня тучи ещё чернее, чем вчера. Там, за окнами настоящая буря. Он растирает ноющие запястья, покрытые гематомами. Больно, но Чимин продолжает давить на них, вызывая ещё больше неприятных ощущений. Хочется сделать глубокий вдох, но не получается — само понятие «дышать» дается с трудом.        Голову поворачивать резко тоже не может из-за шеи, покрытой следами удушья, да и притрагиваться к ней он не собирается. Совсем скоро тёмно-красные линии превратятся в синяки. Чимин аккуратно разворачивается, взглядом цепляясь за беспросветные тучи.        Удар молнии. Ещё некоторое время он наблюдает за тем, как вспышки продолжают озарять поверхность неба, подвиснув. Сознание всё ещё затуманенное. Морщит лоб. Чуть погодя кардинально меняет планы на день. Узнает о смерти лучшего друга.        Узнает о смерти любимого человека да погибает на том же месте сам. Дальше — сплошная боль и беспросветный мрак. Чимин забирает себе кардиган, тот самый, любимый. В нем Чон Хосок последние мгновения проживал. Прощался с жизнью.        Дальше лишь яркие вспышки воспоминаний. Психика не выдерживает. Последний фрагмент в памяти отдается ледяной водой в полной ванной, новыми царапинами по всем предплечьям и поутихшей истерикой. Чимин кутается в присвоенную вещь, будто бы это его единственный спасательный круг. А, может, так и есть. Может, только это помогает.        Или все же помогало? Что потом? Что после этой сценки?        Ну же, вспоминай, Пак Чимин. Нервный срыв? Психиатрическая больница или не намеренное лишение себя жизни следом?        Одиночество в толпе и невзаимная влюбленность. Чем же закончилась их история?