Я положу свою голову на плаху к любви

      — Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит?       Который раз мысленно задаёт себе вопрос Миша. А и правда в какой? Второй? Третий? Пятнадцатый? Парень усмехается и роняет лицо в ладони, нет это число, кажется ещё вчера перевалило за миллиард. И это по подсчётам только за сегодня.       И может для кого-то это было бы важно, то сколько раз Миша задаёт этот вопрос, каждый раз словно отвешивая себе тяжёлую пощёчину. Может… Вот только смысла он давно уже в вопросе этом не видит. Не видит просто потому что задавая вопрос нормальные люди обычно ждут как минимум новой для себя информации. А он что? А он задаёт этот вопрос себе уже четко зная ответ. Он задаёт его скорее из привычки. Задаёт буд-то в надежде перестать получать от себя ответ в виде прописной истины, которая поселилась в нем и корнями проросла сквозь все тело, забираясь даже в органы.       — Я влюбился, — тихо, на грани слышимости, шепчет Миша себе в ладони и сквозь пальцы глазами ошалелыми смотрит, смотрит на отражение себя в зеркале, словно не видит, словно и не он это шептал только-что, а кто-то чужой с другой планеты, вне земное существо в его теле.       Даже ущипнуть себя хочется по больнее, в кровь разодрать руку даже для надёжности в надежде, что все это сон. Вот только Миша точно знает — не сон. Знает, что сейчас как дурак стоит закрыв глаза руками возле зеркала. Что у него в голове овсяная каша из мыслей и чувств вместо мозгов. Что каждый глоток воздуха отдается нестерпимым жжением в лёгких после которого и нового вздоха делать не хочется, никто бы не захотел, легче застрелиться чем терпеть такой.       А Миша терпит и терпит словно мазохист какой, делая один плавный вздох за другим, так и гоняет воздух в лёгких: каждый вдох — невыносимая боль, каждый выдох — секунда облегчения до новой боли.       Только не физической, а моральной. Моральной потому что Миша урод, конченый извращенец, ненормальный, неправильный. Потому что приговор уже вынесен, а сам Миша на коленях стоит упираясь подбородком в тёмное от крови дерево и осталось только крикнуть: «Голову с плеч!». И она покатится прямиком к ногам палача.       — Все норм?       Миша вздрагивает отвлекаясь от своих мыслей на звучащий за спиной немного обеспокоенный голос Андрея.       «А вот и виновник торжества»: проскакивает мысль в голове у брюнета. Внутри бушуют адские котлы. Кто там говорил про беса и ангела на плечах, Миша хочет ему переебать да посильнее, потому что, то что сейчас творится у него это тысяча адских генералов нашептывающие самые омерзительные вещи на свете против его одного пытающегося сохранить здравомыслие.       Мерзко, тяжело, душно и тысячи голосов наперебой твердящие об одном и том же: «Возьми, забери, проникни глубже, признайся, стань одним целым». Так хочется в голос кричать срывая связки, чтобы все они заткнулись.       Миша отнимает руки от лица и смотри в зеркало на андреево отражение очень внимательным взглядом, прежде чем ответить.       — Норм, просто голова побаливает, может из-за погоды…       Ответ выходит несколько более измученным, чем ожидалось, да и врать Миша не умеет, он никогда гипертоником не был, а уж тем более никогда раньше на погоду не жаловаться.       — Может таблетку? Миша почти стонет от досады. Видимо именно сегодня Андрей решил быть настойчивым, а ещё немного тупым. Хотя вспоминая сколько они вчера пили можно было бы его простить. Только вот вся группа пила в честь хорошо отыгранного концерта, а Миша пил, что бы перестать чувствовать. Хотя бы на один вечер.       — Убейте меня… , — шёпот сам срывается с гуд быстрее, чем Миша успевает это осознать. Сразу хочется заткнуть себе рот руками, а лучше зашить его. Ржавой и тупой иглой. Медленно протыкая кожу, что бы было больнее, что бы точно умереть от заражения. Только так и никаких поблажек, с ним можно только так…       — Гаврил, так плохо? — Андрей обеспокоенно тянет руку в сторону Миши. Он накрывает ею плече друга и заглядывает в самые глаза, словно ища ответа в них. Искреннее, чистое и бескорыстное беспокойство человека о своём друге.       А у Миши кожа под андреевой ладонью плавится и пузыриться, шипит и шкварчит словно кусок мяса над костром. И парень почти ловит от этого мазохистический кайф. Ловил бы если бы не был в панике от прткосновения.       Миша морщится и стряхивает руку, чуть резче и с большей неприязнью чем хотелось. Губы поджимаются.       — Что я сделал не так?       Губы Андрея тоже поджимаются, а брови изламываются. Миша знает, что Андрей не обижен на это, но ему хочется что бы Андрей обижался. Миша знает, что Андрей не злиться, но ему хочется, что бы злился. Чтобы ненавидел. Ненавидел всем своим большим и добрым, наивным сердцем. Ненавидел до дрожи пальцев и сломанных мишиных костей. Так было бы легче. Было бы легче задушить в себе любовь и обожание, навсегда задушить часть себя. Затоптать свою любовь, выпотрошить и уронить в грязь, зарыть в мешке где-то под землёй. Далеко в лесу.       Но нет парень смотрит на Мишу с непониманием и беспокойством, оставляя ему только ломать себя и собирать заново.       — Прости, — давит из себя брюнет одно единственное слово, оседая на стоящую рядом кровать. Он не может… Не может заставить себя оттолкнуть, послать, обидеть. Внутри всё трескается, а легионы чертей пляшут на битом стекле пачкая своей порочной кровью каждый сантиметр души.       Лицо Миша снова прячет в ладонях, а спина его горбится под тяжестью груза, который он на себя взял.       — Мишань, ты только скажи в чем дело и мы разберёмся. Молча сложнее, — Андрей пытается достучаться до друга. Он обходит кровать и садится на корточки прямо напротив сгорбленный фигуры. Миша смотрится так, словно пытается стать меньше. Словно пытается слиться с окружением, а потом и вовсе исчезнуть.       И Андрею это чувство безысходности и невозможности помочь давит на горло похуже армейских берц. А он имел опыт в такой драке, когда чужая нога, обутая в тяжёлые берцы наступает на самое горло. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, только и остаётся, что беспомощно открывать рот и пытаться сбросить чужую ногу.       — Что бы там ни было, давай хотя бы попробуем, — Андрей аккуратно обхватывает запястья друга и медленно тянет их вниз заставляя того открыть лицо.       Миша тяжело сглатывает, но позволяет другу тянуть его руки. Так мягко и аккуратно. Миша почти скулить от того насколько ему больно от такого простого движения. Куда ему разбиваться? Он и так уже разбит. Что там говорит Андро, рассказать? Да Андрей же при первом же слове переебет Мишу. Он не питает иллюзий по этому поводу. Геев в их обществе как минимум не любят, а как максимум, только год назад отменили статью за гомосексуальные отношения.       Миша сжимает зубы.       — Ты уверен, что хочешь, — главное не смотреть в глаза. А лучше и вовсе не смотреть.       — Миша, блядь, мы уже столько пропахали вместе. Ты думаешь, что я тебе с какой-то сраной проблемой не помогу? — Андрей добродушно улыбается. Так открыто и так красиво, что хочется остаться в этом самом моменте. Не идти дальше, отшутиться и забыть. А на утро снова исподтишка наблюдать за такими улыбками друга. Слушать его голос, спорить по поводу песен…       Но нет. Миша уже не готов отступать. Он будет плясать на осколках своей любви и давиться дымом от сожженых мостов, но раскажет. Плевать, абсолютно.       — Ты мне нравишься, Андро… Я тебя люблю, как мужчину, — «так как нельзя любить»: рвется с губ, но эти слова остаются только в голове. Оседают горечью на языке, но не слетают во всеуслышание. Теперь руки Андрея, что обвивают запястья кажутся кандалами. Голова давно на плахе, он ждёт свой приговор.