Беглянка

      Сиплые частые вдохи, режущие глотку, вырываются вместе с едва слышными всхлипами. Глаза, по цвету напоминающие корицу, блестят от скопившихся в их уголках слёз. Слёз не столько боли, сколько отчаяния и безысходности.       Девушка бежит через густые заросли леса, спотыкается о незаметные в темноте корни многочисленных деревьев. Режет ноги, облачённые в некогда белые таби, стоит лишь неосторожно наступить на острые сучки и камни. Ветки хлёстко бьют её по лицу, оставляют красные полосы и кровоточащие порезы на нежных руках, цепляются за растрепавшиеся волосы, рвут кимоно. Последнее держится на честном слове, не распахиваясь окончательно благодаря завязанному на узел оби. Во мраке ночи контрастом мелькает молочная кожа то появляющегося, то исчезающего за слоем ткани бедра.       «Он найдёт меня! Заметит, услышит, учует и за волосы притащит обратно!» — стучит набатом в висках и несчастная заходится беззвучным плачем.       Горло сковывает спазмом, заставляющим исступлённо хвататься за шею в попытке вернуть доступ кислорода к лёгким. Обзор закрывает пелена солёной влаги, смазывает и без того плохо видимое окружение. Как следствие - нога неудачно проваливается в яму. Девушка, не в силах предотвратить падение и подавить зарождающийся крик, ударяется о землю. Спиной, поскольку успевает извернуться и инстинктивно сжаться, напрячь мышцы. На несколько мгновений повисает абсолютная тишина — не слышно ни всхлипов, ни даже дыхания. Запрокинув голову назад, она вглядывается в чернильное небо. Тонкие пальцы сжимаются, впиваясь в твёрдый грунт. Царапаются о мелкую каменную крошку, ломают от давления аккуратные ногти. Потом ладонь медленно ложится на скрытый широким поясом живот. Ещё пока плоский, практически незаметный. Девушка жмурится, из-за чего слёзы заливаются в уши, но спешит сразу утереть их рукавом. Дорогое голубое кимоно кажется безвозвратно испорченным.       Не то что бы она чувствовала особенную жалость к вещи, брошенной ей в виде подачки этим ублюдком. Однако приученная родителями ценить буквально любую мелочь, понадеялась отстирать его да заштопать.       Сделав над собой усилие, поднимается на пробиваемые дрожью ноги. Сведённые вместе колени грозятся разъехаться и подогнуться, потому, чтобы устоять, приходится обхватить рукой ближайший крепкий ствол. Шершавая кора тут же впивается в кожу даже через одежду, и девушка вынуждена сцепить зубы. Тупой болью отозвался глубокий укус на плече.       Совсем ещё юная, маленькая, хрупкая. Должно быть, и очень глупая. Бегать ночью по лесам в положении действительно не признак большого ума. Лакомый кусочек для любого демона, если не знать, кому принадлежит, да чьего ребёнка носит.       Взгляд, полный физически ощутимого страха, вновь поднимается к небу. Пытается рассчитать оставшееся до рассвета время. Возможно, полчаса? Час? Так одновременно много и мало. Успеть бы. Выбраться из чащи и, будучи под защитой солнца, не боясь уйти к людям. Желательно куда-нибудь в город, чтобы спрятаться, затаиться.       От сумбурности мыслей кружится голова. Устало прикрыв веки, девушка вернулась в реальность и двинулась дальше. На этот раз пешком, чтобы восстановить темп дыхания. Если подумать, она действительно бежала к лучшей жизни, пусть и весьма недолгой. Перенести беременность не представлялось возможным ровно также, как и уповать на удачу её наивной задумки. В последнее беглянка всё равно продолжала слепо верить, но хотя бы то, что человек не выносит ребёнка демона, понимала. Особенно когда демоном является прародитель всей этой поганой расы. Если раньше срока не убьёт случайность или чья-то рука не сомкнется на горле, то последним днём её жизни станет день родов. Казалось бы, с чего такая уверенность?       Наоки Кондо не отличалась отменным здоровьем. Беременность от обычного человека могла закончиться для неё трагично, что уж говорить о чём-то ином. Неужели Музан не видел этого? Или, правильнее сказать, игнорировал? С таким раскладом ненавидеть девушке и его, и плод в своём чреве, и несчастливую судьбу. Губы вымученно растянулись в ломаном подобии улыбки. Наверное, она всё-таки действительно глупая, раз подавляет все негативные чувства по отношению к ребёнку чудовища. В глазах плещется лишь безмерная жалость и уверенность в том, что, во что бы то ни стало, она позаботится о его будущем ещё до рождения.       В том месте, куда они пойдут, никто не узнает об истинном происхождении её дитя. Имя отца уйдет в могилу вместе с хладным телом матери. На том и порешив, она вновь перешла на бег. Пальцы слабо сжали кимоно на груди. Даже притом, что удалось немного передохнуть, силы были на исходе. Однако в этот раз Всевышний услышал её молитвы, тьма стала постепенно отступать под натиском приближающегося к горизонту солнца.       Первые несмелые лучи окрасили верхушки особенно высоких деревьев в золотисто-розовый цвет. Глаза Наоки в неверии расширились, ей осталось совершить один спасительный рывок. Могучие стволы расступились, отпустив беглянку к залитому светом пшеничному полю. Вместе с непомерной радостью и счастьем, которым лучилась вся её хрупкая фигурка, на плечи внезапно, но ожидаемо навалились усталость и тяжесть от пережитого. Ссадины отозвались ноющей болью наравне с угодившей в яму ногой. Совладав с собой, она медленно побрела вперед. Неподалёку просто обязана была находиться деревня. Об остальном можно подумать и потом.       А обернись девушка сейчас назад хоть на мгновение, возможно увидела бы застывшую каменным изваянием фигуру меж деревьев. Она стояла достаточно далеко, там, куда не проникали солнечные лучи. Три пары глаз прожигали девичью спину внимательным цепким взглядом, но прошла секунда, и таинственный наблюдатель внезапно исчез. Впрочем, с чего бы таинственный? Знаки говорили сами за себя. Кокушибо. Первая высшая луна.

***

      — Наоки.       Шаркающий перестук гэта достиг чуткого слуха раньше оклика, поэтому девушка успела подобраться ещё до того, как в помещение зашла пожилая женщина. Глаза цвета корицы одарили её волной мягкой благодарности, сопровождающей теперь практически каждый взгляд и каждое движение.       — Да, хозяйка?       Морщинистое лицо немного посветлело от этого обращения. Сначала могло показаться, что оно сквозило лестью и наигранностью, но девушка была абсолютно бесхитростной. И настолько же искренней, насколько может быть искренна та же бездомная собака, обогретая и накормленная неравнодушными людьми. В прочем это было недалеко от истины. Женщина поспешила обрисовать причину своего прихода:       — Сегодня в течение дня поток людей будет небольшим. Не утруждай себя, иди наверх и хорошенько отдохни, — в голосе прорезались повелительные нотки, едва юная собеседница приоткрыла рот, чтобы в очередной раз возразить. Для пущей убедительности пришлось даже взмахнуть рукой. Длинный рукав кимоно тихо хлопнул в воздухе.       — Спустишься вечером. Все любители тебя послушать собираются поздно, — заметив, как поникли чужие плечи, добавила хозяйка прежде чем уйти.       Наоки выпрямилась, когда её шаги окончательно утихли в глубине дома. Прошло четыре месяца со дня побега. Не всё оказалось таким лёгким, как казалось в самом начале. Деревню близ пшеничного поля тогда нашла и посильную помощь тоже получила. Не узнала только, что на следующий день она превратилась в пепелище.       Сменила два города и три семьи, практически растратив взятые с собой в качестве возможной платы украшения. Тем не менее она нашла то, что искала. Бездетная супружеская пара. Господин и госпожа Такахаси. Их двухэтажный дом находился не очень далеко от центра города, будучи втиснутым меж одинаково ярких строений. Нижний этаж являлся небольшой закусочной, а верхний был отведён под жилые помещения. Довольно практично.       Людьми они оказались добродушными и порядочными. Выслушали придуманную слезливую историю об убитом муже, но, хотя и навряд ли поверили в неё, всё равно взяли к себе. Просто потому, что маленькая худощавая девушка с потухшим взглядом и явно обозначившимся животом нуждалась в помощи. А ведь она первое время даже пыталась отрабатывать каждую миску риса! Помощью их кухарке или мытьем полов. Хозяевам пришлось настоятельно переубеждать Наоки в ненадобности занятия сложной работой. Поскольку сидеть совсем без дела она отказалась, сошлись на развлечении постояльцев. Так в нежных руках появился сямисэн.       Господину Эиджи пришлось потрудиться, чтобы оборудовать у дальней стены подобие маленькой сцены. Сдвинуть столы, установить несколько новых фонариков и бумажную ширму. Последнюю приобрели по просьбе девушки. Мужчина не совсем понял, для чего она ей понадобилась, но спорить не стал. Тем же вечером прошло пробное представление. Гостям, судя по всему, понравилось. Черный силуэт на бумажном полотне так изящно перебирал струны такого же черного инструмента, что это способствовало созданию особой атмосферы наравне с музыкой. Сегодня всё должно было произойти точно также. Девушка научилась абстрагироваться от всего и просто посвящать себя работе. Иногда вторя собственной игре голосом, напевая какие-нибудь трогательные мотивы.       Поднявшись на ноги, она покинула подсобное помещение и поднялась по лестнице наверх. Последняя дверь коридора была её спальней, небольшой, но по-своему уютной. Взгляд упал на незаконченный шарик темари, лежащий на низком столике со сколотым углом. Закончить вышивку — неплохой шанс скоротать время. Достав иголку и цветные нитки, девушка постаралась вложить всю душу в простой узор из квадратов. Получилось вроде бы неплохо. Яркая игрушка должна была понравиться малышу. Сердце болезненно сжалось в груди, и Наоки в удивлении зашипела, прижав руку к животу. Будто в ответ на грусть матери, ребёнок больно толкнулся.       Обронив несколько слезинок, заставила себя успокоиться. Взяла с края стола резную шкатулку, открыла и с придыханием прошептала:       — Это достанется тебе.       Шарик присоединился к ещё одному похожему, только другого цвета. Пальцы с любовью огладили мягкие лепестки канзаши, лежавшей поверх её собственного портрета. Заказанного не очень давно в тайне от хозяев за оставшиеся два украшения. Вернув коробочку на место, она взялась приводить себя в порядок. Госпожа Такахаси просила ни в чем себе не отказывать и выходить на маленькую сцену их закусочной подобно высокопоставленной артистке. Для девушки это значило надеть другое кимоно, необязательно самое дорогое, да сменить палочки в пучке на шпильки с небольшими висячими украшениями. Требуется некоторое количество времени, прежде чем Наоки спускается в зал.       Глухо стучат о деревянный пол гэта. Камешки медленно покачиваются в такт шагам. Сталкиваются друг с другом с лёгким звяканьем. Сидящие за столами люди оборачиваются, кидают заинтересованные взгляды по мере её продвижения к сцене. Гостей больше, чем обычно… Есть какой-то повод? Времени на размышления нет, она садится на мягкие подушки за ширмой. Делает несколько вдохов, чтобы успокоиться. В руки словно влитой ложится инструмент. Пальцы зажимают струну, заставляя ту издать первый нежный звук. Затем ещё одну, и ещё… Перебирание струн на грифе делает мелодию мягче, чувственнее. Осторожно подключается голос:

Покроется небо пылинками звезд, и выгнутся ветки упруго. Тебя я услышу за тысячу верст. Мы — эхо, Мы — эхо, Мы — долгое эхо друг друга. И мне до тебя, где бы ты ни была, дотронуться сердцем нетрудно. Опять нас любовь за собой позвала. Мы — нежность, Мы — нежность. Мы — вечная нежность друг друга. И даже в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга, я знаю с тобой не расстанемся мы. Мы — память, Мы — память. Мы — звездная память друг друга.

      Поначалу, кажется, что песня повествует о юноше и девушке. Возможно, так оно и есть, вот только Наоки видит в этих строках иное. Старается не зацикливаться, достойно окончить и… сбивается? Пальцы сжимают не ту струну, звук получается излишне глухой, но она не слышит. В ушах звенит колокольчик, собственноручно помещённый внутрь первого темари. Выглянув из-за ширмы, она чувствует, как сердце пропускает удар. На первом столике стоит резная шкатулка. Чья-то рука подкидывает шарик и вновь его ловит, чтобы после сжать в кулаке. Её напуганный взгляд сталкивается с непроницаемым взглядом нечеловеческих глаз. Он улыбается. Снисходительно, с долей мягкой усмешки едва приподняв уголок губ.       Стоит прозвучать финальному аккорду, публика тут же отзывается аплодисментами. Словно ничего и не было. Ни ошибки, ни оглушающего звона игрушки, ни немых переглядываний с неизвестным. Люди сыплют неуместными комплиментами, адресуют ей кажущуюся сухой похвалу, но сейчас не до этого. Совсем не до этого. Снова нужно бежать. Малодушно, бросая всё, никому ничего не объясняя. И девушка взаправду подскакивает с подушек настолько быстро, насколько позволяет живот. Совсем не по аристократически подхватывает длинные полы кимоно, оголяя тонкие изящные щиколотки, стараясь поскорее выскочить из помещения под всеобщее недоумение. Понимая, что уже проиграла, когда чувствует обхватывающую под грудью руку.       — Отпустите меня! — шипит змеёй, артачится, хотя сердце заходится в таком ритме, что, кажется, проломит грудную клетку.       Чужое дыхание опаляет затылок. Вызывает мурашки, отвратительно сбегающие от шеи к пояснице. Но мужчина отстраняется, отпускает её, стоит следом за ними на улицу выйти хозяйке.       — Что здесь происходит? Кто вы? — женщина хмурится, окидывая свою подопечную внимательным взглядом. Подмечает расшатанное состояние, трясущиеся плечи и нервно закусываемые губы. Потом выжидающе смотрит на иностранца, как ни в чем не бывало поправляющего и без того идеально сидящий пиджак.       — Прошу прощения за вопиющую невежливость. Я её муж. Наоки сбежала из поместья во время моего отсутствия четыре месяца назад, — охотно пояснил тот. Ромбовидный зрачок лишь на мгновение опасно сузился. Губы изогнулись в доброжелательной улыбке. — Бедная девочка совсем запуталась. Благодарю за заботу, больше она не потребуется. Мы возвращаемся.       Госпожа Такахаси не сразу нашлась с ответом, молчаливо поглаживая ноющее предплечье. Незнакомец говорил чересчур уверенно, да и девушку, судя по всему, он знал. Подошла поближе, взяла маленькие ладони в свои руки и осторожно заглянула ей в лицо. Закрытые глаза, текущие по щекам слезы и едва заметное качание головой.       — Милая, это правда?       — Извините…       Скомканное, быстрое прощание. Крепкая хватка дьявола на талии ощущается тисками. Он уводит её всё дальше и дальше. Тяжелая аура душит, отнимает все силы и делает совсем безвольной. Тем не менее, Наоки даже в мыслях не позволяет себе попросить о помощи. Не смеет самостоятельно его касаться и хочет, чтобы он просто убрал руки. Напускная доброжелательность прародителя сменяется высокомерием и презрением к окружающим. Отвратительный…       — Ты действительно редкостная дура, — неожиданное откровение заставляет поморщиться. Больше девушка никак не реагирует, в пол уха продолжая следить за его мыслью. На случай, если потребует поддержать разговор. — Я простил этот жалкий побег, потому что не думал, что такое слабое создание может на него решиться. Считай, позволил немного поиграть в самостоятельность, а ты в своей наивности приняла желаемое за действительное.       Спина вдруг с силой упёрлась в стену, лопатки обжёг холод камня. Вокруг шеи кольцом сомкнулись пальцы, сжимая, перекрывая доступ воздуху. Наоки забилась в панике, вцепилась в руку ногтями, пытаясь её оттолкнуть.       Обманчиво спокойные глаза цвета алой сливы напротив вызывали ужас, потому что за секунду умели превращаться в отражение чистой ярости. В этот раз также — в разгоняемом фонарями мраке подступающей ночи, под отбрасывающими тень полями шляпы они горели угрозой. Особенно явно проявились трещины на радужках, зрачки хищника сосредоточенно наблюдали за её дерганьями. Он всегда казался таким неестественным, отталкивающе идеальным, но в такие моменты становился будто бы вытесанным из мрамора. Не живым.       Хватка немного ослабла, позволяя беспомощному человеку порционно втягивать ртом крупинки кислорода. Мужчина, дождавшись, когда девушка сможет вновь внятно воспринимать информацию, продолжил:       — Взяла на себя возможность что-то решать. Выбрала прекрасную партию — умереть и отдать плод на воспитание людям. Ведь так?       Он тряхнул её, из-за чего Наоки ударилась головой о стену позади. Картинка перед глазами пошла чёрными точками, но пришлось несколько раз кивнуть. В мозгу отупело вращалась мысль о том, как же сильно у демона стали выпирать клыки. Кажется, он ещё что-то говорил? Девушка не слышала, почувствовала только, как резко сдернули с её плеча кимоно. Чужие пальцы с нажимом прошлись по застарелому шраму от укуса. Столько сил пришлось приложить, чтобы вылечить рану, а он опять вцепился туда же. Сжимая челюсти так, словно собираясь оторвать плоть от тела. Украшения в волосах заскребли по камню. Она захлебнулась болью, но издать смогла только один тихий стон. На крики уже не хватило.       Увенчанные голубоватыми когтями пальцы легли на выпирающий оби, заставляя Наоки прийти в себя. Прародитель под полным страха взглядом медленно водил костяшками вверх-вниз, сопровождая свои действия словами:       — Так что имей в виду, только я решаю, кому и когда умереть. Могу вспороть тебе живот прямо сейчас, могу для этого дождаться дня родов, а могу вовсе сделать тебя демоном. Поняла?       — Поняла, господин Музан, — слабо отозвалась девушка, чувствуя, как характер поглаживаний меняется. Из угрожающего он становится ласкающим, пусть и на самом деле мужчина ничего не чувствовал. Видя, что гнев сошёл на нет, заметила. — Н-но я же слаба…       — Слабые люди обычно превращаются в сильных демонов, — протянул тот в ответ, отпуская, наконец, человеческую шею. И, перед тем как выйти из тесной подворотни между двумя домами, лениво добавил. — Если я сочту тебя достойной, дам немного своей крови. Глядишь, ребёнок демона, взращённый в человеческом чреве, сможет преодолеть непереносимость света…