Мёртвые цветы

Алтан находит его на закате спустя долгих два дня после их встречи. — Знаешь, не удивлен, — голос грудной, тягучий, ему идут скучающие нотки, а хрипотца выдает с головой. И правда, не удивлен. Сергей ухмыляется, откладывая шпатель и возвращается к куску гипса, как бы ненароком провернув, как револьвер, скальпель в длинных пальцах. Отставляет баночку позолоты. Неочевидная догадка — искать его именно здесь, о его «месте силы» знал, само собой, только Олег. Нет необходимости оборачиваться, чтобы узнать своего неожиданного гостя. Он помнит, как холодно пламенели глаза из-под угольных длинных ресниц. Как лихорадочный вздох и бешеное биение сердца разряжали воздух, рассекаемый изящной смертоносной игрушкой, когда Сергей беспомощно стоял перед ним на коленях. Тогда на долю секунды он действительно почувствовал себя на волосок от смерти. Непрошенная мысль свербела внутри черепа: наверное, так чувствовал себя Олег, когда не сработал ошейник, а затем он... сделал то, что сделал. «Правила есть правила». И этот человек явно играл по тем же правилам, что его, Разумовского, альтер-эго. Пальцы сжимали катану — восхитительно длинные, сильные. Сергей невольно сравнил их с собственными — столь же длинными, но костистыми, белыми, с отчетливо проступающими сизо-голубыми венами. Эти руки были произведением искусства. Оливковая кожа мерцала даже в тусклом свете полузаброшенного склада, а миндалевидные коготки с чёрным маникюром сжимали холодный витиеватый металл птичьей хваткой. Он бы солгал себе, если бы не признал, что на миг ощутил жар, причиной которого стала бескомпромиссная, всепоглощающая, божественная красота. Той ночью, когда Олег наконец задышал ровно и размеренно, Разумовский видел во сне оливковые руки, обвивающие бледную шею и холодный блеск маслиновых глаз. — Долго же ты меня искал, — оборачивается, не выдержав, игнорируя брошенный вызов. Усмешка слишком быстро гаснет. Серёжа чувствует, что не может отвести глаз. Его глаза все так же полыхают. Безупречно ровная спина в черной водолазке, севшей второй кожей; внутри него словно натянутая струна. «Он звучит. Звучит меланхоличным минором. И одновременно траурным маршем». Почему именно такие ассоциации? Он не то чтобы разбирается в музыке. Он не то чтобы готов дать себе перерезать глотку, наслаждаясь этим звучанием. Он не то чтобы хочет овладеть этой красотой. Или нет? — Я не задержусь здесь, — презрительный изгиб губ, кажется, прячет глубокую печаль. — Свою цену за это поражение мне еще предстоит заплатить. И все же я не могу уйти, не прояснив один момент. Круглые винтажные часы успевают завершить круг секундной стрелкой, прежде чем Алтан, решившись, делает шаг. Тик. Так. Тик. Так. Рука играючи пробует скальпель, но поднимаясь навстречу, Сергей ощущает, как в легкие будто перестает поступать кислород. Словно в замедленной съемке, Алтан делает шаг за шагом уверенно и грациозно, и Разумовский отмечает каждую деталь: как тихо опускается мыс аккуратной стопы в высоком узком ботинке. Как плавно покачиваются крепкие изящные бедра, и кожа брюк обрисовывает выступающую тазовую косточку в напряженном паху. Как вздымается художественный рельеф груди, и как отражают мягкий закатный свет золотые бусины в вороных косах. Он замирает, не в силах противостоять красоте. Никогда не мог. В моменты созерцания весь остальной мир с его опасностью и жаждой смерти отходил на второй план — рано или поздно он поплатится за это. Ладонь последним усилием воли сжимает прохладный металл, и, будто в насмешку над этой жалкой попыткой, на него опускается тепло мягких губ. Прикосновения становятся все более обжигающими, и Сергей распахивает рефлекторно зажмурившиеся глаза. На угольных, опасными иглами навострившихся ресницах, сияет жемчуг слез. Веки Дагбаева подрагивают. Подобно божеству из мифологии алтайцев, он орошает слезами изгибы скул, смывая горячим потоком искусно нанесённые краски. «Оголившаяся» кожа будто подсвечивается, мерцая ярче прежнего. Он отмирает, впуская Дагбаева в рот, нагревая разделяемый воздух своим дыханием. Алтан и не думает касаться его — лишь целует трепетно и жадно, как измученный жаждой. Сергей пальцами прихватывает его подбородок, восхищенно отмечая линию челюсти, и от этого простого успокаивающего и контролирующего движения в мальчишке вдруг просыпается голод. Он почти сшибает Разумовского с ног, припадая в исступлении к телу в измазанном гипсовым раствором и красками фартуке. Ладонями опирается на грубый стол, зажимая Сергея, а в следующую секунду он чувствует, как хищные пальцы со следами талька ложатся на его виски, сгребая рыжие пряди. Марш Дагбаева звучит так оглушительно, что Серёжа выпускает прикушенную клыками алую губу, дышит загнанно и нетерпеливо. Прижимаясь к нему лбом, он шепчет: — Я убил близкого тебе человека. Твою семью. В одном из терактов, верно? Тогда как ты можешь... — Мою мать, — голос звучит почти равнодушно, и, если бы не горький хрип, он бы почти поверил, что есть другая причина. — Площадь Восстания. А еще ты... покалечил меня. Изящная ладонь требовательно берет его за запястье и опускает ладонью на обтянутое черной кожей бедро. Сергея ведёт от того, как крепки мышцы на хрупком теле. От того, как мелкая дрожь проходит по ним сейчас, когда он гладит неспешно, едва ощутимо, изучающе. Дагбаев шепчет ему, обдавая раскаленным дыханием, подобно божеству-искусителю: — Но более всего ты искалечил мою душу. Заставил видеть твое лицо долгие годы, засыпая и просыпаясь. Заставил выжигать себя местью — боль от этого клейма сильнее, чем от игл, татуирующих шрамы. Острый язык влажно обводит линию уха. — Заставил... стать одержимым. Я ненавижу тебя, Разумовский. Алтан с силой прижимает к себе Серёжины руки, и разворачивается под гул траурного набата. Руки быстро тянутся к ремню, и мгновение спустя он переступает мягко, позволяя Сергею оглядеть золотые узоры на точеных ногах. Остановиться взглядом на полупрозрачном нижнем белье, сдерживающим тонкий небольшой член с блестящим украшением на уздечке. Сергей почти не дышит, когда Дагбаев отводит полоску ткани, и устраиваясь у его ног, думает о том, как легко отдать часть себя во имя искусства. *** С Алтаном это становится реальностью. Мастерская выглядит разнесенной ураганом — возможно, так оно и было. С момента, когда он увидел такого Дагбаева, сознание словно выключилось, оставляя пустую воронку внутри. Из явных разрушений — испачканные рубашка и лицо, позолота повсюду, черная кожа, посеребренная тальком. Из менее заметных — чужая боль, которой его накормили с его полного согласия. Дагбаев загипнотизированно смотрит расширенными зрачками на скальпель в руке Разумовского. — Прошу. Укрась меня. Здесь, — чуть дрожа, указывает коготком на роспись у чувствительной внутренней стороны бедра, покрытую жемчужными переливами. Закатные лучи услужливо падают на обнаженную кожу, и у Серёжи перехватывает дыхание, когда он снова опускается и осматривает ввереный ему шедевр. Безжалостно заточенный кусок металла блестит на уязвимом теле, и Сергей чувствует, что его плоть моментально наливается тяжестью. Выступившие капли крови приводят его в чувство, и обведя языком, он восхищенно улыбается, обнажая кровавые клычки. — Я все же не вандал. У меня есть для тебя другое предложение. Кисть с позолотой идеально повторяет изгибы, позволяя расцвести на теле мальчишки новым узорам. Сергей пишет вдохновленно на живом полотне, лишь изредка ловя потемневший завороженный взгляд. Красные лучи прощально окидывают мастерскую, высвечивая капли крови в золотой цветущей орхидее. *** Мазок. Ещё мазок. Глаза совсем как живые. Плачут позолотой, обжигающей тонкую кожу. Удивительно, как многое может передать гипс — в правильных руках. Гипсовый мальчишка кусает губу, веки подрагивают — Сергей прикрывает глаза, прислушиваясь к мотивам траурного марша. Цену за его поражение они заплатили вместе.