Оur bittersweet symphony

Будильник ударил по ушам Дадзая, заставив его простонать в подушку, в попытке дотянуться и выключить его. Он пролежал, не шевелясь, пару минут, прежде, чем взбодриться и тяжело вздохнуть, глядя на пустой белый потолок. Он и сам не знал, зачем проснулся так рано, пока его взгляд не упал на пустую кровать. А, да, точно. Все верно. У него сегодня появился новый сосед по комнате. Он быстро протёр глаза, заставляя себя встать с постели, готовясь начать новый день. Если бы это были обычные выходные, точно такие же как и многие до этих, он остался бы в постели, но Мори предупреди его, что, если он не сделает всё возможное, чтобы его новый сосед по комнате «чувствовал себя как дома», то ему придется страдать от последствий, которые обычно означали задержание и звонок его родителям. Обычно он не заботился о том, что его могут заключить под стражу или вовсе посадить, но звонок родителям — вот где его черта. Он презирал разговоры с родителями, и даже если не хотел в этом признаваться, он боялся родителей. Он не хотел, чтобы его исключили только из страха, что ему придется жить с ними. Но, к счастью, если он продолжит играть так же хорошо и сохранит свои оценки, то продолжит играть в оркестре Мори, все будет отлично. Дазаю никогда особо не нравилось жить дома, и он не любил своих отца, мать, братьев и сестер, тётушек, дядюшек, кузенов. Все смотрели на него так, как будто он был ужасным ребенком. Но таким его и стали считать, смотреть с презрением абсолютно открыто, когда он сказал отцу, что хочет быть художником, но отец лишь осудил его за это, сказав, что «художники — просто халявщики, не воспринимающие реальность». С тех пор Дазай заставлял себя жить ради того образа своего отца, хотя временами у него могло это не получаться и тогда его могли словить на том, что он «не в том характере». Дадзай отчетливо помнил, как его отец ударил его по лицу за несколько месяцев до того, как он перешёл в академию, когда он поймал его, крадущегося из дому с другим мальчиком, пьющего и курящего, и так далее. Он никогда не забудет сердитое лицо отца, неодобрение матери, разочарование брата и сестры. Дадзай вышел в пустые залы. То были выходные, а это значит, что все остальные ученики стянулись к родителям, а он был совсем один, не считая персонала. — Сегодня устрою себе небольшое путешествие, — объявил он, как будто с ним был кто-то другой. Дадзай никогда не был большим поклонником завтраков, хотя он редко вообще ел. Он вошёл в сад, глядя на разные цветы, посаженные под деревом, наблюдая за листьями, и тут же упал на мягкую траву, усаживаясь поудобнее. — Ну, я знал, что найду тебя здесь, — Дадзай посмотрел на лицо человека, с очень знакомым голосом. — Приветики, Ода! Как дела? — широко улыбнулся ему Дадзай. Словно маленький ребенок, увидевший своего отца или старшего брата после долгого дня их разлуки. Ода сел рядом с ним. Дадзай встретил его ещё, когда летом посещал академию. Ода собирался закончить учебу, показывая ему школу. Дадзаю он очень понравился, когда они заговорили о литературе, картинах и других вещах. С начала семестра Ода часто навещал его из колледжа. — Ты общался с кем-нибудь из одноклассников? — спросил Ода, открыв книгу и начав читать, ожидая ответа Дадзая. — Если ты имеешь в виду флирт, то да. Но если ты имеешь в виду проявление искреннего интереса к дружбе, то нет. Ода хмыкнул в знак признательности, переворачивая страницу своей книги. — он хотел, чтобы парень хотя бы попытался подружиться с кем-нибудь его возраста... Дадзая всегда восхищало, как он мог делать такие вещи. Каждый раз, когда он читал, он игнорировал всех и вся, но когда это делал Ода, тот казался более осознанным. — Я слышал, что Мори собирается открыть концертный зал и выступить там с группой «одаренных выпускников». Ода услышал напряжение в голосе Дадзая, как бы тот ни старался скрыть его. — И я полагаю, ты не в восторге от этого? Дадзай просто застонал в ответ, откинув голову назад, снова глядя на листья. — Что ж, ты скоро найдешь то, что ищешь, Дадзай. Это я тебе обещаю. — Ода отложил книгу, полез за чем-то в карман пиджака. — Держи. — Дадзай посмотрел на то, что было у него в руке. — Зачем мне конфета? — он выглядел сбитым с толку, хотя это было не так. Ода устало улыбнулся, глядя на актёрское мастерство младшего. — Потому что ты выглядишь так, будто вот-вот умрёшь от голода. — Но, Одасаку, разве ты не забыл? Я действительно хочу умереть! Ода закатил глаза, положив леденец ему на колени, поднимаясь с книгой в руке. — Ну, я просто зашёл поздороваться. Я слышал, что у тебя новый сосед по комнате. Скажи мне, чего лично ты от него ожидаешь? Дадзай вздохнул, оторвавшись от земли и отряхнувшись. — Да, ну, я просто надеюсь, что он не будет мешать мне. Ода нахмурился. — А почему ты думаешь, что он будет тебе мешать? — Потому что, если он хоть немного похож на других студентов здесь, он будет дерзким самоуверенным скандалистом, — Ода промолчал, улыбаясь верной критике мальчишки.— многие ученики были самоуверенными и, прежде всего, злобными. — Что ж, тогда я надеюсь на лучшее для тебя и твоего нового соседа по комнате. До свидания, Дадзай. Скоро увидимся. Ода ушел. Пока он не скрылся из виду, Дадзай раскрыл обёртку от конфеты и засунул ее себе в рот. Он был голоден. Очень голоден. Несмотря на то, что его желудок был пуст, он все ещё отказывался что-либо есть. Дадзай бродил по залам, рассматривая картины, висевшие на стенах. Одна картина особенно привлекла его внимание. Она всегда ярко сияла в его глазах, дополняя уродливые темно-коричневые полы из твердого красного дерева. Дадзай изучил цветовую схему картины, придав ей красочность. Он внимательно все осмотрел, чтобы определить штрихи. Запечатлён был образ дерева, лепестки падали с него, когда поднялся бушующий ветер и повалил его, наблюдая, как оно падает на землю. Это было слишком красивое зрелище, тем более для такого гиблого места, как академия. Дадзаю было больно видеть это, он хотел бы нарисовать что-то столь же прекрасное, как это, но, увы, не мог. Его главные цели зависели от того, будет ли он играть на пианино, получать хорошие оценки и быть таким сыном, каким его всегда хотел видеть отец. Он пошел дальше по коридору к своей комнате, чтобы подготовиться к самостоятельному исследованию Йокогамы, но тут его взгляд упал на дверь его спальни. Он заметил свет, падающий в холл из его комнаты. Дадзай мог бы поклясться, что оставил дверь закрытой. Потом он понял, что новенький, вероятно, уже там. Он вздохнул и приготовился увидеть одно из тех же лиц, которые он всегда видел бродящими по залам. Он медленно толкнул дверь, но, открыв её, парень мог бы поклясться, что нашел что-то ангельское и прекрасное, когда увидел его. Утреннее солнце падало прямо на рыжие волосы, демонстрируя самый красивый и красочный градиент, который когда-либо был заключен в четырех стенах его комнаты. Нет, во всей школе. Парень развешивал плакаты на стене, в наушниках гремела громкая музыка. Дадзай постоял немного, любуясь зрелищем, прежде чем шагнуть вперёд, с целью поприветствовать нового соседа. — Прошу прощения. Парень казался погруженным в свой декор, который Дадзай возненавидел сразу же, как только увидел. — Привет?! — Дадзай похлопал рыжего по плечу, заставив того подпрыгнуть и оглянуться. — Господи боже, блять, в чем твоя сраная проблема?! — Дадзай убрал руку, как только парень вскрикнул. Он оказался раздражающим и громким. — Моя проблема? Я здоровался, но, похоже, ты слишком уж глухой, чтобы просто услышать то, что я говорил. — Я был в наушниках. Кроме того, я не знал, что здесь кто-то будет, так что извините уж, что немного напрягся. — Парень закатил глаза, вешая последний постер на стену. Взгляд Дадзая скользнули по декору комнаты со стороны рыжеволосого. Он был намного более детальный, чем его собственный. Намного. Он посмотрел на свою сторону и увидел, что она пуста, тогда как сторона другого парня была более яркой. — Откуда ты? — спросил Дадзай, Рыжий оглянулся на него, ставя в телефоне музыку на паузу. — Я из Франции. К чему вопрос? Дадзай слышал лёгкий французский акцент, который срывался с его губ, но рыжий хорошо говорил по-японски. Осаму пожал плечами: — Ты говоришь немного по-другому. Один из твоих родителей японец или типа того? Иногда любопытство Дадзая брало над ним верх. — Нет, мои биологические мать и отец оба японцы. Хотя мой отец из Франции, но мы переехали сюда, чтобы я мог учиться здесь, потому что тут хорошая программа обучения музыкальному искусству. — А… — Дадзай хотел спросить, усыновлен ли он, но знал, что это слишком личная информация, поэтому придерживался формального общения. — Значит, ты тоже будешь частью оркестра? — Да, и что? — сухо спросил рыжий. — Эй, ну, разве ты сам не задаёшься подобными вопросами? Я, конечно, думал, что это я должен задавать тебе вопросы, ну, знаешь, чтобы познакомиться с тобой и всё такое. Рыжий закатил глаза, фыркнув. — Да, но никто не сказал мне, что у меня будет такой надоедливый сосед по комнате, как ты, так что извини. — парень вскочил со своей кровати и Дадзай увидел, насколько он мелкий. Он даже не смог сдержать смех. — Какого хрена ты смеёшься, говна кусок?! — Не знаю. Наверное, потому, что мой сосед по комнате такая кроха. Знаешь, говорят, что молоко помогает росту. — Дадзай положил руку на невысокого парня, наглядно демонстрируя ему, какой он мелкий. Но тот оттолкнул его от себя, схватив за грудки. — Повторишь это, придурок? — С удовольствием! Я сказал… — Прежде чем Дадзай успел закончить, парень толкнул его на землю, поставив ногу ему на грудь. Свет вспыхнул ещё ярче, отчего волосы рыжего стали огненно-красными, а его лазурные глаза въелись злобным взглядом в лицо оппонента. Внезапно сердце Дадзая подпрыгнуло, заставив его почувствовать себя более живым, чем когда-либо прежде, как будто он воскрес из мертвых, стал своего рода ангелом. — Послушай, ублюдок, я не собираюсь провести свои грёбаных четыре года здесь, сражаясь с тобой. У меня есть мечты и стремления, в отличие от тебя, ты, тупая богатая мразь. — Ого, как заговорили. Пардон за ваш французский, вы хотели сказать? — заворчал Дадзай, убирая с себя ногу. — Ты действительно меня бесишь, а я даже не знаю твоего имени. — парень на самом деле был прав: он даже не узнал имя Дадзая, а тот не сказал ему свое. — Дадзай. Дадзай Осаму. — он приподнялся, отряхнувшись. Парень уставился на него, принимаясь снова украшать свою половину комнаты. — Накахара Чуя. Дадзай поднял брови. Он думал, что у Чуи будет французское имя, а не японское, поскольку он ясно заявил, что его отец – европеец. — Я думал, что твой отец француз? Чуя посмотрел на него с чуть более раздражённым лицом. — Да, и что? — Ну, я бы предположил, что у тебя должно быть французское имя или что-то в этом роде. — Что ж, ты ошибаешься. И судя по твоему лицу, ты такое нечасто слышишь. — Хах, маленькая чихуахуа умеет шутить! Как это забавно с твоей стороны. Дадзай нежно обвил руками шею Чуи, что заставило его вздрогнуть от этого странного действия. — Ты можешь не прикасаться ко мне? Меня тошнит. – Ого, какое совпадение, меня тоже тошнит. — Тогда почему ты прикасаешься ко мне, если тебя тоже тошнит? Дадзай на мгновение остановился, подумав, почему он делает именно это, хотя только что сказал, что его тошнит. Но он только отшутился, убрал руку и лег на кровать. Может быть, он все-таки не пойдет никуда, потому что нашел что-то более интересное для изучения. — Убирайся к черту с моей кровати, пустая трата кислорода. Однако Дадзай не слушал: он просто катался по одеялу, устраиваясь поудобнее. По какой-то причине постель Чуи казалась уютнее, чем его собственная. Запах стирального порошка был приятным, более уютным и теплым, как дом, о котором он не знал, но который каким-то образом успокаивал. — Эй, ты портишь мне постель! — Чуя забрался на свою кровать, встал над Дадзаем и принялся пинать его. — Уйди! Осаму покачал головой, вытягивая руки, чтобы ухватиться за подушку и разбить перья внутри, сделав её более мягкой. — Знаешь, у тебя такая удобная подушка. — Чуя только вздохнул, не обращая на него внимания, и продолжил снова украшать стену. Но прежде чем Дадзай это понял, он провалился в лёгкий сон. Стоило ему снова прийти в себя, он порядком удивился уюту и покою, который он испытал с парнем, ведь он его едва знал. Осаму спрятал удивление, которое озарило его лицо, улыбаясь, встал с кровати и переполз на свою. — Закончил. — Чуя плюхнулся на кровать, достал телефон и стал что-то писать. До этого момента Дадзай почему-то не особо придал внимание тому, во что он был одет. Свободная майка с глубоким вырезом и облегающие джинсы. Дадзай сразу понял, что ненавидит то, что на нем было надето, ведь у него стянуло живот, словно там порхают бабочки. Он не знал почему, но не обращал на них внимания, списывая это все на голод. — Эй, разве ты не должен быть со своей семьёй или там..? Сегодня же выходные. — Взгляд Дадзая натолкнулся на голубые глаза, словно бушующий океан. На мгновение ему показалось, что он и сам утонул в нём. — Нет. Мне не нравится быть со своей семьёй, а моей семье не нравится быть со мной, так что это беспроигрышный вариант. — Чуя на мгновение нахмурился, а затем пожал плечами, возвращаясь к тому, с кем он переписывался, наверное, к отцу. — Почему ты не с отцом? — Потому что сегодня был единственный день, когда я смог переехать. Кроме того, мой папа подумал, что было бы неплохо, если бы я познакомился со своим тупым соседом по комнате. — Ой, Я так польщён! — Дадзай хихикнул и заворчал, не отрывая глаз от своего телефона, который вытащил только что. — Ты пишешь обо мне? — Нет! Дадзай ухмыльнулся. Как он и думал, Чуя писал о том насколько невыносим его сосед. В некотором смысле, ему даже приятно такого рода внимание. — Это твой папа? — Вот че ты такой любопытный, а? — Чуя наконец отложил телефон, глядя на брюнета. — Просто спрашиваю. — Дадзай откинул голову на подушку, вдыхая запах стирального порошка, который исходил от нее. Его подушка не пахла, как у Чуи, и в ней не было такого тепла. Обычно он не стирал постельное белье, потому что не имел ни малейшего представления о том, как обращаться со стиральными машинами, и обманывал одну из девушек или парней, с которыми флиртовал, чтобы те стирали их за него, но, возможно, теперь он сможет заставить Чую делать это. Думается, что у него может быть какой-нибудь секрет, который заставит его чувствовать себя не так уж и прекрасно. – Чем занимается твой отец? Чуя был не против этого вопроса. – Он преподаватель балета. – Ого, это интересно. Он ещё танцует? Он знаменит во Франции? – живо заинтересовался Дадзай. – Да, он танцевал. Не знаю, был ли он известен, но у него было много фотографий в газетах и ​​прочее. – ответил Чуя. – Почему он перестал танцевать? – Рыжий не хотел отвечать, не понимая, почему это Дадзай такой любопытный. Но в конце концов он всё-таки соизволил продолжить диалог. – Он получил травму во время выступления, в котором участвовал, поэтому больше не мог этим заниматься. – Дадзай кивнул, а Чуя снова взял телефон, отправляя сообщение. — Твой отец хороший хореограф? — Рыжий отвернулся от телефона и пожал плечами. – Наверное. Он научил меня нескольким вещам из этой сферы. Почему ты спрашиваешь, тебя интересует балет или как? – Нет, я просто думаю, что это интересно, вот и все.— Чуя издал короткий смешок. И Дадзай действительно был бы не против, слышать подобное постоянно. – Ну, я скажу ему, что мой тупой сосед по комнате хочет брать уроки балета.— Улыбка растянулась на лице рыжего, от чего что-то внутри груди Дадзая повисло тяжёлым грузом. Осаму видел как Чуя восхищался своим отцом, когда тот говорил о нем. Он видел счастье, которое тот чувствовал, говоря о нем. — О, я знал, что Чуя расскажет обо мне своему отцу! — драматично сказал Дадзай. Чуя цокнул языком, ещё раз взглянув на Дадзая. — Это плохо для тебя, тупица. А как насчёт твоей семьи, а? Раз уж ты так много хочешь узнать о моей. — Дадзай сел, скрестив ноги. Было бы справедливо, если бы он рассказал ему какую-то информацию о своей жизни, раз уж его сосед рассказал о своей. – Ну, на самом деле, мне особо нечего сказать. Я в не в слишком блестящих отношениях со своей семьёй. Я получаю хорошие оценки и веду себя хорошо, чтобы они с чистой совестью от меня отстали, и мне не нужно их видеть, вот и все... Чуя расхохотался над его ответом. – Хорошее поведение? Хах, да, так уж я и поверил. – он подошёл к своей кровати, снова лег на неё и повернул голову, чтобы посмотреть на Дадзая. Тому было чуждо наблюдать, как кто-то его возраста вступает с ним в разговор, кто-то его возраста, кто действительно казался заинтересованным в том, что Дадзай собирался сказать, несмотря на то, что его раздражало всё слетающее с его губ. – Я могу быть хорошим! – резко ахнул Дадзай. Чуя хихикнул в ответ на его слова, заставив Осаму рассмеяться в ответ. Давненько он не мог смеяться без того, чтобы кто-нибудь искренне пошутил над ним. Впервые он почувствовал себя ребенком, а не каким-то вундеркиндом, которого Мори взял под свое крыло. Не какой-то неуправляемый ребенок. Не какой-нибудь грустный ребенок, который не знает своего места в жизни. На этот раз он был счастлив, улыбался, смеялся над кем-то, кто выглядел оживленно. Кто заставил его чувствовать себя живым в ответ. – Боже, да ты тот ещё фрик. – гулко рассмеялся Чуя, и это был самый громкий смех, который Дадзай когда-либо слышал от человека. И только потом он понял, что Чуя умел смеяться. Это был смех человека, который всегда смеялся и всегда громко высказывал свое мнение. Дадзай даже ощутил лёгкий укол зависти, заставивший его хотеть того же, что есть у Чуи. Он хотел жить так же, как и этот рыжий парень. В животе у Дадзая происходило что-то странное, как стайка бабочек, летящих в темную бездонную яму зависти, но они не умрут там. Они будут становиться только сильнее и заметнее по мере того, как он будет проводить с ним больше времени. Это было странно. Парни проговорили весь день, играя в глупые игры друг с другом. Дадзай постоянно раздражал его, привыкая к его прикосновениям, когда он хватал его за воротник всякий раз, когда злился. Той ночью, Дадзай не спал, увидев, как ккрепко дремлет рыжий. Лунный свет падал на его лицо, его почти алые волосы смешивались с синим оттенком ночи. Это было оно. Это было то, что Дадзай хотел нарисовать. Но он не мог этого сделать. Он отказывался отвести взгляд от сопящего мальчишки, который тревожно метался на кровати. Это было настолько мерзкое зрелище, что Дадзай отказывался отводить взгляд, останавливая свое дыхание… —Такая жалость. —Затем Дадзай сонно прикрыл глаза, усталость охватила его тело, заставляя погрузиться в сон, думая об одном и только об одном — о Чуе.