синий свитер

однажды, хван хёнджин утонул в море усталости. к жалости, он совсем не сопротивлялся, только пытался удержать нить сознания, но не вышло. мучатся больше не хотелось, а существование омрачал лакричный вкус смерти. почувствовать себя живым человеком с каждым днём становилось сложнее. начиная ощущать жуткую усталость, он начал много-много-много спать. слишком. больше двенадцати часов в сутки, была призрачная надежда, что это поможет, но становилось только хуже. голова всё чаще кружилась и болела, силы на что-либо закончились. выходить из дома совсем не хотелось и тем более что-то делать. позитивность куда-то исчезла, от других людей начинало тошнить. каждый удар сердца мерзко отдавался в голову, руки. подолгу не разговаривая ни с кем в лёгких начинало жутко хрустеть, а около сердца, будто что-то ползало. а недосягаемое счастье всегда маячило перед глазами белой макушкой. мальчишка с реками веснушек на щеках, определённо самый солнечный человек, которого хёнджин когда-либо встречал, постоянно сверкающая одежда ослепила его. чувства родились слишком быстро и разрезали, тогда ещё подростка, на две части. тот мальчик как сущий ангел очень мило себя вёл и, кажется, хотел и мог дружить совершенно со всеми, а почему-то заговорил именно с хёнджином. это льстило, немного. любовь — очень светлое чувство, многие люди страдают влюбляясь, они боятся не получить взаимности, многие предпочитают не влюбляться — слишком сложно. феликса любить было очень легко и приятно, так правильно было не ждать взаимности, даже не думать об этом. они всего-то находились всегда вместе и больно разлучались. в тот странный день, что переломал хёнджину кости и не дал сбежать или спрятаться. хёнджин лежал на диване, в гостиной, прикрывал глаза руками и безостановочно смеялся. по стенам и потолку бегали дикие солнечные зайчики с кровавыми лапками. они оставляли грязно-бордовые следы, но их старательно игнорировали. занавески с тёмными пятнами покачивались из-за открытого окна, кто-то громко кричал на улице. когда, в хёнджина прилетел синий плюшевый свитер, феликс начал просить примерить. вещь чуть свисала с хёнджина, доходило до середины бедра, вырез элегантно обнажал ключицы. ткань прелестно и приятно легла. пока по указаниям младшего, хван крутился на месте, показываясь со всех сторон, свитер случайно сверкнул так же, как на феликсе, а он загадочно улыбнулся. он, кажется (или нет), искренне восхитился. — тебе очень идёт! феликс встал с дивана и подошёл ближе, чтобы поправить ткань на чужих руках. — на тебе этот свитер смотрится на много лучше, чем на мне… забирай его. хёнджин чуть смущается и оглядывает себя в очередной раз. солнечные зайчики шумно перескакивают на карниз, марают всё вокруг. сердце немного колит, голова кружится, чуть шатаясь опускается на диван. зажмуривает глаза, когда почти ложиться. вытягивает руки и ждёт. феликс хихикает, где-то рядом, ныряет в объятия. тепло чужого тела быстро окутывает хёнджина, чувствуется приятный запах шампуня, а белая макушка совсем рядом с лицом. феликс жмётся щекой к плюшевому свитеру, его руки мягко поглаживают плечи, а волосы щекочут ключицы хёнджина. старший крепко прижимает его к себе за талию. становится тепло, очень-очень. ярко ощущаются нежные прикосновения. хёнджин еле слышно шепчет: — я люблю тебя… феликса чуть потрясывает, он тихо хнычет и резко сжимает ткань на чужих плечах. хёнджин истерично посмеивается, но прижимает друга к себе ещё сильнее. как-то предвидено феликс грустно вздыхает и проговаривает жалобное «прости». такое простое, ожидаемое слово, будто ножом режет руки. свежие порезы ещё прелестно украшают руки, но зажившие, затянувшиеся раны, противно расплываются по белеющей коже и бесцветными полосками уродуют гладкую кожу. на руках, наверно, вырастают цветы. лёгкий поцелуй прилипает к волосам феликса, его запястье нежно перехватывают, ещё один ласковый поцелуй остаётся на холодных костяшках пальцев. хёнджин, неожиданно, тихо плачет, но ему совсем не грустно. это марает их прекрасный вид, добавляет жалости. голова чуть кружится, свитер сверкает, а феликс делает ещё больнее. «я очень хочу ответить на твои чувства, но…» он точно разжёвывает свои губы в кровь. тихий шёпот «прости-прости-прости» ударяет ножом в сердце, кулаком в рёбра. прекратить рыдать совсем не получается. феликс приподнимается на локтях, садится, быстро смахивает слезу у своих покрасневших глаз и утирает чужие. рука зарывается в отросших волосах, аккуратно утешает и извиняется. голову, хёнджин кладёт младшему на колени и прикрывает руками лицо… каждый удар сердца отдаётся в голову, больно. стыдно и слишком неловко.       

***

       из-за жуткого неизбежного признания, любить феликса становится немного сложнее. хёнджин делает такой вывод пока принимает ванну. вода ужасно сильно горячая, чтобы стерпеть приходится вообще не двигаться, в некоторых местах кожа уже красиво краснеет. руки немного трясутся, когда он погружается под воду, не задерживает дыхание и просто ждёт. ждёт, когда голова начнёт кружиться, воздуха будет не хватать. а затем встаёт и жадно дышит, словно перед смертью. из-за активных движений ноги сильно обжигает кипятком, а с волос на плечи капает уже остывшая вода, остаются тонкие краснеющие полосочки. пугает изменившееся отношение феликса. каждое обычное прикосновение ощущается иначе, неловко. начиная проводить вместе больше времени, хёнджин влюбляется всё сильнее, а тонет ещё глубже. получается хвататься за призрачную надежду, что вежливо дарит феликс изо дня в день. теперь он позволяет вещи, которые не происходят в обычной дружбе, даже самой крепкой. органы приятно выжигает каждый раз, когда феликс робко берёт за руку и нежно тянет на себя. грустно обнимает, явно пытаясь извинится, перебирает отросшие тёмные волосы. немного обидно. сильные чувства и подавленные желания сдерживать всё сложнее. зацеловать феликса хочется всё сильнее, а он смущённо позволяет расцеловывать только щёки, пробовать сладкие веснушки на вкус. тело в очередной раз ломит, а губы немного покалывает, от желания. руки трясутся, а хёнджин берёт расчёску. на глаза попадаются уродливые шрамы от ножа. можно сказать ошибка детства, когда ещё ребёнок взял старый канцелярский нож, закрылся в своей комнате и постыдно провёл пару раз по тонкому запястью. на коже расцвели прекрасные свежие порезы. тогда мальчик восхитился красотой такого действия и завороженно разглядывал линии на руке. совсем не мог налюбоваться. через какое-то время рана зажила, а на месте остался уродливый шрам цвета кожи, хёнджина тошнило от противных полосок на руке, так что хотелось содрать всю кожу, чтобы ничего не осталось. завораживающие узоры хотелось получить всё больше, но отвратительные последствия сдерживали. тогда появилось лёгкое решение — расчёска, как минутное развлечение, а шрамы не остаются. быстрыми движениями проводит несколько раз по одному месту на запястье, кожу начало сильно-сильно жечь, а потом проявлялись много-много маленьких прелестных царапинок. хёнджин не плачет, только тихо вздыхает. внимательно рассматривает краснеющие запястья, подмечает каждую деталь. божественно. маленькие солнечные зайчики слизывают капельки крови, понемногу, на протяжении всей жизни хёнджина. они постоянно марают белые пушистые лапки в лужи крови, которую оставляет за собой мальчик. гибельные действия. шумно бегают по стенам и потолку, оставляя за собой бордовые пятна. очень рябит в глазах. особенно, сильно, зайчики подпитались, когда хёнджин упал с лестницы. это было рано утром, зимой. он слетел с верхней ступени, как птица. быстро и легко. и очень сильно хотел удариться головой о каждый выступ, но вышло только коленями. встретился спиной с холодным ламинатом, а от деревянных ажурных перил на руке больно остались занозы. теоретически, мысленно, он переломал все кости и залил все вокруг вязкой кровью. на самом деле, на теле расцвели синяки, в виде полных лун. нога неестественно вывернулась. рядом с его головой с жутким треском упали часы с рисунком из луковых колечек. хёнджин пытался встать, а ноги странно тряслись неестественно хрустела стопа, когда он повисая на стене поднимался. он пугался и напоролся животом на ажурные перила лестницы, занозы ещё больше впились в кожу. бледная мать только раздражённо цокнула, что-то про помятую одежду и брезгливо обошла сына. тогда он совсем глупо постоял коленями на льду, раздробил кожу, практически до кости. остался шрам, почему-то не такой, как от ножа, но так даже лучше. в один из дней, липких и жарких, стало очень-очень хорошо. феликс нежно жался к посиневшему боку спящего хёнджина. ему снилось, как прямо на его волосах переламывается ободок с мятными цветами и бусинками с облезшей краской. голова становится тяжёлой, слишком, шея ощущается как очень тонкая нитка — с хрустом переламывается. всю кровать заливает кровью, а ещё феликса, что сидел рядом. его лицо в прекрасных бурых пятнах, руки на груди хёнджина дрожат. ещё какое-то время чувствует головокружение, когда всё тело неестественно выгибается. их дружба становится совсем странной. просыпаясь с неприятной болью, хёнджин выдыхает в светлую макушку, тот утыкается носом прямо в темнеющий синяк рядом с рёбрами, чуть щекотно. тепло окружает всё тело, феликс невзначай кладёт ручки на талию и нащупывает гематомы. хёнджин оттягивает мочку чужого уха и ухмыляется, по-доброму так, когда взгляд подлетает к его лицу. глаза чуть-чуть кровоточат, а у младшего волосы сверкают. губы покалывает. феликс, неожиданно, подтягивается ближе и замирает. их ноги сплетены в самые жуткие узлы, что-то странно хрустит. ссадины на голых коленях жгут. рука на затылке обжигает, как и взгляд. тепло тела ярко ощущается. хёнджин с тоской дует губы и только потом притягивается. феликс сладкий, его любить легко, особенно сейчас. трепетный и аккуратный поцелуй. приторный вкус лакрицы оседает на языке. вкуснейший момент отпечатывается в памяти на ровне с получением первых уродливых шрамов на руках. веснушчатой шекой прилипает к ранее переломленной шее. одежда совсем тонкая, что можно обжечься о тепло. хёнджин оглаживает каждый позвонок на спине феликса. кажется, в море усталости, теперь, они тонут вдвоём. приятно. к утру хёнджин просыпается, обнимая кусочек одеяла и поглаживает смятую простыню. он бездумно смотрит в серый потолок, рвёт волосы-солому, потирает взмокший лоб и искренне удивляется. солнечные зайчики вновь разорвали занавески, но, от чего-то со странной тоской они начали бегать вокруг феликса — сидит на балконе, свесив ноги из окна. он прячет за щёку ежевичный леденец. кстати, как мыло на вкус, ежевичное мыло. он совсем кукольный подросток с зацелованными скулами и губами. хёнджин ломается — обвивает руками чужую талию и жмётся щекой к плечу. феликс улыбается, точно солнечно, но тоскливо. они выползли на свежий воздух, ужасно уставшие. светлеющие улицы холоднели с каждым шагом, сверкающие свитера развивались от ветра всё больше. качели скрипели сильнее, чем обычно. рядом трёхлетка скатывался с горки-жирафика и громко противно смеялся. краска со старой и ржавой качели забивалась под ногти, словно специально в радужном порядке цветов. с феликса сыпались блёстки, крупные и сверкающие. а от старого пластыря на локте осталось зеленеющие пятно, к которому стали липнуть эти блёстки… у феликса на плече висела сумка с кучей наклеек и значков, откуда появилась красивая шкатулка. с горстью упавших звёзд, которые феликс отважно собирал гуляя по ночам и обжигая руки. в дни, когда все волшебные места прямо зажигались розовым цветом. каждая звёздочка обжигала пальцы по несколько раз и страшно шипела. на шкатулке прелестная надпись «счастье», что написана тусклыми чернилами. хёнджин обнимает феликса за шею, ложится на плечо и иногда поглаживает чужие волосы. его цепочка, на шее, зацепляется за жутко плюшевый свитер. звёздочки опять царапают руки, когда феликс начинает их пересчитывать. получает лёгкий поцелуй в щеку. — сто шестьдесят девять! он прикрывает глаза и сжимает запястья хёнджина, оглаживает уродливые, тонкие полосочки-шрамы. и делится пятнышками крови, после упавших звёзд. они обнимаются так, что кости хрустят, звёздочки искрятся. теперь они тонут в море тепла. вязком, горячем, ярком. веснушки на шее оказываются очень-очень сладкими. феликс тает, но на улице холод. руки скользят по плечам, кожа к коже, жутко приятно. у феликса скрипят рёбра, а у хёнджина сердце, громче, чем скрипит качель. почему-то или как-то, миленькие маленькие солнечные зайчики выбегают на улицу. окружают качель и странно пищат. один из зверьков легко запрыгивает к феликсу на колени. задевает пушистым мехом руки, а потом резко расплывается кровавым пятном. феликса любить становится немного сложнее..