Беглянка

***

      Шаги эхом отдаются по пустому, будто бы уходящему бесконечно вперёд коридору. Крайне неуютному, выполненному в европейском стиле, как и всё поместье. Недостаток освещения, холод, общее ощущение уныния заставляют зябко кутаться в серое узорчатое хаори, накинутое поверх кимоно. Наоки здесь на подсознательном уровне некомфортно. Тревожно, несмотря на то, что единственное чудовище, которое можно встретить в этих стенах — её названный муж. Больше демонов нет. Только пара молчаливых служанок, мышами сновавших из комнаты в комнату.       Наступает гнетущая тишина, давящая на стенки черепной коробки. Девушка останавливается, опёршись о стену в предчувствии очередного приступа активности плода. До зубного скрежета сцепив челюсти, не может сдержать болезненного стона, перешедшего в шипение. Одной рукой придерживает ноющую от нагрузок поясницу, другой мягко поглаживает внушительный живот. Слишком внушительный для седьмого месяца.       Кондо измотала беременность. Она знала, что начала вянуть на глазах. Терять в весе из-за потери аппетита и мучиться от болей, ставших постоянными спутниками в последнее время.Трудно было принять, что всё дело в ребёнке. Вернее, в его нечеловеческой сути, передавшейся от отца. Дитя истощало организм матери, питалось силами и буквально выпивало жизнь. Однако, Наоки действительно душевно больна, раз даже сейчас отрицает, что носит чудовище. Не винит, не желает смерти, а продолжает любить той непонятной, трогательной любовью.       Чужие пальцы, внезапно сжавшие локоть, заставляют отвлечься. Она, несомненно, знает, кому они принадлежат. Оборачивается, давит улыбку, встречаясь с холодным взглядом демонических глаз. Ей до сих пор до дрожи неприятны его прикосновения, но мнение жалкого человека не заботит прародителя. Он молчит некоторое время, хмуря тонкие брови, прежде чем холодно заметить:       — Ты опять не притронулась к еде.       Наоки не отрицает. Знает, что это не вопрос, а констатация факта. Ждёт очередной разбор полётов, нацепив на лицо маску спокойствия и доброжелательности. Насквозь фальшивую, что было видно даже невооружённым взглядом. Будто ей лицевой нерв защемило.       — Хватит улыбаться, — тон остаётся терпеливо-нейтральным, хотя в нём проявляются очевидные нотки недовольства. Хватка на тонкой женской руке усиливается, но демону приходится в один момент остановиться. Надавит сильнее — сломает. Он неприязненно морщится. — Я предупреждал, чтобы не было никакого своеволия. Что за голодовки? Отвечай.       Служанки не могли не нажаловаться. Не в их компетенции скрывать такие вещи. Странно другое — возмездие пришло не сразу, а только тогда, когда осунувшееся лицо уже стало трудно не заметить.       — Прошу прощения, Господин, — тихо заговорила девушка, но объясниться ей не дали. Мужская рука неожиданно дёрнула один конец оби, заставляя простой бант развязаться, а сам пояс упасть на пол. Запахнутые половины кимоно разошлись в стороны, больше ничем не удерживаемые, и открыли чужим глазам шёлковый нагадзюбан. Избавляться от него нужды не было, без того хорошо демонстрировал излишнюю худобу тела с непропорционально большим животом, покрытым сеткой голубоватых вен.       Наоки смиренно ждала, пока демон оценит и примет к сведению изменения. Смущения, так часто возникающего раньше, уже не наблюдалось. В конце концов, она была не раз с ним близка. Пусть и не добровольно, но всё же…       В голове несмело всплывали некоторые моменты, проецирующие всё, вплоть до ощущений и сопровождения звуков. Девушка невольно вдохнула глубже нужного, заходясь глухим кашлем и при том не слыша его. В ушах — шуршание накрахмаленных простыней, её собственные надсадные всхлипы, переходящие в хныканье. На лице чувствуются мокрые дорожки текущих от уголков глаз к ушам слёз. Она плачет? Или это ещё одна химера?       Шершавый язык мужчины с нажимом проходится аккурат по бьющейся венке на шее. Чуть ниже находит своё место нестерпимо болезненный укус. Клыки разрывают податливую плоть, оставляя за собой наполняющиеся кровью лунки. Наивная попытка отстраниться, избежать страданий, не помогает. Демон держит крепко, буквально вдавливая в постель. Пальцы занемевших рук беспомощно подрагивают, будучи прижатыми к изголовью.       Может ли быть хуже? Судьба насмешливо скалится над отчаянием человека, тянет медленно — «Уж поверь». И действительно, чужие ладони собственнически оглаживают контуры тела. Считают ребра, костяшками оглаживают плоский живот. Давят, мнут, а после он выпускает когти. Хрупкий стан чертят кровавые полосы, напоминающие узоры, ювелирное выведение которых вызывает позорный скулёж. Заметно, что Музан не пытается убить её своими действиями, но боли это не умаляет. Царапины горят огнём, вызывая на бледном, покрытом испариной лице выражение истинной муки. Той самой, что так взбудораживала склонную к садизму суть демона.       Внезапное чувство давления на челюстях возвращает обратно в реальность. Девушка недоумённо смотрит в глаза стоящего напротив мужчины, с силой сжимающего её щёки. Ощущения максимально неприятные, но, по крайней мере, она цела. Очередное напоминание о непозволительности столь частого погружения в чернильный омут воспоминаний в его присутствии вязким илом осело где-то на задворках разума.       — Господин…       Уголок губ Кибуцуджи дёргается в явной неприязни то ли ко всей её человеческой сущности в принципе, то ли к излишне наигранной учтивости в обращении. Последнее чревато проблемами, особенно если прародитель находится в отвратном расположении духа. Однако ожидание получить хлёсткую пощёчину не оправдалось, действительным оказалось первое предположение. От стен эхом отразился высказанный в угрожающей форме наказ о восстановлении нормального питания, после чего Эйко поняла, что вновь осталась одна. Медленно выдохнув и обхватив живот рукой, с трудом опустилась на колени, подбирая упавший оби. Замерла на некоторое время, дожидаясь исчезновения прыгающих перед глазами многочисленных мошек, затем поднялась, запахнула кимоно и двинулась дальше по коридору. Всё также, едва переставляя ноги, хватаясь время от времени за стену от попеременно накатывающих волн слабости и боли.

Токио. 23 сентября. Год назад.

      Солнце давно уже как скрылось за горизонтом, но шум в столице даже не собирался утихать. Широкие центральные улицы, наоборот, буквально бурлили жизнью и бросали вызов тьме вместе с обитающими в ней тварями. Или же являлись искусной ловушкой? Прекрасным местом кормёжки, где пропажу одного или двух человек в бесконечной толпе навряд ли кто заметил бы…       Округа озарялась светом множества бумажных фонариков, развешанных на стоящих впритык друг к другу домах. Торговцы-лавочники зазывали покупателей, акцентируя чужое внимание на своих товарах. Изысканных кимоно, дорогих тканях, вегетарианских блюдах, подаваемых в честь праздника. Вкусный запах сладостей от ближайшего столика приятно кружил голову, непроизвольно заставляя скапливаться во рту слюну. Перед глазами пёстрым калейдоскопом мелькали традиционные одежды проходящих мимо людей. Очень ярко и волнующе, вплоть до того, что трогательно сжимается сердце. День осеннего равноденствия медленно близился к концу.       Девушка в юкате цвета алого заката с символическими узорами в виде цветков гвоздикимедленно двигалась в общем потоке, с благоговением рассматривая преобразившийся город. Выразительные глаза блестели тихим скромным счастьем. Она выглядела достаточно увлечённой, чтобы упустить из поля зрения плетёную корзину на предплечье. К сожалению или счастью, только выглядела, потому что нырнувшую внутрь маленькую ладошку ожидал лёгкий шлепок. Ноша, как ни в чём не бывало, была перенесена на другую руку под чужим обиженным взглядом. Уголок губ приподнялся вверх в мягкой усмешке.       — Нао-оки, — прогнусавили, для верности подёргав за большой бант, мудрёно завязанный на пояснице.       — Нет, — спокойный, без намёка на злость, но абсолютно безапелляционный ответ.       — Ну ты же обещала!       — В разумных пределах, Аой, — вздохнула девушка и опустила взгляд вниз, к идущей рядом девочке.       Маленькой, лет восьми от роду. Расстроенной порядком, но всё ещё очаровательной со своим кукольным личиком и детским ярким кимоно. Наоки осторожно положила ладонь на темноволосую голову сестры, не в состоянии отказаться от проявления ласки. Слегка потрепала, перебирая между пальцами шелковистые прядки, и улыбнулась, когда на неё непонимающе воззрились большие глаза. Такие же, цвета насыщенной корицы. Вообще, Аой Кондо казалась уменьшенной версией своей старшей сестры, настолько велико было сходство. По счастливой случайности, лишь внешнее.       Девушка почувствовала, как теряет остатки самообладания. Выстроенная стена напускной строгости разрушилась, едва под восторженный взгляд ребёнка из корзины была извлечена пара рисовых лепёшек с начинкой — дайфуку. Остановившись, она положила их на вытянутую руку малышки, не забыв добавить:       — Эти последние. Больше не дам.       Девочка уже не слушала, бабочкой упорхнув вперёд. В воздухе повисли короткие, но очень искренние слова благодарности. Наоки вскользь пробежалась взглядом по людям впереди, не сумев найти лимонно-желтое кимоно. Ускорила шаг, тревожно поджав губы. В глубине души поселилось предчувствие чего-то нехорошего. Прометавшись в толпе порядочно времени, она с большим трудом отыскала младшую сестру. Та сидела на пыльной земле перед неизвестным, походившим на иностранца, и не хотела отзываться до тех пор, пока девушка не опустилась рядом и не тряхнула её за плечо.       Перед глазами мелькнула вспышка, из-за чего в мгновение изображение померкло. Заигравшийся ребёнок с зажатой в кулачке сладостью несётся мимо людей, нетерпеливо оглядывается, будто за ним кто-то бежит. Как следствие, влетает в идущего впереди человека, заставив того сбиться с шага и пошатнуться. Сама же Аой неловко приземляется на копчик, болезненно ойкая и ловя взгляд сливово-алых глаз обернувшегося мужчины. Сверкнувшее недовольство сменило замешательство.       Старшая Кондо вернулась в реальность и резко поднялась, едва удержавшись на ногах. После увиденного у неё сильно кружилась голова, но усилием воли пришлось отодвинуть эту проблему на второй план. Сделав один короткий медленный шаг назад, с тихим скрипом поставила корзину рядом и прижала сжатую в кулак руку чуть повыше груди. Теперь настала её очередь переглядываться с иностранцем, но, в отличие от сестры, не так долго.       — Прошу прощения, Господин! Она не хотела намеренно причинять Вам неудобства, — согнув спину в поклоне, тихо и сбивчиво заговорила Наоки. Затем с нажимом положила ладонь Аой куда-то меж лопаток, заставив и её склониться перед неизвестным в качестве извинений. Она не смела поднять взгляд, рассчитывая увидеть разозлённого выходкой девочки человека. Не то что бы несправедливо, просто неприятностей сегодня хотелось, по возможности, избежать.       — Всё в порядке.       Ответ мужчины казался вполне исчерпывающим, но уходить он почему-то не спешил, всё так же изучая их цепким взглядом. Девушка распрямилась, позволив себе сдержанную, в какой-то мере немного нервную улыбку в его сторону, и из вежливости уточнила:       — Могу ли я для Вас что-нибудь сделать, чтобы исправить ситуацию?       — Не думаю. Хотя, посмотреть вместе салют было бы замечательно, не находите? — изогнув губы в ответной снисходительной усмешке, иностранец как-то слишком уж хищно сверкнул глазами из-под тёмных полей своей шляпы.       Произошедшее на самом деле не подразумевало выполнения каких-то действий в качестве извинений. Всё же это было ничем более, нежели досадным недоразумением, но девушка не посмела отказаться. Даже несмотря на то, что внезапно в компании этого человека ей стало крайне неуютно, ровно как и Кондо младшей. Внезапно побледневшей, вцепившейся пальцами в длинную ткань рукава её красного кимоно. Говорило ли это о том, что стоило откреститься и побыстрее вернуться домой? Несомненно, однако через несколько быстротечных мгновений Наоки поняла, что в этом отпала необходимость. Ведь она уже шла с незнакомцем практически плечом к плечу, сжимая ладошку притихшей на всю оставшуюся прогулку сестры. Вполне расслабившаяся, поддерживающая непринуждённую беседу… и заходящая прямиком в формирующуюся специально для неё ловушку.       Именно с того дня и начались все её проблемы. Задавив в себе чувство тревоги, девушка прониклась к человеческому обличью прародителя демонов. Не лишённому какого-то особого шарма учтивому молодому учёному, приехавшему из другой страны по работе. Так красиво за ней ухаживающему, приглянувшемуся отцу и матери до такой степени, что те вскоре дали благословение на брак. Брак с человеком, которого они знали всего несколько недель! Вернее, не человеком, что Наоки поняла только тогда, когда стало поздно. Когда он увёз её из родного дома и вернул себе истинную личину, буквально на глазах превратившись из доброжелательного Цукихико в пугающего своей неизмеримой жестокостью Кибуцуджи Музана. Умалчивавшего о всех запланированных на будущее страшных вещах, лишь бесстрастно терзавшего её слабое тело и душу.       Позже, конечно, одна из преследуемых им целей девушке стала известна, так как непосредственно касалась и её в том числе, но это ни на что ровным счётом не повлияло. Мнение простого смертного не учитывалось, поэтому ей не оставалось ничего, кроме как покорно оставаться частью планов чудовища… А потом, когда подвернётся возможность, своевольно сбежать и скрываться среди людей несколько долгих месяцев. Путая, неумело сбивая со следа первое время лениво шедших за ней попятам ищеек в лицах приближённых к прародителю демонов высших лун. Невдомёк, правда, было, что у них не было приказа поймать её и доставить обратно. Иначе все решилось бы той самой ночью в лесу, когда Наоки, согреваемая теплившейся в сердце надеждой, на пределе своих возможностей бежала к лучшей жизни, будучи незримо сопровождаемой Кокушибо.

***

      Вымученно улыбаясь обескровленными губами, Кондо равнодушно смотрела в потолок. На удивление, опаляющая её ледяным дыханием смерть больше не пугала так, как раньше. В душе поселилось обманчивое умиротворение, с которым перед глазами прокручивалась столь недолгая жизнь.       Последние шесть часов агонии теперь казались лишь мигом, а вся испытанная боль не более чем уколом от швейной иглы. Однако в голове до сих пор почему-то крутилась мысль — роды действительно оказались очень тяжелыми. Или все женщины терпят нечто подобное?.. Ответа на этот вопрос Наоки не знала, но было уже, в общем-то, всё равно. С небольшим трудом повернув голову, она нашла взглядом стоявшего вполоборота мужчину, державшего на руках младенца. Такого крохотного и бесконечно ею любимого, грозившегося вот-вот разразиться громким плачем. Об этом говорило пока ещё едва слышное хныканье.       — Господин… — сипло проговорила девушка и зашлась болезненным кашлем, от которого всю нижнюю часть тела пронзило судорогой. Время утекало сквозь пальцы, а ей так хотелось перед забвением увидеть, обнять своё дитя, для чего пришлось унижаться, просить. — Господин, пожалуйста, позвольте мне…       Музан не спешил проявлять снисхождение к просьбе умирающей, безразлично рассматривая её из того же положения. Та все поняла без слов, беспомощно глотая горькие слёзы обиды. Вот уж действительно, зверь… Но внезапно раздавшийся ритмичный глухой стук каблуков заставил поменять свое мнение. Он всё-таки подошёл ближе, позволяя взглянуть в лицо дочери, забавно сощурившей такие же сливово-алые как и у отца глаза.       «Зато ямочка на щеке от меня,» — подумала, прежде чем почувствовала распространяющуюся по всему телу лёгкость. Неужели это может быть так приятно?       Но приятно ровно до того момента, пока рука демона не проламывает ей грудную клетку, впиваясь когтями аккурат в ещё бьющееся сердце, напитывая то крупицами своей крови. Это невыносимо больно. Даже больнее, чем было всё пережитое до этого, а она не может закричать — лишь хрипит, захлебываясь, хватается руками за его кисть. Глохнет от грохота в ушах, теряет зрение, когда все заплывает ярко-алым, однако продолжает жить. Вернее, теперь уже существовать, раз сила прародителя действует, кажется, заставляя её тело мучительно медленно регенерировать. После этого сознание девушки меркнет, тонет в спасительной тьме. Извечном спутнике её названного мужа и, с этого момента, самой Наоки.