Мёртвые цветы

К своему ужасу, я почти не помню ее лица. Конечно, мне остались фото — наши селфи в телефоне и официозные бумажные фото клана Дагбаевых, которые она хранила в пухлом старомодном альбоме. Но стоит постараться оживить ее в памяти без подсказок — и картина ускользает, распадаясь на отдельные фрагменты. Я помню тонкие смешливые губы, подведенные темной помадой, блеск золотой заколки в волосах, мягкий грудной голос. Помню ее силуэт — высокая и тонкая, будто цапля, в своих узких ципао и на вечных каблуках. Мама не была красавицей, но выгодно выделялась на фоне нашей семьи своей теплотой и прямодушием. Меньше всех она заслужила оказаться в тот день на площади Восстания. Я тогда маялся от скуки, не находя себе места после затянувшейся простуды: за две недели безвылазных страданий успел изучить каждую трещину в штукатурке особняка. Мама нашла меня на диване в гостиной — уткнувшимся в телефон, с нечесаными волосами и в застиранной толстовке. Какой, должно быть, составлял я контраст с ее собранностью и изяществом, вуалью сладкого парфюма и маленькой сумочкой на сгибе локтя. «Так и собираешься просидеть весь день?», — спросила она, видно, сжалившись надо мной. Я ответил лишь полным печали взглядом, чувствуя себя домашним призраком, обреченным целую вечность слоняться меж четырех стен. А она рассмеялась и махнула рукой, приглашая с ней пообедать. «Только потом тебе придется погулять одному, у меня встреча», — заметила мама, цокая каблуками по подъездной дорожке к машине. Я поспешно закивал — боже, да что угодно, лишь бы вылезти отсюда, — и побежал за ней, натягивая свитер и приглаживая непослушно торчащие волосы. Забравшись на заднее сиденье, достал было телефон, но тут заметил на полу бумажный сверток. Внутри оказались бледно-желтые гардении в пластиковом горшке. Неизвестно, сколько бедные цветы ждали своего часа — в мамином духе было купить что-то в сиюминутном порыве и тут же забыть об этом. Прожигая ее затылок осуждающим взглядом («Ах это! Симпатичные, правда?» — только и ответила она в свое оправдание), я взял горшок на колени, будто пытаясь загладить вину перед гардениями. Благодарные цветы пахли тонко и свежо, стремясь к жизни, в отличие от всего остального в осеннем городе. Я потрогал почву — ну разумеется, сухая как песок, — демонстративно вздохнул и вылил в горшок остатки минералки из подстаканника. Как это было похоже на маму — она хоть и любила цветы, но забывала, что они вообще-то живые и не станут цвести только потому, что она за них заплатила. Едва ли мама вообще заметила мое неодобрительное молчание, так что в пробке на Восстания я решил сменить гнев на милость. Из запоздалой благодарности за спасение из домашнего плена, а еще из корыстного интереса — хотелось договориться о каникулах в Гонконге. В семнадцать он казался мне центром мира — это там шла настоящая жизнь, а не в питерской песочнице. Так и тянуло глотнуть свободы под ленивым надзором все позволяющей Юмы, вырваться из маминого особняка и застрявшего где-то в позапрошлом веке Петербурга в сияющий город будущего. Глядя в окно на запруженную машинами улицу, я думал о праздниках в шумных ресторанах, прогулках в одиночестве и обо всех будущих днях в гонконгской квартире, где чувствуешь себя всегда как-то по-особому взрослым. И, не отказав себе в удовольствии подколоть маму за жестокое обращение с цветами, закинул удочку насчет каникул. Последним, что она сказала, была просьба не попадаться в Гонконге на глаза деду. Я до сих пор благодарен ей за попытки оградить меня от клана — особенно сейчас, когда хорошо понимаю, каких это стоило ей трудов. Вопреки интересам семьи, мама хотела для меня лишь нормальной жизни. И ей бы это удалось, если бы не Разумовский. К своему отвращению, его лицо я помню слишком хорошо. Но в этом, конечно, виноват я сам. Длинные часы в больнице ползли, сбиваясь в липкие комья дней, а я тратил все свои силы на Сергея Разумовского. Глядя в темноте на экран телевизора — единственное яркое пятно в стерильной больничной палате, — листая ленту Vmeste или принесенные охранником газеты, всюду искал только его. И, продираясь сквозь медикаментозный туман, поглощал информацию с обреченным упорством. Чумной доктор и «Сад грешников», психиатрическая лечебница и побег, взрывы в Питере и резня в Венеции — мне жизненно необходимо было узнать о Разумовском все. Эта монотонная работа заглушала ноющую боль в ногах, звон далекого взрыва в ушах и неистребимый металлический привкус во рту. Помогала не думать о желтых гардениях, которые так и остались маме в ее стальной могиле. Тогда я не знал, что самое тяжёлое ждёт впереди. Отчаянно тоскуя по дому, ещё не понимал, что в тот, наш с мамой дом уже не вернусь никогда. Мёртвая роскошь пустого особняка свалились на меня в день выписки с такой тяжестью, что даже живой враг перестал казаться веской причиной жить. Прислуга продолжала работать все то время, что я провел в больнице — они убирали пыль, проветривали комнаты, но не трогали наши вещи. Даже моя домашняя толстовка лежала на спинке дивана, где я ее бросил, собираясь с мамой на обед. Будто проклятый, дом навечно застрял в том самом дне. Я медленно перебирался из комнаты в комнату, то и дело натыкаясь на мамины следы и увязая в прошлом все глубже. Ежедневник на кухонной столешнице, губная помада на столике у выхода, раскрытая посередине и забытая на кресле в гостиной книга — всюду были разбросаны потухшие искры её жизни. В один момент я почти поверил, что все произошедшие — дурной сон, какая-то нелепая ошибка, что сейчас она зайдет в прихожую, цокая по мраморному полу, скинет тяжелые серёжки на блюдце перед зеркалом и потянется меня обнимать и ерошить волосы, а я, так и быть, не стану делать вид, что слишком взрослый для ее нежностей. Наверное, было бы легче, если бы я видел её тело в гробу — но похороны прошли без меня на далекой алтайской родине клана, а мне достались только пропахшие едким дымом воспоминания о покорёженной машине. Так что легко было обмануть себя и представить, что ничего этого не было — если бы не засохшие цветы в моей комнате. Я сам запретил горничным прикасаться к растениям, потому что никто, кроме меня, не знал, как правильно за ними ухаживать. Опустившись на пол и взяв на колени горшок с мёртвыми фиалками, я впервые за эти месяцы заплакал. В тот день мое спасение из эпицентра взрыва показалось чудовищной ошибкой, и я поспешил исправить её с помощью пачки рецептурного снотворного и бутылки вина. Этого оказалось недостаточно, чтобы наконец покончить со всем, однако хватило, чтобы напомнить Юме о своем существовании. Первое, что я сделал, очнувшись во второй раз в больнице, — это извинился перед ней за доставленные неприятности. «Какой же ты ребёнок», — горько процедила она сквозь зубы. В усталой, раздраженной и будто постаревшей на много лет женщине я едва узнавал свою отвязную старшую сестру, которая всегда была для меня недостижимым идеалом. Всем телом я чувствовал её отвращение к неудавшемуся самоубийце, и едва удержался, чтобы не крикнуть — да, я прекрасно тебя понимаю, мне бы тоже хотелось, чтобы выжила она, а не я. Но раз уж так получилось, я отомщу ее убийце. Эта цель вела меня через последние полгода в школе, экзамены и учебу в Сингапуре. Помогла выдержать работу в клане и первые неудачи, тяжелое молчание деда и презрение сестры, для которых я так и остался маменькиным сынком. Заслоняла собой негнущиеся после тренировок ноги, разбитые костяшки пальцев и судороги в желудке, который не удерживал никакую еду. Я знал, что могу все это пережить — ведь Разумовский тоже все еще был жив. Когда становилось особенно тяжело, я вбивал в поисковик его имя и перечитывал все, что попадалось на глаза. Старые интервью. Журналистские расследования. Анонимные излияния выживших охранников из тюрьмы. Добравшись до ресурсов клана, я достал его личное дело из детдома, материалы следствия и даже медицинскую карту. Любая мелочь могла помочь против этого человека, который начинал казаться мне неуязвимым. Я собирал крупицы правды в свидетельствах и фантазиях, пытаясь понять, каким был Сергей Разумовский. Забитый сирота, гениальный студент, талантливый предприниматель и филантроп, безумный убийца с раздвоением личности — я изучал каждую его грань одинаково пристально. И в один момент даже поймал себя на мысли, что понимаю его. Жертвы в Петербурге и Венеции были всего лишь частью его мести. Оставалось только гадать, сколько жертв потребует моя. И ждать, пока удача не улыбнется в столь неприглядном деле. Когда я вернулся в Петербург под предлогом расправы над Плаховым и нашего отвоевания города, то снова поселился в мамином особняке. То ли мои воспоминания успели побледнеть, то ли ее присутствие в доме истончилось до едва уловимого флера, однако этот дом больше не причинял мне боли. Но одна стена в моей старой комнате впечатлила даже меня. Эту стену я начал заполнять еще зимой после маминой смерти, посвящая этой работе медленно текущие дни домашнего обучения. От самого пола она была увешана распечатками статей, газетными вырезками, страницами документов, заметками от руки и, конечно, фотографиями. Вот фото с презентации Vmeste. А это руины на Восстания. Рядом с фото улыбающихся детей с подарками от щедрого попечителя детдома — следственные фото обезглавленных тел на мраморном полу венецианского палаццо. Разумовский инкогнито на открытии выставки — это фото я нашел у какого-то блогера. На другом фото, нечетком и темном, предположительно Разумовский целовался предположительно со своим другом и телохранителем Волковым. Это из какой-то желтушной статьи, где рассуждали, почему у молодого миллионера нет девушки. Всё безумие будто выплеснулось на эту стену из моей головы. Я потянулся было сорвать распечатки, но рука не поднялась — слишком много болезненного труда было на этой жутковатой стене. Однако я пообещал себе сделать это, когда с Разумовским будет покончено. В этой комнате мне часто снились тяжёлые сны, полные огня, дыма и саднящей боли в легких от бега по бесконечным больничным коридорам. Еще в снах были длинные рыжие волосы, безумные глаза и тонкие, длинные пальцы, которые смыкались на моем горле. Но я бы предпочел просыпаться от удушья, нежели от горячей, томительной тяжести внизу живота, когда во сне эти пальцы начинали скользить по моим бедрам, поглаживать колени и обводить мои уродливые шрамы на голенях. Кожа пылала под этими бесстыдными прикосновениями, шрамы вновь начинали болеть, но это было до ужаса приятно. Его неправильно-красивое лицо было так близко, что я мог видеть бледные веснушки на носу, синяки под глазами и каплю крови на прокушенной капризно изогнутой губе. Он рассматривал меня пристально и беспристрастно, намотав мои косы на кулак и удерживая их одной рукой, другой же продолжая свое тщательное исследование. Как полагается в кошмарах, я не мог пошевелиться, но это почти не пугало, а казалось даже правильным, — днем я отдал этому демону столько сил и внимания, что ночью он полностью завладевал мной. Я хотел прильнуть к его губам, ощутить то, чего я — по его вине — ни с кем так и не испытал в реальной жизни, почувствовать его влажное, манящее тепло, остроту зубов и податливый язык. Но он не позволял мне пошевелиться, оставляя право действовать за собой. И я был рад полной власти его рук — рук творца, рук гения, рук убийцы — в которых мое тело было податливой, плавящейся глиной, из которых он лепил то, что ему заблагорассудится. Сам того не подозревая, день ото дня он делал то же с моей душой, превратив ее в нечто уродливое, одержимое и жадное до его близости. Во сне Разумовский будто видел меня насквозь, и отзывался на немые мольбы, лишь тихо посмеиваясь своим гортанным смехом, который так запомнился мне из интервью. Его пальцы скользили ниже, касаясь моего эрегированного члена, сперва легко и дразняще, но потом все увереннее, сжимаясь на влажной от смазки головке, почти до боли надавливая и отпуская, двигаясь все быстрее, будто это занятие было для него самым естественным и привычным. Прижавшись ко мне всем телом, так, что я чувствовал приятную прохладу его кожи, он шептал мне на ухо что-то грязное, откуда-то зная мои ласковые прозвища, которые в реальности были известны только одному человеку. Я просыпался, сгорая от стыда и жгучей ненависти к себе, чувствуя одновременно отвращение от этих снов и обиду за то, что они оборвались. И не в силах удержаться, неловкими, быстрыми движениями заканчивал то, что начинал Разумовский, чтобы остаток ночи провести в душе под крутым кипятком, пытаясь то ли отмыться, то ли свариться заживо. Почему же после всего, что он сделал со мной, я не убил его в том ангаре? Пусть все пошло не по плану, но времени на это мне бы хватило — всего один взмах меча, сильный и отточенный, и все бы прекратилось раз и навсегда. Сколько раз я представлял, как его голова отлетит от тела и покатится по грязному полу, разбрызгивая фонтаны крови, как в фильмах Тосии Фудзиты, а я сотру кровь с лица и наконец буду свободен. К чему были годы подготовки, потраченные впустую ресурсы клана, все детали безупречной мести, включая превосходные мечи, стоившие мне целого состояния — как будто не хватило бы с Разумовского пули в лоб? Разве не хотел я по-настоящему своей свободы? Разве не мог найти иной цели, когда эта осталась бы позади? На эти вопросы я и сам не мог себе ответить. Глядя на того, кто занимал все мои мысли, поверженного на колени у моих ног, я думал только о том, какое впечатление произвожу на него, и о чем думает он, готовясь умереть от моей руки. Зато я отчетливо понимаю, что такой шанс убить Разумовского судьба предоставила мне лишь единожды. И если мне удастся вновь отвоевать право на месть, все будет совершенно по-другому. Потому что он — больше не образ в моей голове, не видение из кошмаров и картинка из газет. Это человек из плоти и крови, вобравший все ужасное и все прекрасное, что о нем говорили. Встретить его было все равно, что столкнуться с ожившим героем легенды, которую ты с детства выучил наизусть. И моя рука с занесенным клинком дрогнула — точь-в-точь как тогда в моей старой комнате, когда я не решился сорвать его фотографии со стены. Я начинаю понимать, что уже не вижу своей жизни без него — и это злит до безумия, и пугает больше, чем гнев всего дагбаевского клана, который уже ждет меня в Гонконге. Здесь и сейчас мне осталось лишь одно, последнее дело.